Водный барон. Том 1

Глава 12

Немного поспав, я отправился из монастыря домой.

Небо на востоке светлело — рассвет был близко.

Я шёл по тропе от монастыря к Слободе — медленно, с трудом. Тело ныло. Руки дрожали. Голова пульсировала тупой болью.

Но я шёл.

Потому что должен был вернуться. К матери. Домой.

Изба встретила меня тишиной.

Я толкнул дверь — тихо, осторожно.

Внутри горела лучина — тусклая, почти догоревшая.

Мать сидела на лавке у окна — неподвижная, укутанная в платок.

Услышала скрип двери, повернулась.

— Мирон?

Голос был тихим, но я слышал в нём облегчение.

Я вошёл, закрыл за собой дверь.

— Я, мама.

Она встала, подошла — быстро, почти бегом — и обняла меня.

Крепко. Долго. Молча.

Я стоял, обнимая её в ответ, чувствуя, как дрожат её руки.

— Я думала… — начала она, потом замолчала. — Я думала, ты не вернёшься.

— Вернулся, — ответил я просто.

Она отстранилась, посмотрела мне в лицо — долго, внимательно.

Потом увидела синяки на руках, ссадины на шее, усталость в глазах.

— Что случилось? — спросила она тихо.

Я прошёл к столу, сел на лавку — тяжело, с трудом.

— Долгая история, мама. Но главное… — я притаил дыхание — … долг закрыт.

— Долг был три рубля серебром. Я заработал один с половиной и полтора у меня было. Три отдал Касьяну. Публично. При свидетелях.

Она медленно ссыпала монеты обратно в мешочек.

— Ты заработал рубль с половиной серебром… — повторила она тихо. — За одну ночь?

— За одну ночь, — подтвердил я. — Я поймал царь-рыбу. Осетра. Плюс крупных лещей. Плюс мелочь.

Мать молчала — долго.

Потом тихо:

— Касьян… как он?

Я усмехнулся — устало, без радости:

— Униженный. Злой. Приплыл в монастырь забрать весь улов — четыре с половиной рублей серебром. А получил только три — за долг. При всех. На глазах у стражников, монахов, свидетелей.

Пауза.

— Он не простит.

Мать кивнула медленно:

— Знаю. Но хотя бы ты свободен. По закону. Он не может требовать с тебя ничего.

— Пока, — ответил я. — Пока не найдёт новый способ.

Мы сидели молча.

Лучина догорала. Тени дрожали на стенах.

Я смотрел в окно — на темноту, на реку, скрытую за домами.

Думал.

«Вода. Всё дело в воде. Касьян контролирует лучшие рыбные места. Авиновы контролируют ещё больше. Перекат. Зубец. Лещовая яма».

«Всё — их вода. Их земля. Их власть».

Я повернулся к матери:

— Мама. Вода Авиновых… где она начинается?

Мать подняла голову, посмотрела на меня удивлённо:

— Зачем тебе это?

— Просто скажи, — попросил я. — Где начинается? Где заканчивается?

Мать помолчала.

— Их вода начинается от монастырских вод. Там, где монастырский берег заканчивается. Красная вешка.

Я кивнул:

— Знаю. А где заканчивается?

Мать задумалась:

— Дальше вниз по течению. Километра на два. Может, три. До устья Малой Речки. Там начинается вода других — купцов, бояр. Но никто не ловит там. Плохое место. Мелко. Камни.

Я слушал внимательно.

«От монастыря до устья Малой Речки. Два-три километра. Это большая территория. Перекат, Зубец, яма — всё внутри».

— А раньше? — спросил я тихо. — Их вода всегда была такой большой?

Мать замолчала.

Долго. Слишком долго.

Я посмотрел на неё — внимательно.

Она сидела, глядя в стол, не поднимая головы.

Потом медленно покачала головой:

— Нет. Раньше их вода была меньше. Намного меньше. Начиналась на середине Переката. Не от монастыря.

Я выпрямился:

— Откуда ты знаешь?

Мать подняла голову, посмотрела мне в глаза.

В её взгляде была боль. Старая. Глубокая.

— Потому что земля от монастыря до Переката… — Она замолчала, сглотнула. — … была нашей.

Тишина.

Я смотрел на мать, не веря.

— Что?

Мать выдохнула — долго, тяжело.

Потом начала говорить — медленно, как будто каждое слово давалось ей с трудом:

— Твой отец… был из рода Заречных. Боярский род. Небогатый, но титулованный. У его отца — твоего деда — были земли. Небольшие. Вдоль реки. От монастыря до Переката. И вода. Хорошая вода. С рыбой.

Она замолчала, глядя в стол.

— Но твой дед умер. Оставил всё твоему отцу. А отец… он был молодой. Удалой, лихая головушка. Хотел больше. Хотел разбогатеть.

Пауза.

— Он решил торговать солью. Большой партией. С севера. Это были хорошие деньги. Очень хорошие. Но у него не было денег на партию. Он пошёл к Савве Авинову, отцу Касьяна. Попросил серебра в долг.

Я слушал, не дыша.

— Савва дал. Но под залог. Земли. Воды. Если отец не вернёт деньги в срок — всё перейдёт Авиновым.

Мать замолчала.

Я ждал.

— Отец купил соль. Нанял подводы. Караван. Охрану. Всё было готово. Груз должен был пройти через реку, потом вниз по тракту, в город. Продать там. Вернуть долг. И остаться с прибылью.

Пауза. Долгая.

— Но… в дороге напали разбойники.

Я замер.

Речные разбойники. Банды, грабящие караваны, лодки, купцов.

— Они напали ночью, — продолжала мать тихо. — На переправе. Убили половину охраны. Ранили остальных. Потопили груз. Всю соль. В реку.

Её голос дрожал:

— Твой отец пытался остановить их. Дрался. Был ранен. Тяжело. В грудь. Остался жив, но рана не заживала. Гноилась. Два года он прожил. Кашлял кровью. Слабел. И умер.

Тишина.

Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Отец. Мой отец. Я не помню его. Только обрывки — голос, запах, большие руки. Не помню, как он был ранен и болел, хотя умер он не так давно. Видимо, частичная амнезия после удара по голове.

Мать продолжала:

— Груз потоплен. Денег нет. Срок долга истёк. Савва Авинов пришёл. Забрал наши земли. Воды. Всё. В счёт долга. По закону. С печатями. С бумагами.

Пауза.

— Нам оставил только эту избу. Из милости. Сказал: «Вдова с ребёнком. Куда им идти?»

Она посмотрела на меня:

— Мы остались. Я работала. Шила, пряла, помогала соседям. Ты ловил рыбу. На чужой воде. На воде, которая когда-то была нашей.

Я молчал.

Внутри всё кипело — ярость, боль, понимание.

«Авиновы. Савва Авинов. Он забрал нашу землю. Нашу воду. Наше наследие».

«И теперь его сын, Касьян, приказчик. Хозяин. Он собирает подати. Контролирует воду. Унижает, давит, душит».

«На нашей земле».

— Почему ты не сказала мне раньше? — спросил я тихо.

Мать опустила голову:

— Потому что это ничего не меняло. Ты был ребёнком. Потом подростком. Потом — рыбаком. Нищим. С долгами. Что толку знать, что когда-то у нас было больше? Это только причиняло бы боль.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза:

— А теперь?

Я смотрел на неё долго.

Потом медленно кивнул:

— Теперь я должен знать. Потому что теперь я могу что-то сделать.

— Что? — спросила она тихо. — Что ты можешь сделать, Мирон? Ты один. Они — богаты, влиятельны. Савва Авинов — боярин. Касьян — его сын, приказчик. У них люди, стражники, связи. А у тебя?

Я посмотрел на свои руки — в мозолях, ссадинах, синяках.

— У меня есть Дар, — ответил я тихо. — Я могу видеть рыбу. Ловить там, где другие не могут. Я заработал одиннадцать с половиной серебром за одну ночь. Это больше, чем зарабатывают за полгода.

Пауза.

— У меня есть союз с Серапионом. Доступ к монастырской воде. Защита.

Я посмотрел на мать:

— И теперь я знаю правду. Знаю, кто мой настоящий враг. Не Касьян. Касьян — только инструмент. Главный враг — Савва. И я верну то, что он забрал.

Мать смотрела на меня — долго.

Потом медленно покачала головой:

— Это безумие, Мирон.

— Может быть, — ответил я. — Но я попытаюсь.

Мы сидели молча.

Лучина догорела совсем. Изба погрузилась в темноту.

За окном начинало светлеть — серый, холодный рассвет.

Я встал:

— Мне нужно спать. Завтра новый день. Новая работа.

Мать кивнула:

— Иди. Отдыхай.

Я пошёл к своей лежанке, лёг — не раздеваясь.

Тело мгновенно отключилось.

Но перед тем как провалиться в сон, я подумал:

«Граница. Где точно заканчивается вода Авиновых? Где начинается нейтральная зона?»

«Мать сказала — устье Малой Речки. Но это слова. Мне нужны детали. Точные. Чёткие».

«Потому что если есть нейтральная зона… там можно ловить. Легально. Без разрешения».

«И если там есть рыба…»

Я закрыл глаза.

«Война только начинается».

И провалился в темноту.

Я проснулся от света.

Яркого, резкого, бьющего в глаза.

Открыл глаза. За окном было утро — позднее, солнечное.

Я проспал половину дня.

Сел на лежанке, потирая лицо. Голова болела — тупо, глухо. Тело ныло. Но это была уже не та боль, что после использования Дара. Это была просто усталость.

Обычная. Человеческая.

Мать стояла у печи, помешивая что-то в котле.

Услышала, что я проснулся, обернулась:

— Наконец-то. Я думала, ты проспишь до вечера.

Я встал, подошёл к рукомойнику, плеснул холодной водой в лицо.

Помогло. Голова прояснилась.

Мать налила мне похлёбки в миску, подала краюху хлеба:

— Ешь. Тебе нужны силы.

Я сел за стол, начал есть — медленно, методично.

Мать села напротив, смотрела на меня молча.

Потом тихо спросила:

— Ты правда собираешься попытаться вернуть наши земли?

Я поднял голову, посмотрел на неё:

— Да.

— Как?

— Не знаю пока, — ответил я честно. — Но я начну с малого. Научусь ловить больше. Заработаю больше. Накоплю серебра. Узнаю, как работают земельные споры. Найду слабое место Авиновых.

Пауза.

— Это займёт время. Может быть, годы. Но я попытаюсь.

Мать кивнула медленно:

— Хорошо. Только… будь осторожен. Савва Авинов — не Касьян. Он старый, умный, хитрый. Он не будет кричать и угрожать. Он будет действовать тихо. Через подставных людей. Через закон. Через деньги.

Я кивнул:

— Понимаю.

Доел похлёбку, встал.

— Мне нужно идти. В монастырь. Работать. У меня там снасти, лодка. И Егорка ждёт.

Мать кивнула:

— Иди. Возвращайся к вечеру.

Я оделся, взял мешок с принадлежностями, вышел.

Дорога к монастырю заняла полчаса.

Солнце стояло высоко. Выпало немного снега. Он подтаял на тропе, стал рыхлым, мокрым. Под ногами хлюпало.

Я шёл, думая о вчерашнем разговоре.

«Земли Авиновых. От монастыря до устья Малой Речки. Два-три километра. Это огромная территория».

«А раньше половина этой территории была нашей».

«Отец заложил её под соль. Разбойники потопили груз. Савва забрал земли».

«Вопрос — законно ли? Были ли все бумаги в порядке? Мог ли отец оспорить конфискацию?»

«Не знаю. Но узнаю».

Монастырские ворота показались впереди.

У ворот сидел на лавке Егорка — грыз яблоко, болтал ногами.

Увидел меня, вскочил:

— Мирон! Наконец-то! Я уже думал, ты не придёшь!

Я усмехнулся:

— Проспал. Устал.

Егорка кивнул понимающе:

— Ещё бы. После такой ночи… — Он осмотрел меня с ног до головы. — Ты хоть живым выглядишь. Не как вчера.

— Спасибо на добром слове, — сухо ответил я.

Мы прошли через ворота к причалу.

Монастырский челн стоял у края — уже готовый. Снасти лежали внутри — аккуратно свёрнутые, просушенные.

Панкрат стоял рядом, проверял весла.

Увидел нас, кивнул:

— Мирон, Егор! Серапион велел передать — работайте аккуратно. Не перенапрягайтесь. Вчера вы уже доказали, что умеете ловить. Сегодня — просто хороший улов. Без геройств.

Я кивнул:

— Понял. Не волнуйся. Сегодня нам не нужен «Царь». Нам нужен быстрый улов. Небольшой, но приличный.

Панкрат хлопнул меня по плечу:

— Вот и правильно. Удачи.

Мы залезли в челн, оттолкнулись от берега.

Егорка греб — мерно, уверенно. Я сидел на носу, глядя на воду.

Течение несло нас вниз — мягко, неторопливо.

Слева был монастырский берег — тёмный, заснеженный, с высокими соснами.

Справа — земли Авиновых.

Я смотрел направо, рассматривая.

Берег там был другим.

Ровный. Ухоженный. С причалами, складами, сараями. Выше, на холме, виднелась усадьба — большая, добротная, с высоким забором.

А дальше — лес.

Огромный. Густой. Тёмно-зелёный.

Строевой лес. Сосны, ели — высокие, ровные, толстые.

Я смотрел на лес, и что-то внутри сжималось.

«Богатство. Каждое дерево — это серебро. Доски, брёвна, смола. Всё можно продать. А леса там — на километры».

Егорка заметил мой взгляд, посмотрел в ту же сторону:

— Вотчина Авиновых, — сказал он. — Видишь лес? Туда даже за хворостом нельзя. Стража ходит. Если поймают — рубят руки. Или бьют так, что не встанешь.

Он помолчал, потом добавил:

— Говорят, Савва Авинов каждое дерево знает. Каждую тропинку. Если хоть одно дерево срубят без разрешения — найдёт виновного. Всегда находит.

Я смотрел на лес — долго, молча.

Потом тихо, почти про себя:

— А ведь эти земли… раньше были нашими.

Егорка замер. Весло застыло в воде.

Он повернулся ко мне — резко, с округлившимися глазами:

— Что⁈

Я посмотрел на него, потом снова на лес:

— Эти земли. От монастыря до Переката. Раньше они были нашими. Моего отца. Моего деда.

Егорка открыл рот, закрыл, открыл снова:

— Как… как это «были вашими»? Ты из рода Заречных? Боярин⁈

Я кивнул:

— Формально — да. Титул ещё есть. У матери. У меня. Но земель нет. Денег нет. Только имя.

Егорка смотрел на меня — ошарашенно, не веря.

— Но… как? Почему?

Я рассказал — коротко, без деталей.

Отец. Залог. Соль. Разбойники. Груз на дне. Смерть отца. Потеря земель.

Егорка слушал молча — с открытым ртом, не моргая.

Когда я закончил, он медленно выдохнул:

— Твою ж мать… — прошептал он. — Значит, Авиновы… они забрали твои земли? Всё?

— Да, — ответил я просто.

— И ты… что теперь? Будешь пытаться их вернуть?

Я посмотрел на лес на том берегу — на высокие сосны, на усадьбу, на богатство.

— Да, — сказал я тихо. — Попытаюсь.

Егорка молчал — долго.

Потом кивнул медленно:

— Ладно. Я с тобой. Чем могу — помогу.

Я посмотрел на него, усмехнулся:

— Спасибо, Егор. Но это моя война. Не твоя.

— Плевать, — Егорка пожал плечами. — Ты меня взял в работу, когда никто не брал. Делишься уловом. Учишь. Это больше, чем делали мои родители. Так что — я с тобой.

Я кивнул, не зная, что ответить.

«Верность. Редкая вещь. Ценная».

Мы плыли дальше — молча, каждый думая о своём.

Лес Авиновых остался позади. Впереди показалась нейтральная вода — та самая, где кончалась вотчина Авиновых и начиналась ничья земля.

Я смотрел вперёд, прикидывая.

«Здесь. Здесь мы будем ловить. На нейтральной воде. Легально. Без разрешений».

«Если повезёт — найдём хорошее место. Если нет — хотя бы что-то поймаем».

Мы добрались до устья Малой Речки.

Маленькая речушка впадала в большую реку справа — тихая, почти незаметная. Берега заросли камышом, ивняком.

— Здесь, — сказал я. — Это нейтральная зона. Здесь никто не владеет водой.

Егорка кивнул, причалил к берегу.

Мы вытащили сеть, начали готовить её к постановке.

Я осмотрелся — внимательно, оценивающе.

«Место не лучшее. Мелко. Много коряг. Но… может быть, под берегом есть яма. Или под корягами стоит рыба».

Я прикрыл глаза на секунду, прислушиваясь к воде.

«Водослух. Дар. Не использовать полностью — только чуть-чуть. Послушать. Почувствовать».

Я услышал тихое жужжание в ушах. Прохладу на коже. Давление в висках — лёгкое, терпимое.

И увидел — смутно, неясно — золотистые точки в воде. Под берегом. Не много. Не царь-рыба. Но что-то есть.

Я открыл глаза:

— Под берегом. Там рыба. Небольшая, но есть.

Егорка кивнул, не задавая вопросов.

«Он привык. Он знает, что я чувствую рыбу. Не понимает как, но доверяет».

Мы поставили сеть — аккуратно, под самым берегом, между корягами.

Потом отошли на несколько метров, сели в челн, ждали.

Час прошёл. Два.

Солнце начало клониться к западу.

— Проверяем? — спросил Егорка.

Я кивнул.

Мы подплыли, начали вытаскивать сеть.

Рыба была.

Не много. Не крупная. Но была.

Плотва — десяток штук. Окуни — пять. Подлещики — три.

Мелочь. Но свежая. Добротная.

Я осмотрел улов, кивнул удовлетворённо:

— Хорошо. Для быстрой ловли — отлично. Грузим.

Мы сложили рыбу в корзину, загрузили в челн, поплыли обратно.

Монастырский причал встретил нас пустотой.

Только Агапит стоял у весов, ждал.

Увидел нас, кивнул:

— Мирон, Егор. Что привезли?

Мы выгрузили корзину, показали улов.

Агапит осмотрел — быстро, профессионально.

— Мелочь, — сказал он. — Добротная, но мелкая. — Он взвесил на весах, посчитал на пальцах. — На три рубля серебром потянет. Не больше.

Я кивнул:

— Хорошо. Делим по нашему договору.

Агапит протянул мне одну серебряную монету. Я положил ее в карман.

Одна плюс полторы, что остались от вчерашнего, итого — два с половиной рубля.

Немного. Но это начало.

Егорка получил свою долю — несколько медяков. Сунул в карман, довольный.

Агапит хлопнул меня по плечу:

— Хорошая работа. Дело спорится, так держать. Серапион доволен.

Я молча кивнул.

Мы с Егоркой пошли к воротам.

У ворот Егорка остановился, посмотрел на меня:

— Мирон. То, что ты сказал… про земли… Ты правда попытаешься их вернуть?

Я долго смотрел на него, потом кивнул:

— Попытаюсь. Но это будет нескоро. Очень нескоро. Может, пройдут годы.

Егорка кивнул медленно:

— Я понял. Но если что — я с тобой. Помни.

Он ушёл, помахав на прощание.

Я стоял у ворот, глядя на дорогу, ведущую обратно в Слободу.

Потом повернулся, посмотрел в сторону реки — туда, где за поворотом скрывались земли Авиновых.

Леса. Вода. Богатство.

Когда-то всё это было нашим.

И я верну это. Не знаю как. Не знаю когда. Но верну.

Я развернулся и пошёл домой.

Серапион ждал нас в своей келье.

Когда мы вошли — я, Егорка и Агапит — я сразу понял, что что-то не так.

Серапион сидел за своим столом — неподвижно, как статуя. Руки сжаты в кулаки. Лицо мрачное, жёсткое.

На столе перед ним лежал свиток — развёрнутый, с печатями, с красными лентами.

Официальный документ.

Серапион посмотрел на нас — долго, молча.

Потом медленно:

— Садитесь.

Мы сели на лавку напротив.

Я смотрел на свиток, чувствуя, как внутри всё сжимается.

«Печати. Ленты. Касьян. Это от него».

Серапион взял свиток, поднял его так, чтобы мы видели.

— Касьян терпеть не стал, — сказал он тихо, но в голосе звучала ярость. — Только что с Торга прибегал купец. Принёс это.

Он бросил свиток на стол — резко, как удар.

— Новый указ. «Указ о татьстве». Издан сегодня утром. Вступает в силу немедленно.

Пауза.

Я смотрел на свиток, не дыша.

— Что в нём? — спросил я тихо.

Серапион посмотрел мне в глаза — долго, тяжело.

Потом медленно, чётко, как будто выбивая каждое слово молотом:

— Любой купец, что берёт товар с монастырского причала, отныне платит пошлину. Пять рублей серебром с бочки.

Тишина.

Долгая. Звенящая.

Я смотрел на Серапиона, не веря.

— Пять рублей… с бочки? — повторил я медленно.

— Да, — кивнул Серапион. — Пять серебром. С каждой бочки солёной рыбы.

Он постучал пальцем по столу — резко, гневно:

— Бочка солёной рыбы стоит четыре рубля. Налог — пять! Он убил мой сбыт!

Я медленно откинулся на спинку лавки, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

«Пять серебром за бочку, которая стоит четыре. Это… это безумие. Никто не будет покупать. Никто не будет платить больше, чем стоит товар».

«Касьян не пытается заработать. Он пытается уничтожить монастырский сбыт. Перекрыть нам выход к купцам».

Егорка рядом со мной прошептал:

— Он… он может так делать? Просто взять и ввести налог?

Серапион усмехнулся — горько, без радости:

— Может. Он приказчик. У него есть полномочия вводить «меры против татьства и провоза тайного». По форме этот указ законен.

Пауза.

— Но по сути это не налог. Это удавка. Он убивает нашу торговлю.

Я смотрел на свиток, думая — быстро, лихорадочно.

«Купцы не будут покупать у нас. Слишком дорого. Они пойдут к другим поставщикам — к тем, кто платит обычную пошлину. Или к тем, кто ловит на воде Касьяна и не платит ничего».

«Монастырь останется без сбыта. Без дохода. Мы будем ловить рыбу, солить её, а продать не сможем».

«Рыба испортится. Деньги потеряны. Работа впустую».

Агапит стоял у стены, глядя на свиток с ненавистью:

— Ирод, — выдохнул он тихо, — злыдень. Он знает, что монастырь живёт с рыбного промысла. Без сбыта нам конец.

Серапион кивнул медленно:

— Да. Он знает. Поэтому и ударил туда.

Он встал, подошёл к окну, смотрел на реку — долго, молча.

Потом повернулся к нам:

— У нас есть запас. Три бочки уже засолены. Ещё две солятся. Если мы их не продадим в течение недели, они испортятся. Пять бочек — это двадцать рублей серебром, месячный доход монастыря.

Пауза. Тяжёлая.

— Если мы потеряем эти деньги… — он не закончил.

Я понял без слов.

«Монастырь небогат. Они живут с земли, с промыслов, с пожертвований. Потерять двадцать рублей серебром — это катастрофа. Это голодная зима. Это долги».

Я подошёл к столу, взял свиток и начал читать.

Текст был простым, чётким, официальным:

Указ о татьстве и провозе тайном

От имени приказчика Касьяна Саввича Авинова.

В целях пресечения татьства, провоза тайного и незаконной торговли с сего дня вводится следующая мера:

Любой купец, приобретающий товар (рыбу, соль, лес, зерно) с причалов и складов, находящихся вне владений Авиновых, обязан уплатить пошлину в размере пяти серебром за каждую бочку товара.

Пошлина взимается при въезде на торг. Без уплаты пошлины товар отбирается в казну.

Указ вступает в силу немедленно.

Печать приказчика.

Я отложил свиток, посмотрел на Серапиона:

— Он указал «вне владений Авиновых». Это значит, что налог касается только тех, кто покупает не у них. Монастыря. Мелких ловцов. Всех остальных.

Серапион кивнул:

— Да. Он давит всех соперников, оставляет только себя.

Я смотрел на свиток, чувствуя, как внутри нарастает ярость.

«Он ударил по мне. Не напрямую. Не открыто. Но ударил. Через монастырь. Через Серапиона».

«Я закрыл долг. Унизил его. Он не может трогать меня напрямую. Но он может уничтожить мой сбыт. Мой доход. Мою работу».

«Умно. Подло. Эффективно».

Я повернулся к Серапиону:

— Можно оспорить указ?

Серапион покачал головой:

— Нет. Он приказчик. У него есть полномочия. Формально указ законен. Я могу жаловаться его отцу — Савве. Или князю. Но это займёт недели, может быть, месяцы. А рыба испортится через неделю.

Пауза.

— Я уже отправил письмо Савве. Но ответа не будет быстро. Он далеко. В своём имении. В городе.

Я кивнул медленно, понимая.

«Времени нет. Нужно действовать сейчас. Быстро».

Егорка встал, подошёл к столу:

— А если… а если продать рыбу не на торге? Напрямую? Кому-то, кто не пойдёт через торг?

Серапион посмотрел на него:

— Кому? Все крупные купцы работают через торг. Там удобно, безопасно, законно. Никто не будет покупать напрямую, в обход. Слишком рискованно.

Агапит хмыкнул:

— Да и Касьян узнает. У него глаза везде. Если кто-то будет торговать в обход — он найдёт, накажет.

Я смотрел на свиток, думая.

«Торг блокирован. Прямая продажа — рискованна. Что остаётся?»

«Другие города? Другие рынки? Но это далеко. Транспорт дорогой. Время — неделя».

«Можно попытаться договориться с кем-то из мелких торговцев. Тех, кто покупает товар не на торге, а на чёрном рынке. Но они дадут меньше денег. Намного меньше».

Я повернулся к Серапиону:

— Сколько бочек у нас?

— Пять, — ответил Серапион. — Три готовы. Две будут готовы через два дня.

— Если продать их по сниженной цене — через мелких перекупщиков, напрямую, без торга — сколько мы получим?

Серапион задумался:

— Обычная цена — четыре рубля серебром за бочку. Итого двадцать рублей за пять бочек. Но перекупщики дадут меньше. Два, может быть, два с половиной за бочку. Итого… десять-двенадцать серебром за всё.

Пауза.

— Это половина. Или меньше.

Я кивнул:

— Но это лучше, чем ничего. Если рыба испортится — мы ничего не получим.

Серапион смотрел на меня — долго.

Потом медленно кивнул:

— Да. Это правда. — Он выдохнул. — Хорошо. Агапит, найди перекупщиков. Тех, кто покупает в обход торга. Скажи — продаём пять бочек. Срочно. По два с половиной рубля за штуку. Быстро. До конца недели.

Агапит кивнул:

— Понял. Сделаю.

Он вышел — быстро, решительно.

Серапион сел обратно за стол, потёр лицо руками.

— Касьян умён, — сказал он тихо. — Он знает, что я не могу ответить силой. Монастырь не воюет. Мы можем только жаловаться, писать письма, ждать. А он действует быстро. Жёстко. Наверняка.

Пауза.

— Он тебя ненавидит, Мирон. И меня — за то, что я тебе помогаю. Этот указ — первый удар. Но не последний.

Я кивнул медленно:

— Знаю. Он будет продолжать.

— Что ты будешь делать? — спросил Серапион.

Я посмотрел на свиток — на печати, на красные ленты, на чёткий текст.

— Буду ловить, — ответил я просто. — Буду искать другие способы продавать. Буду копить деньги. Буду учиться.

Пауза.

— И буду ждать, когда Касьян оступится.

Серапион усмехнулся — устало:

— А если не оступится?

Я посмотрел ему в глаза:

— Тогда я сам устрою так, что он оступится.

Серапион смотрел на меня — долго.

Потом медленно кивнул:

— Хорошо. Тогда работай. Лови. Приносишь рыбу — я найду, как её продать. Даже через перекупщиков. Даже за половину цены. Но мы не остановимся.

Я встал, поклонился:

— Спасибо, отец.

Серапион кивнул:

— Иди. Отдыхай. Завтра снова на воду.

Мы с Егоркой вышли из кельи.

В коридоре Егорка остановился, посмотрел на меня:

— Мирон… это только начало, да? Касьян будет бить ещё и ещё.

Я кивнул:

— Да. Он не остановится, пока не уничтожит нас. Или пока мы не уничтожим его.

Егорка замолчал, обдумывая.

Потом тихо:

— А мы сможем? Уничтожить его?

Я посмотрел в окно — на реку, на дальний берег, где скрывались земли Авиновых.

— Не знаю, — ответил я честно. — Но я попытаюсь.

Мы вышли из монастыря — молча, каждый думая о своём.

Солнце клонилось к горизонту. Тени становились длинными.

Я шёл по тропе домой, думая о свитке, о налоге, о Касьяне.

«Пять рублей серебром за бочку. Это не налог. Это война. Экономическая война».

«Он бьёт по моему доходу. По доходу монастыря. Пытается задушить меня деньгами».

«Но я не сдамся. Я найду способ. Другой рынок. Другой путь. Другую стратегию».

«Потому что у меня нет выбора».

«Если я сдамся — я потеряю всё. Снова. Как мой отец».

«Но я — не мой отец. Я не сдамся».

Я сжал кулаки и пошёл дальше.

Ночью на лежанке я глядел в потолок и думал, перебирал варианты.

Продавать в других городах? Далеко. Дорого. Рискованно.

Продавать напрямую, без бочек? Свежую рыбу? Но свежая хранится три дня максимум. Не успеем довезти до крупных покупателей.

Продавать дешевле? Серапион уже пошёл на это. Продаёт перекупщикам за половину цены. Но это убыток. Временное решение.

Нужно что-то другое. Что-то, что изменит экономику. Увеличит ценность товара. Сделает налог незначительным.

И тут меня осенило.

Я сел на лежанке — резко, как от удара.

Ценность. Налог пять рублей серебром на бочку стоимостью четыре — это катастрофа. Но если бочка стоит тридцать серебром? Тогда налог пять — это всего шестая часть. Терпимо'.

«Как сделать, чтобы бочка рыбы стоила тридцать рублей серебром?»

И я вспомнил.

Старик Игнат. Сосед. Охотник. Он коптил дичь — в специальной коптильне, на горячем дыму. Мясо получалось ароматным, нежным, хранилось месяцами.

Копчение. Горячий дым.

Копчёная рыба стоит в разы дороже солёной. Она деликатес. Её покупают богачи, бояре, купцы. На пиры, на застолья.

Если мы будем коптить рыбу… бочка копчёной рыбы может стоить двадцать, тридцать, может быть, сорок серебром. В зависимости от сорта, размера, качества.

Налог пять серебром на бочку стоимостью тридцать — это ничто. Покупатели заплатят.

Я быстро оделся и вышел из избы.

Рассвет только начинался. Небо на востоке светлело — серое, холодное.

Я шёл к монастырю — быстро, почти бегом.

Серапион был в своей келье — разбирал бумаги за столом.

Увидев меня, удивился:

— Мирон? Так рано? Что случилось?

Я вошёл, закрыл за собой дверь.

— У меня есть решение, — сказал я без предисловий. — Касьян обложил налогом бочку. Пять рублей за штуку. Солёная рыба стоит четыре — это убыток. Но если товар в бочке будет стоить тридцать серебром?

Серапион выпрямился, смотря на меня внимательно:

— Как?

Я подошёл к столу:

— Мы будем коптить. Горячим дымом. Копчёная рыба стоит в разы дороже солёной. Деликатес. Её покупают богачи. Бочка копчёной рыбы — лещи, окуни, осётр — может стоить двадцать, тридцать, сорок серебром. Налог пять серебром на такую бочку — это терпимо. Покупатели заплатят.

Серапион молчал — долго, обдумывая.

Потом медленно:

— Копчение. — Он постучал пальцем по столу. — Это… интересно. Но у нас нет коптильни. Нет умения. Нет опыта.

Я кивнул:

— Я знаю, как это делать. Старик Игнат, наш сосед, коптил дичь. Я смотрел, учился. Коптильню можно построить — простую, из кирпича и глины. Дым делается на ольховой щепе, можно добавить можжевельник для аромата. Процесс занимает два-три дня. Рыба получается нежной, ароматной, хранится месяцами.

Серапион слушал внимательно.

— Сколько стоит построить коптильню?

Я прикидывал в уме:

— Кирпич, глина, железные решётки для рыбы… рубля три-четыре. Может быть, пять. Плюс работа — неделя. Я могу построить сам, с Егоркой.

Серапион задумался:

— Три-четыре серебра… — Он смотрел в окно, на реку. — Это меньше, чем мы теряем на одной партии солёной рыбы. — Пауза. — И если это сработает… мы порвем удавку Касьяна.

Он повернулся ко мне:

— Хорошо. Делаем. Но… старый договор закончен. Мы делили улов — две части мне, одна тебе. Теперь ты предлагаешь не просто ловить, но и производить. Коптить. Это больше работы. Больше ответственности.

Пауза.

— Заключим новый договор. У меня есть земля под коптильню. Есть материалы. Есть доступ к монастырской воде. Ты обеспечиваешь ловлю, технологию, производство. Прибыль делим так же — две части мне, одна тебе.

Я смотрел на Серапиона, думая.

«Две части ему, одна мне. Это много. Но взамен — земля, материалы, безопасность, сбыт. Без монастыря я ничто».

«И главное — это способ обойти блокаду Касьяна. Способ выжить».

Я кивнул:

— Согласен. Новый договор. Две части тебе, одна мне.

Серапион протянул руку:

— Договорились.

Мы пожали руки — крепко, по-мужски.

Серапион кивнул удовлетворённо:

— Хорошо. Агапит поможет с материалами. Начинаешь строить завтра. А сегодня… — он открыл ящик стола, достал кожаный мешочек, высыпал на стол монеты. — сегодня мы закрываем старый договор.

Он отсчитал три монеты — серебряные, тяжёлые.

— Вчерашний улов. Три серебра. По старому договору, две части — мне, одна — тебе. Но вчерашний улов я покупаю у тебя целиком. Это твои деньги. Новый договор начинается с завтрашнего улова.

Он протянул мне три монеты.

Я взял их — медленно, осторожно.

Три рубля серебром. Плюс два с половиной, что у меня уже были. Итого — пять с половиной рублей.

«Это… это много. Очень много. Я могу купить материалы для коптильни. Могу купить еды на месяц. Могу отложить на будущее».

Серапион смотрел на меня:

— Что-то не так?

Я покачал головой:

— Нет. Всё хорошо. Спасибо, отец.

Серапион кивнул:

— Иди. Найди Егорку. Расскажи ему свой замысел. Начинайте готовиться.

Я поклонился, вышел.

Егорка ждал меня у монастырских ворот — сидел на лавке, жевал хлеб, смотрел на реку.

Увидел меня, встал:

— Мирон! Ты где пропадал? Я уже час жду!

Я подошёл, сел рядом:

— Был у Серапиона. Договаривался.

Я рассказал ему план — коротко, чётко.

Егорка слушал, округляя глаза:

— Коптильня? Копчёная рыба? — Он замолчал, обдумывая. — Это… это ловко задумано. Касьян не дает ходу дешёвому товару, а мы делаем дорогой. Он не сможет это остановить.

Я кивнул:

— Именно. Налог пять рублей на бочку стоимостью тридцать — это терпимо. Мы обойдем его указ.

Егорка усмехнулся:

— Ты умный, Мирон. Очень умный.

Я пожал плечами:

— Просто логика. Если нельзя победить силой — победи умом.

Пауза.

Я достал из кармана три монеты, посмотрел на них.

Потом протянул одну Егорке:

— Вот. Мы договорились о «двух рыбинах». Это твоя доля. Одно серебро.

Егорка замер.

Смотрел на монету — долго, не веря своим глазам.

Потом медленно протянул руку, взял её — осторожно, как будто боялся, что она исчезнет.

— Одно серебро, — прошептал он. — За один день работы…

Он посмотрел на меня — долго, с уважением.

Потом тихо:

— Ты слово держишь.

Я кивнул:

— Всегда.

Егорка сжал монету в кулаке:

— Мирон. Я… я не знаю, что сказать. Никто никогда не платил мне так. Отец давал копейки. Соседи — тоже. А ты…

Он замолчал.

Я положил руку ему на плечо:

— Ты работаешь. Хорошо. Честно. Ты заслужил. Это справедливо.

Егорка кивнул медленно:

— Спасибо. — Пауза. — Я с тобой. До конца. Что бы ни случилось.

Я усмехнулся:

— Я знаю.

Мы сидели молча — смотрели на реку, на дальний берег, где скрывались земли Авиновых.

Потом я встал:

— Завтра начинаем строить коптильню. Работы много. Нужно будет таскать кирпичи, месить глину, класть стены. Готов?

Егорка вскочил:

— Готов! Когда начинаем?

— Утром, — ответил я. — Сегодня — отдыхаем. Набираемся сил.

Егорка кивнул:

— Понял. Тогда до завтра!

Он ушёл — быстро, радостно, сжимая монету в кулаке.

Я смотрел ему вслед, усмехаясь.

«Верность покупается не угрозами. Не страхом. Справедливостью. Честностью. Он работает — он получает. Просто. Ясно».

Я повернулся, посмотрел на реку.

Солнце поднималось выше. День только начинался.

Коптильня. Копчёная рыба. Новый товар. Новый рынок.

Касьян блокирует старую дорогу? Я проложу новую.

Он думает, что победил. Но он ошибается.

Война только начинается.

Я пошёл домой — спокойно, уверенно.

У меня был план.

Мы начали строить коптильню на следующее утро.

Задний двор монастыря — тихий, пустой, окружённый высоким забором. Идеальное место. Подальше от посторонних глаз, поближе к складам.

Агапит помог нам разметить участок — небольшой, метра три на три.

— Здесь, — сказал он, вбивая колышки по углам. — Земля ровная, сухая. Дрова рядом, вода близко. Всё, что нужно.

Я кивнул, осматривая место.

«Коптильня. Простая конструкция. Три части: яма-топка, дымовая траншея, коптильная камера».

«Яма-топка внизу — там горят дрова и щепа. Дым идёт по траншее вверх, к камере. В камере висит рыба. Горячий дым обволакивает её, коптит».

«Просто. Эффективно. Проверено веками».

Егорка стоял рядом, рассматривая колышки:

— И сколько это займёт? День? Два?

Я покачал головой:

— Нам не нужен дворец, Егор. Нам нужна проба. Быстрая. Чтобы понять, что годится, что нет. Если за день справимся — хорошо. Испытаем завтра.

Егорка кивнул:

— Понял. Тогда за работу!

Мы начали копать.

Яма-топка — глубокая, широкая, с отверстием для подачи дров. Локтя два в глубину, локоть в ширину.

Копали вдвоём с Егоркой — быстро, молча. Земля была мёрзлой сверху, но глубже — мягкой, податливой.

Через час яма была готова.

Потом — траншея.

От ямы вверх по склону — наклонная, длиной локтей пять, шириной в локоть. Дым будет идти по ней вверх, остывая, теряя жар, но сохраняя аромат.

Траншею выкопали за два часа.

В конце траншеи — коптильная камера.

Я сколотил её из досок — простую, коробчатую. Два локтя в высоту, локоть на локоть в основании. Без крыши — накроем позже холстом или брезентом. Внутри — железные прутья крест-накрест, на них будем вешать рыбу.

Пока я сколачивал камеру, Егорка таскал кирпичи, обкладывал ими траншею изнутри, чтобы дым не уходил в землю.

К полудню основная конструкция была готова.

Панкрат подошёл, осмотрел, кивнул одобрительно:

— Быстро работаете. Молодцы.

Он принёс нам хлеба, сыра, квасу.

Мы сели на брёвна, ели — молча, уставшие, довольные.

— Что дальше? — спросил Егорка, жуя хлеб.

Я смотрел на коптильню:

— Дальше — тест. Нужно взять рыбу, подготовить её, закоптить. Проверить, что получится.

— Какую рыбу? — спросил Панкрат.

— Небольшую, — ответил я. — Плотву, окуней. Что-то из вчерашнего улова. Нам нужно просто проверить технологию.

Панкрат кивнул:

— Есть. Я принесу.

Он ушёл, вернулся через десять минут с корзиной — в ней было штук десять плотвы, свежей, чистой.

Я взял корзину, начал готовить рыбу.

Потрошение. Жабры вырезал, внутренности убрал. Оставил только чистое мясо, кожу, кости.

Потом — тузлук. Солёная вода, насыщенная. Рыбу окунал в тузлук, держал там минуту, вытаскивал.

Соль убивает бактерии, вытягивает влагу, подготавливает мясо к копчению.

После тузлука — обсушка. Я развесил рыбу на верёвках, натянутых между столбами. Рыба висела, обдуваемая ветром, сохла.

Час прошёл. Рыба подсохла — кожа стала липкой, блестящей.

— Готово, — сказал я. — Можно коптить.

Егорка вскочил:

— Начинаем!

Я взял рыбу, развесил её на железных прутьях внутри коптильной камеры. Аккуратно, чтобы рыбины не касались друг друга.

Под рыбу поставил поддон — старую железную миску. Чтобы жир, который будет капать, не падал вниз, в дым, не прогорал.

Потом накрыл камеру брезентом — плотно, чтобы дым не уходил.

— Теперь огонь, — сказал я. — Нужны дрова и щепа.

Егорка принёс дрова — небольшие, сухие поленья. Я сложил их в яму-топку, поджёг лучиной.

Огонь разгорелся — быстро, жарко.

— Щепу, — сказал я. — Нужна щепа для дыма.

Егорка посмотрел на меня:

— Какая щепа?

Я задумался.

«Старик Игнат использовал ольховую щепу. Ольха даёт лёгкий, ароматный дым. Без смолы, без горечи. Идеально для копчения».

«Но где взять ольху здесь?»

Я огляделся.

Вокруг монастыря — сосны. Везде сосны. Высокие, густые.

«Сосна… Сосновая щепа… Не идеально, но хватит для теста. Потом найдём ольху».

— Возьми сосновую, — сказал я Егорке. — Вон там, у забора, лежат старые доски. Наруби щепы. Мелкой.

Егорка кивнул, побежал.

Вернулся через десять минут с охапкой сосновой щепы.

Я взял щепу, начал бросать в огонь — небольшими порциями.

Щепа загорелась, задымила — густо, едко.

Дым пошёл по траншее, поднялся в камеру.

Я накрыл траншею досками, чтобы дым не уходил наружу.

— Всё, — сказал я. — Теперь ждём. Часа два-три. Рыба должна прокоптиться.

Мы сели на брёвна, смотрели на коптильню.

Дым выходил из-под брезента — тонкими струйками, серыми, пахнущими деревом.

Егорка принюхался:

— Странно пахнет.

Я кивнул:

— Сосна. Смола. Не самый лучший запах для копчения. Но для теста сойдёт.

Мы ждали.

Час прошёл. Два. Три.

Солнце начало клониться к западу.

— Проверяем? — спросил Егорка.

Я кивнул:

— Давай.

Мы подошли к камере, сняли брезент.

Дым вырвался наружу — густой, чёрный, едкий. Я закашлялся, отступил.

Егорка махал рукой, разгоняя дым:

— Фу! Как смолой пахнет!

Я прищурился, заглядывая внутрь камеры.

Рыба висела на прутьях — неподвижная, чёрная.

Совсем чёрная. Как уголь.

Я снял одну рыбину с прута, осмотрел.

Кожа — чёрная, лоснящаяся, покрытая маслянистым налётом. Мясо — тёмное, почти коричневое.

Я понюхал.

Запах — резкий, едкий, смолистый. Как от горящей сосны.

Я откусил кусочек.

Горькое. Очень горькое. С привкусом смолы, дёгтя, жжёного дерева.

Я выплюнул, скривился:

— Провал.

Егорка взял другую рыбину, понюхал, посмотрел на меня:

— Чёрная вся… Как уголь. Это… это нормально?

Я покачал головой:

— Нет. Это катастрофа. Рыба сгорела. Жир прогорел, смола въелась в мясо. Никто это не купит. Никто это не съест.

Я взял оставшуюся щепу, понюхал её — глубоко, внимательно.

Сосна. Смолистая. Едкая.

«Вот в чём проблема. Сосновая щепа. Смола горит, даёт чёрный, едкий дым. Этот дым пропитывает рыбу, делает её горькой, несъедобной».

«Старик Игнат был прав. Только ольха. Никакой сосны».

Я бросил щепу на землю:

— Сосна. Смола нас сожрала. — Я повернулся к Егорке. — Снимаем всё. Выбрасываем эту партию. Начинаем заново.

Егорка кивнул:

— Что делать?

Я смотрел на коптильню, думая.

— Щепа. Нужна другая щепа. Ольховая. Без смолы. Лёгкая, ароматная. — Я посмотрел на Панкрата, который стоял неподалёку, наблюдая. — Панкрат, у монастыря есть ольха?

Панкрат задумался:

— Есть. Сухие ольховые дрова, полный сарай.

Я кивнул:

— Завтра нам нужно несколько охапок щепы — мелкой, сухой.

Панкрат кивнул:

— Хорошо. Завтра сделаю.

Я повернулся к Егорке:

— Сегодня чистим коптильню. Выбрасываем рыбу. Моем всё изнутри. Завтра пробуем снова. С ольхой.

Егорка кивнул:

— Понял.

Мы начали разбирать коптильню.

Сняли рыбу — всю, чёрную, горькую. Выбросили в яму для отходов.

Вымыли камеру изнутри — водой, тряпками, до чистоты.

Вычистили траншею — убрали золу, угли, остатки сосновой щепы.

К вечеру коптильня была чистой, пустой, готовой к новому тесту.

Я стоял рядом, глядя на неё, думая.

«Провал. Первый блин комом. Но это нормально. Это часть обучения».

Старик Игнат говорил: «Первый блин всегда комом. Учишься на ошибках. Смотришь, что не так. Исправляешь. Со второго раза уже лучше. С третьего — ещё лучше. На десятый раз — мастер».

Мы на первой попытке. Она провалилась. Хорошо. Теперь знаем — никакой сосны. Только ольха.

Егорка подошёл, встал рядом:

— Мирон, думаешь, получится?

Я посмотрел на него:

— Да. Получится. Не завтра, может быть. Но получится. Мы учимся. Ошибаемся. Исправляем. Это единственный способ.

Егорка кивнул медленно:

— Хорошо. Тогда продолжаем.

Я хлопнул его по плечу:

— Продолжаем. Завтра новый тест. С ольхой.

Мы ушли — уставшие, грязные, пахнущие дымом и смолой.

Но я не был разочарован.

Потому что провал — это не конец. Это начало обучения.

И я был готов учиться.

На следующее утро Панкрат привёз целый воз ольхи, уже порубленной на щепу. Запах был приятным — лёгким, древесным, без едкости сосны.

Я взял горсть щепы, понюхал, растёр между пальцами.

Сухая. Чистая. Без смолы.

— Идеально, — сказал я, глядя на Панкрата. — Спасибо.

Панкрат кивнул:

— Рубил с утра. Сарай недалеко. Если нужно ещё — скажи.

Я кивнул:

— Понадобится. Обязательно.

Мы с Егоркой снова подготовили рыбу — на этот раз свежую. Плотва, окуни, два небольших леща.

— В прошлый раз мы ошиблись не только с дровами, — сказал я, разрезая рыбу вдоль хребта.

— Мы повесили её мокрой. Дым не лёг, а смешался с паром. Получилась варёная горечь.

Я показал Егорке, как делать правильно:

— Сначала — в крепкий тузлук на полчаса. Соль вытянет лишнюю влагу. Потом — самое главное: провяливание.

Мы развесили просоленную рыбу на ветру, в тени сарая.

— Ждем, пока кожа не станет сухой на ощупь, как пергамент, — объяснил я. — Влага — враг копчения. Рыба должна быть подвяленной, только тогда дым «прилипнет» и даст цвет, а не грязь.

Мы ждали три часа, пока рыба не обсохла. Только когда тушки стали упругими и сухими, я дал команду загружать их в коптильню.

— Температура — не выше восьмидесяти, — наставлял я. — Нам нужно запечь мясо, но не сжечь жир.

Я развесил рыбу на прутьях внутри камеры — аккуратно, на расстоянии друг от друга.

Поддон поставил внизу — для жира.

Накрыл брезентом.

Разжёг огонь в яме-топке.

Дрова горели ровно, жарко.

Я начал подбрасывать ольховую щепу — небольшими порциями, по горсти.

Щепа задымила — мягко, легко.

Дым пошёл по траншее — светло-серый, почти белый. Пахло деревом, лесом, чем-то тёплым и уютным.

Я накрыл траншею досками, чтобы дым шёл в камеру, а не наружу.

— Всё, — сказал я Егорке. — Теперь следим за жаром. Огонь не должен быть слишком сильным. Дым — горячий, но не обжигающий.

Егорка кивнул:

— Как следить за жаром?

Я достал из кармана небольшую щепку, воткнул её в щель траншеи, туда, где дым выходил перед камерой.

— Если щепка почернеет быстро — слишком жарко. Если не почернеет совсем — слишком холодно. Если почернеет медленно, равномерно — в самый раз.

Егорка наклонился, смотрел на щепку внимательно.

Мы ждали.

Час. Два. Три.

Я подбрасывал щепу — регулярно, понемногу. Следил за огнём — не давал ему разгореться слишком сильно, не давал угаснуть.

Егорка периодически проверял щепку-индикатор — она темнела медленно, равномерно.

— Вроде пока все идет гладко, — сказал он тихо.

Я кивнул:

— Да. Вроде так.

Но внутри я был напряжён.

«Вчера провал. Сегодня… что сегодня? Получится ли? Или снова ошибка? Другая ошибка?»

Солнце клонилось к горизонту.

Три часа прошло.

— Проверяем, — сказал я.

Егорка вскочил.

Мы подошли к камере, сняли брезент.

Дым вырвался наружу — но не чёрный, не едкий. Светло-серый, ароматный.

Я заглянул внутрь.

Рыба висела на прутьях — неподвижная, золотистая.

Не чёрная. Золотистая.

Я снял одну рыбину с прута — осторожно, как что-то драгоценное.

Кожа — золотая, блестящая, без смоли, без налёта. Цвет мёда, янтаря, осеннего листа.

Я понюхал.

Аромат — дымный, древесный, с лёгкой сладостью. Как костёр в лесу. Как запах осени.

Я откусил кусочек.

Мясо — нежное, мягкое, рассыпчатое. Вкус — дымный, солёный, с лёгкой сладостью дерева. Без горечи. Без смолы. Чистый. Правильный.

Я закрыл глаза, медленно прожевал.

«Это… это оно. Это то, что нужно».

Егорка смотрел на меня — напряжённо, не дыша.

— Ну? — спросил он тихо.

Я открыл глаза, посмотрел на него.

Улыбнулся:

— Получилось.

Егорка выдохнул — долго, протяжно:

— Правда⁈

Я кивнул, протянул ему рыбину:

— Попробуй сам.

Егорка взял, откусил, прожевал.

Глаза округлились:

— Мирон… это… это вкусно. Очень вкусно.

Я усмехнулся:

— Да. Вкусно. Это копчёная рыба. Правильная копчёная рыба.

Мы достали остальных рыб — все были одинаково золотистыми, ароматными, красивыми.

Я сложил их в корзину, понёс к Серапиону.

Серапион был в трапезной — сидел за столом, разговаривал с Агапитом.

Увидел нас, поднял голову:

— Мирон? Егор? Что-то случилось?

Я подошёл, поставил корзину на стол:

— Попробуйте.

Серапион посмотрел на корзину — удивлённо.

Поднял одну рыбину, осмотрел.

Золотистая. Блестящая. Ароматная.

Он понюхал, прищурился.

Откусил.

Жевал — медленно, вдумчиво.

Потом ещё раз. И ещё.

Доел рыбину целиком.

Посмотрел на меня — долго, внимательно.

Потом медленно кивнул:

— Это… это берут за три десятка серебром, Мирон. Не за три серебра. За три десятка.

Пауза.

— Бояре платят за такое. Купцы. Богатые торговцы. Это еда праздничная.

Он посмотрел на Агапита:

— Мы их обойдём. Касьян думал задушить нас. Но мы порвали петлю.

Агапит взял рыбину, попробовал, кивнул одобрительно:

— Отец прав. Это дорогой товар. Очень дорогой.

Серапион встал, подошёл к окну, смотрел на реку — долго, молча.

Потом повернулся:

— Сколько можем производить? Сколько рыбы в день?

Я задумался:

— Коптильня небольшая. Одна партия — двадцать рыб. Время копчения — три часа. Можем делать две партии в день. Итого — сорок рыб.

Серапион кивнул:

— Сорок крупных лещей в день. Плюс мелочь. Это примерно две полные бочки готового товара.

Серапион кивнул:

— Если продавать бочку хотя бы за четыре рубля… это восемь рублей выручки в день.

Пауза.

Тяжёлая.

— Это больше, чем монастырь зарабатывает за месяц на всех требах.

Я кивнул:

— Да. Это много. Но…

Серапион посмотрел на меня:

— Но?

Я медленно выдохнул:

— Но это требует ресурсов. Щепы. Дров. Ольхи.

Я повернулся к Егорке:

— Егор, сколько щепы мы использовали на одну партию?

Егорка считал на пальцах:

— Мешок щепы. Может, чуть больше. Плюс полмешка дров.

Я кивнул:

— Мешок щепы на двадцать рыб. Два мешка на сорок. Плюс мешок дров. Итого — три мешка в день.

Пауза.

— Это воз ольхи в день. Целый воз. И сухой. Не свежесрубленной, а сухой. Сухая ольха коптит лучше, даёт меньше влаги.

Серапион смотрел на меня понимающе.

— И где мы возьмём воз сухой ольхи каждый день?

Я медленно повернулся к окну, посмотрел на реку.

На дальний берег.

Там, за поворотом, скрывались леса Авиновых.

Нет. Не Авиновых.

Леса Заречных. Мои леса.

— Монастырский сарай скоро опустеет, — сказал я тихо. — Есть немного дров. Хватит на неделю, может, две. Но потом…

Я замолчал.

Серапион подошёл, встал рядом, посмотрел в ту же сторону.

— Ольха растёт на дальнем берегу, — сказал он тихо. — В лесах. Там её много. Целые рощи.

Пауза.

— Но те леса… они принадлежат Авиновым.

Я стоял молча, глядя на дальний берег.

Не Авиновым. Заречным. Мне. Это мои леса. Мой отец владел ими. Мой дед. Мои предки.

Савва Авинов забрал их. Легально. По закону. За долг.

Но они все равно мои.

Я сжал кулаки.

— Мы перепрыгнули бочку, — сказал я тихо. — Обошли налог Касьяна. Создали новый товар. Дорогой. Прибыльный.

Пауза.

— Но теперь нас держит дерево. Ольха. Щепа. Без неё мы не можем производить. А вся ольха, что нам нужна… за речной чертой Саввы.

Я повернулся к Серапиону:

— На моей земле.

Серапион смотрел на меня — долго.

Потом медленно кивнул:

— Да. На твоей земле. Когда-то.

Я снова повернулся к окну, глядя на дальний берег.

Леса. Моё наследие. Моё богатство. Там всё, что мне нужно. Ольха для копчения. Строевой лес для продажи. Земля для дома. Вода для рыбалки.

Всё там. За рекой. На земле, которую украл Савва.

И теперь, чтобы выжить, чтобы производить, чтобы разорвать удавку Касьяна… мне нужна эта земля обратно.

Егорка подошёл, встал рядом:

— Мирон, что будем делать?

Я молчал — долго.

Потом тихо:

— Вернём. Я не знаю как. Не знаю когда. Но вернём.

Серапион положил руку мне на плечо:

— Это будет трудно. Очень трудно.

Я кивнул:

— Знаю.

Мы стояли у окна — втроём — глядя на дальний берег, на леса, на землю, которая когда-то была моей.

И я поклялся себе:

«Я верну это. Что бы ни случилось. Сколько бы времени это ни заняло. Я верну землю Заречных».