Водный барон. Том 1

Глава 17

Струги показались на рассвете.

Я стоял на причале, глядя на реку, где утренний туман стелился над водой, и увидел их — три тёмных силуэта, идущих против течения, вёсла мерно взмахивали, отражаясь в серой воде.

Тихон вернулся.

Я обернулся к Егорке, стоящему рядом.

— Зови всех, — сказал я. — Пусть готовятся к разгрузке.

Егорка кивнул и побежал к монастырю, где у коптилен уже собиралась артель — пацаны, трудники, все, кто работал последние дни.

Я повернулся обратно к реке, наблюдая, как струги приближаются, их форма становится чётче, и я различил фигуру Тихона на носу первого струга — высокую, массивную, в длинном кафтане.

Пять дней туда, пять обратно, он точен, как часы.

Струги причалили к помосту, и Тихон спрыгнул на берег первым, его сапоги глухо стукнули по дереву.

Он посмотрел на меня, и на его лице была усмешка.

— Заречный, — сказал он, подходя ближе. — Ты цел, я вижу, Касьян не достал тебя.

Я усмехнулся.

— Пока нет, но день ещё не кончился.

Тихон рассмеялся — коротко, басовито.

— Хороший ответ, я люблю тех, кто не боится правды.

Он оглянулся на струги, где его люди уже начинали разгружать груз — тюки, бочки, ящики, всё аккуратно сложенное.

— Привёз, что обещал, — сказал он, кивая на груз. — Железо — пять пудов, соль — десять мешков, холсты — двадцать рулонов, всё лучшего качества, как договаривались.

Я кивнул, глядя на груз.

Железо, соль, холсты — всё, что нужно для расширения производства. Соль для тузлука, железо для новых обручей, холсты для упаковки.

— Спасибо, — сказал я. — А бочки готовы, двадцать штук, как заказывал, все с клеймом Обители.

Тихон посмотрел в сторону монастыря, где у дальней стены стоял штабель бочек, накрытых холстом.

— Покажешь?

Я кивнул.

— Пойдём.

Мы прошли через двор, где артель уже начинала работу — пацаны таскали тюки с груза Тихона, Егорка координировал их, трудники готовили телеги.

Тихон шёл рядом со мной, разглядывая двор — коптильни, из которых всё ещё валил дым, столы, где сушилась рыба, поленницы с дровами.

— Ты расширился, — сказал он, кивая на вторую коптильню. — Быстро работаешь.

Я пожал плечами.

— Спрос диктует скорость, если хочешь выполнять контракты, нужно расти.

Тихон усмехнулся.

— Расти… Ты говоришь, как столичный купец, а не как монастырский рыбак.

— Я и не рыбак, — ответил я просто. — Я поверенный Обители по этому делу.

Тихон посмотрел на меня с интересом.

— Поверенный? Серапион дал тебе полномочия?

Я кивнул.

— Дал, я беру на себя проходы, связи, закупку сырья, за это получаю долю.

Тихон кивнул медленно.

— Умно, старик понимает, что без тебя это дело не пойдёт.

Мы дошли до штабеля бочек, и я снял холст, открывая их.

Тихон присел на корточки, осматривая бочки, — постучал по одной костяшками пальцев, прислушиваясь к звуку, затем взял другую, покрутил, проверяя обручи.

— Работа хорошая, — сказал он, выпрямляясь. — Прошка старался, вижу его руку.

Я кивнул.

— Он собирал их здесь, на нашей территории, из нашего сырья, под надзором Обители.

Тихон посмотрел на меня внимательно.

— Из вашего сырья? Ты обошёл Касьяна?

— Обошёл, — подтвердил я. — Купил дерево у столяра, железо у кузнеца, нанял Прошку на давальчину, формально никто ничего не нарушил.

Тихон присвистнул.

— Хитро, Касьяну это не понравится.

— Уже не понравилось, — ответил я. — Он взял записи у кузнеца, собирает улики.

Тихон нахмурился.

— Улики на что?

— На то, что я обошёл его единоличную власть, — объяснил я. — Он хочет доказать, что я нарушил правила торга в Слободе, что я должен платить ему пошлины.

Тихон покачал головой.

— Касьян — это зубы Саввы, если он укусит, не отпустит, будь осторожен, Заречный.

Я кивнул.

— Буду.

Тихон посмотрел на бочки, затем на меня.

— Хорошо, груз принимаю, двадцать бочек «золотого дыма», как договаривались, тридцать рублей серебром, верно?

Я кивнул.

— Верно.

Тихон достал из-за пояса кожаный мешок, тяжёлый, звенящий, протянул мне.

— Считай.

Я взял мешок, развязал его, высыпал монеты на ладонь — серебряные, блестящие, тяжёлые, тридцать штук.

Я пересчитал их медленно, внимательно, затем кивнул.

— Всё верно, тридцать серебром.

Тихон кивнул.

— Хорошо, моя часть сделки выполнена, теперь я забираю бочки и возвращаюсь в столицу, у меня там покупатели ждут.

Он повернулся, крикнул своим людям:

— Грузите бочки на струги, аккуратно, не повредите!

Люди Тихона подошли к штабелю, начали поднимать бочки, нести их к стругам.

Тихон посмотрел на меня.

— Заречный, я вернусь через месяц, за новой партией, можешь подготовить ещё двадцать бочек?

Я кивнул.

— Смогу, у нас теперь две коптильни, производство налажено.

Тихон усмехнулся.

— Хорошо, тогда до встречи через месяц, и будь осторожен с Касьяном, он не простит тебе этого.

— Знаю, — ответил я.

Тихон кивнул, развернулся и пошёл к стругам.

Я стоял, держа мешок с серебром, наблюдая, как люди Тихона грузят бочки, как струги медленно наполняются грузом.

Тридцать рублей серебром. Контракт выполнен. Финансовый триумф.

Когда струги Тихона отчалили и скрылись за поворотом реки, я пошёл к келье Серапиона.

Он ждал меня, сидя за столом, где лежали счётные камешки и бумаги.

— Ну? — спросил он, когда я вошёл.

Я положил мешок с серебром на стол.

— Тридцать рублей серебром, — сказал я. — Тихон забрал двадцать бочек, привёз железо, соль, холсты, всё, что обещал.

Серапион взял мешок, высыпал монеты на стол, начал пересчитывать их медленно, методично.

— Тридцать, — подтвердил он, закончив счёт. — Договор выполнен.

Он посмотрел на меня.

— Мирон, ты сделал это, ты обошёл власть Касьяна, наладил производство, выполнил договор, это… — Он замолчал, подбирая слова. — Это больше, чем я ожидал от мальчишки твоего возраста.

Я пожал плечами.

— Я делал то, что нужно было делать, не больше.

Серапион покачал головой.

— Нет, ты делал больше. Ты думал, как купец и действовал, как полководец. Ты не просто выполнил заказ, ты создал производство.

Он начал раскладывать серебро на кучки.

— Итак, у нас тридцать рублей серебром выручки, из них шесть я дал тебе на закупку сырья в начале, верно?

Я кивнул.

— Верно.

— Значит, чистая прибыль — двадцать четыре рубля, — продолжил Серапион. — Из них двадцать процентов — это твоя доля поверенного, правильно?

Я кивнул снова.

— Правильно.

Серапион отсчитал монеты.

— Двадцать процентов от двадцати четырёх — это четыре серебром и восемь десятых, округлим до пяти серебра, это твоя доля.

Он сдвинул пять монет в мою сторону.

— Забирай.

Я посмотрел на монеты, затем на Серапиона.

— Отец, — сказал я медленно. — Я хочу предложить другое.

Серапион нахмурился.

— Другое?

Я кивнул.

— Да, я не хочу забирать эти пять рублей сейчас.

Серапион посмотрел на меня удивлённо.

— Почему?

Я выпрямился.

— Потому что я хочу реинвестировать их в дело, я хочу вложить свою долю обратно, чтобы расширить производство, купить больше сырья, нанять больше людей, сделать так, чтобы мы могли выполнять не один контракт в месяц, а два, три, десять.

Серапион смотрел на меня долго, оценивающе.

— Ты хочешь стать соинвестором?

Я кивнул.

— Да, я хочу не просто работать на долю поверенного, я хочу вкладывать свои деньги, разделять риски и прибыль наравне с Обителью.

Серапион откинулся на спинку стула.

— Мирон, ты понимаешь, что это значит? Дольщик — это не просто поверенный, у него есть право голоса, право решать, куда идут деньги, как развивается дело.

Я кивнул.

— Понимаю, и именно этого я хочу — строить это дело вместе с тобой, как равный.

Серапион задумался, затем сказал медленно:

— Если ты вложишь пять рублей серебром, а Обитель вложит девятнадцать, то твоя доля в деле будет… — Он посчитал. — Двадцать процентов от общего дохода.

Я покачал головой.

— Нет, отец, я хочу вложить не пять, а пятнадцать рублей серебром.

Серапион моргнул.

— Пятнадцать? Но у тебя только пять.

Я усмехнулся.

— У меня есть ещё десять, которые я заработал на контракте с Тихоном в прошлый раз, помнишь? Я не потратил их, я держал про запас именно для этого момента.

Серапион посмотрел на меня с удивлением.

— Ты решил это заранее?

Я кивнул.

— Решил, я знал, что рано или поздно мне понадобятся деньги, чтобы стать не просто наёмником, а дольщиком.

Серапион вздохнул.

— Мирон, если ты вложишь пятнадцать серебра, а Обитель — девятнадцать, то твоя доля будет… сорок четыре процента от капитала, почти половина.

Я кивнул.

— Да, почти половина, это значит, что мы партнёры наравне, у нас равный вес слова в решениях о развитии дела.

Серапион смотрел на меня долго, и я видел, как он обдумывает, взвешивает, оценивает.

— Ты хочешь равного веса слова, — повторил он медленно. — Ты хочешь, чтобы я советовался с тобой, прежде чем принимать решения о деле.

Я кивнул.

— Да, потому что это моя работа, мой порядок, мои связи, без меня дело не пойдёт, и я хочу, чтобы мой вклад был признан не только деньгами, но и правом голоса.

Серапион задумался, затем медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен, ты вкладываешь пятнадцать рублей серебром, Обитель — девятнадцать, мы становимся дольщиками с равным весом слова в решениях.

Он протянул руку.

— Идёт?

Я пожал его руку — крепко, как равный равному.

— Идёт.

Серапион усмехнулся.

— Мирон, ты удивительный мальчишка, в твоём возрасте я и думать не смел о том, чтобы стать дольщиком монастыря.

Я усмехнулся.

— Я не обычный мальчишка, отец, я Заречный, и у меня есть планы.

Серапион кивнул.

— Вижу, и эти планы… они большие?

Я посмотрел в окно, на реку, на струги, идущие вдали.

— Очень большие, — сказал я тихо. — Я хочу построить не просто производство копчёной рыбы, я хочу построить торговую сеть, которая будет работать по всей реке, от Слободы до столицы, и дальше.

Серапион посмотрел на меня с уважением.

— Лихо. Но я верю, что ты сможешь, если кто и может обойти Касьяна, то это ты.

Я кивнул.

— Спасибо, отец.

Серапион встал.

— Ладно, идём, объявим артели, что договор выполнен, они заслужили награду.

Мы вышли из кельи и направились к двору.

Двор монастыря был полон жизни — артель разгружала груз Тихона, трудники таскали тюки, пацаны смеялись, работая.

Серапион встал посреди двора, поднял руку, призывая к тишине.

— Слушайте все! — крикнул он. — Договор с Тихоном выполнен! Мы получили тридцать рублей серебром! Это победа!

Артель загудела, пацаны засвистели, заулюлюкали.

Серапион продолжал:

— Каждый из вас получит свою долю, как обещал Мирон, один рубль на артель за каждую бочку, это десять рублей, делите поровну!

Гришка вскинул руки вверх.

— Десять рублей! Мы богаты!

Пацаны засмеялись, захлопали.

Я стоял рядом с Серапионом, наблюдая за ними, и внутри было тепло.

Мы сделали это. Схема сработала. Контракт выполнен. Я стал соинвестором.

Теперь начинается настоящая игра.

Серапион посмотрел на меня.

— Что дальше, Мирон?

Я усмехнулся.

— Дальше — Ярмарка, через восемь дней, нам нужно подготовить три бочки для показа, найти купцов побогаче Тихона, заключить с ними договор.

Серапион кивнул.

— А Касьян?

Я посмотрел на реку.

— Касьян будет ждать нас на Ярмарке, с учетными записями, с вопросами, с угрозами.

Я повернулся к Серапиону.

— Но мы будем готовы.

Серапион кивнул медленно.

— Надеюсь, что готовы, потому что если мы проиграем Касьяну на Ярмарке, всё, что мы построили, рухнет.

Я кивнул.

— Не проиграем.

Не могу проиграть.

Работа продолжалась.

Ярмарка в Слободе была похожа на улей — шумная, пёстрая, живая.

Я шёл по главной торговой улице рядом с Егоркой, который тащил за собой тележку с тремя бочками «золотого дыма», и вокруг нас кипела жизнь.

Купцы выкрикивали цены, покупатели торговались, дети бегали между рядами, воры шныряли в толпе, стражники следили за порядком.

Запахи смешивались — жареного мяса, пряностей, кожи, дёгтя, навоза, всё это сливалось в единый, тяжёлый аромат торга.

Савва собрал их всех, транзитных купцов, столичных, богатых, это моя возможность.

Я оглядывался, ища нужных людей — тех, кто торговал оптом, кто покупал не десятками бочек, а сотнями, кто мог стать постоянным партнёром.

— Мирон, — окликнул меня Егорка. — Куда идём?

Я кивнул в сторону дальнего ряда, где стояли шатры побогаче — холщовые, с флагами, с охраной у входа.

— Туда, к крупным купцам, не к мелким торговцам, а к тем, кто везёт товар дальше, за реку, в другие города.

Егорка кивнул, и мы направились к шатрам.

Первый купец, к которому я подошёл, был дородным мужиком с седой бородой и умными, цепкими глазами, он сидел на лавке перед шатром, разглядывая товары, которые ему приносили продавцы.

Я остановился перед ним, Егорка поставил тележку рядом.

— Добрый день, — сказал я. — Можно вам предложить товар?

Купец поднял голову, оглядел меня с ног до головы, затем посмотрел на бочки.

— Рыба? — спросил он хрипло.

Я кивнул.

— «Золотой дым», копчёная рыба высшего качества, из Обители, с клеймом Серапиона.

Купец встал, подошёл к бочке, открыл крышку, заглянул внутрь.

Запах копчёной рыбы, густой, ароматный, ударил в нос.

Купец взял одну рыбину, понюхал, осмотрел, затем откусил кусок, прожевал медленно, оценивающе.

— Хорошо, — сказал он, кивая. — Копчение ровное, дым проник глубоко, мясо плотное, не разваливается, это действительно хороший товар.

Он посмотрел на меня.

— Сколько просишь?

Я выпрямился.

— Я не продаю разом, я предлагаю договор, постоянные поставки, двадцать бочек в месяц, по цене полтора рубля за бочку.

Купец моргнул.

— Полтора рубля? Это дорого, на рынке копчёная рыба стоит рубль за бочку.

Я покачал головой.

— На рынке — обычная копчёная рыба, а это «золотой дым», особая технология, особое качество, попробуйте сами, разница очевидна.

Купец задумался, затем сказал:

— Хорошо, допустим, я согласен на цену, но у меня нет тридцати рублей в месяц, чтобы платить за двадцать бочек.

Я кивнул.

— Я не прошу тридцать рублей, я предлагаю обмен: половина серебром, половина — товаром, который мне нужен.

Купец нахмурился.

— Каким товаром?

— Соль, — ответил я. — Крупная, для тузлука, мне нужно десять мешков соли в месяц, стоимость — пятнадцать рублей серебром, это половина от тридцати.

Купец кивнул медленно.

— Соль… У меня есть соль, я везу её с юга, могу дать десять мешков в месяц.

Он протянул руку.

— Идёт, полтора рубля за бочку, половина серебром, половина солью, двадцать бочек в месяц, поставки на территории Обители, чтобы не платить пошлины Касьяну.

Я пожал его руку.

— Идёт, первая поставка — через две недели.

Купец кивнул.

— Хорошо, я приеду за товаром. Как зовут тебя, мальчик?

— Мирон Заречный, поверенный Обители по торговым делам.

Купец усмехнулся.

— Заречный… Я слышал это имя, ты тот самый, что обошёл Касьяна с бочками?

Я кивнул.

— Тот самый.

Купец засмеялся.

— Смелый, мне нравятся смелые, удачи тебе, Заречный, и будь осторожен, Касьян не прощает таких дерзостей.

Я кивнул.

— Буду осторожен.

Мы разошлись, и я почувствовал, как внутри что-то расслабляется.

Первый контракт заключён. Двадцать бочек в месяц, половина серебром, половина солью. Автономность в сырье обеспечена.

Второй купец был моложе, лет тридцати, с острым взглядом и быстрыми движениями, он торговал железом, инструментами, гвоздями.

Я подошёл к нему, когда он осматривал партию топоров.

— Добрый день, — сказал я. — Можно вам предложить сделку?

Купец посмотрел на меня, затем на бочки.

— Рыба? Мне не нужна рыба, я торгую железом.

Я кивнул.

— Знаю, и именно поэтому я к вам, я предлагаю обмен: рыба в обмен на железо.

Купец нахмурился.

— Зачем мне твоя рыба?

— Чтобы продать её дальше, — ответил я. — «Золотой дым» — это качественный товар, который хорошо идёт в столице, вы можете перепродать его с прибылью, а мне нужно железо для производства.

Купец задумался.

— Сколько железа тебе нужно?

— Десять пудов в месяц, полосы для обручей, стоимость — десять серебра.

Купец кивнул.

— У меня есть железо, могу дать десять пудов в месяц, но что ты дашь взамен?

— Десять бочек «золотого дыма», — ответил я. — По цене полтора рубля серебром за бочку. Это пятнадцать рублей, ты получаешь прибыль пять рублей, если продашь рыбу по моей цене.

Купец усмехнулся.

— Ты хитрый, мальчишка, но сделка интересная. Идёт, десять пудов железа за десять бочек рыбы в месяц.

Он протянул руку.

— Как зовут тебя?

— Мирон Заречный, поверенный Обители.

Купец кивнул.

— Я Василий, кузнечных дел мастер из Торжка, приеду за товаром через две недели, на территорию Обители, чтобы Касьян не брал с меня пошлины.

Я пожал его руку.

— Хорошо, жду.

Второй контракт заключён. Десять бочек в месяц в обмен на железо. Автономность в сырье укрепляется.

Третий купец был старым, сухим мужиком с морщинистым лицом и зоркими глазами, он торговал холстами, тканями, верёвками.

Я подошёл к нему, когда он сворачивал рулон холста.

— Добрый день, — сказал я. — Могу предложить сделку: рыба в обмен на холсты.

Купец посмотрел на меня долго, затем на бочки.

— «Золотой дым»? — спросил он хрипло.

Я кивнул.

— Да, копчёная рыба высшего качества.

Купец подошёл к бочке, открыл крышку, понюхал, кивнул.

— Хорошо, сколько просишь?

— Не продаю, предлагаю договор: десять бочек в месяц в обмен на двадцать рулонов холста, для упаковки товара.

Купец кивнул.

— У меня есть холсты, хорошие, крепкие. Идёт, десять бочек за двадцать рулонов в месяц.

Он протянул руку.

— Я Федот, ткач из Красного Холма, приеду за товаром.

Я пожал его руку.

— Мирон Заречный, жду.

Третий контракт заключён. Десять бочек в месяц в обмен на холсты. Полная автономность в сырье и упаковке.

Егорка стоял рядом, наблюдая, как я заключаю сделку за сделкой, и на его лице было изумление.

— Мирон, — сказал он тихо, когда мы отошли от третьего купца. — Ты только что заключил три договора за час, это… невероятно.

Я усмехнулся.

— Это называется логистика, Егорка. Я не продаю товар, я выстраиваю цепочки обмена, рыба за соль, рыба за железо, рыба за холсты, всё, что мне нужно для производства, я получаю в обмен на готовый продукт.

Егорка покачал головой.

— Но как ты убедил их так быстро?

— Я предложил им выгоду, — ответил я просто. — Бартер выгоднее денег, потому что они получают товар, который могут перепродать с прибылью, а я получаю сырьё, которое мне нужно, без лишних посредников.

Егорка кивнул медленно.

— Ну и умище у тебя, Мирон.

Я покачал головой.

— Просто я вижу связи там, где другие видят только отдельные сделки.

Я посмотрел на пустую тележку.

— Три бочки показаны, три договора заключены, итого сорок бочек в месяц, двадцать — первому купцу за соль и серебро, десять — второму за железо, десять — третьему за холсты.

Я повернулся к Егорке.

— Теперь Обитель может быть самостоятельной, есть налаженный сбыт и постоянные поставки сырья, без зависимости от Касьяна.

Егорка засмеялся.

— Касьян обезумеет, когда узнает.

Я кивнул.

— Узнает, и скоро.

Схема работает. Бартерная автономия создана. Теперь Касьян не может контролировать ни мои поставки, ни мой сбыт.

Но он найдёт другой способ ударить. Бюрократия. Правила. Уставы.

Я готов.

Мы шли обратно через Ярмарку, и я чувствовал себя победителем.

Три контракта за час.

Сорок бочек в месяц.

Автономность в сырье.

Стабильный сбыт.

Это успех.

Егорка шёл рядом, улыбаясь.

— Мирон, мы богаты, ты понимаешь? Сорок бочек в месяц — это шестьдесят рублей выручки!

Я кивнул.

— Понимаю, но не забывай, из этих шестидесяти нужно вычесть расходы на производство, сырьё, оплату людей, остаётся чистой прибыли примерно двадцать серебра в месяц.

Егорка присвистнул.

— Двадцать рублей в месяц! Это больше, чем монастырь зарабатывает за год!

Я усмехнулся.

— Да, это размах, и именно размах — моя сила и моя слабость.

Егорка нахмурился.

— Слабость? Почему?

Я посмотрел вперёд, где виднелся шатёр Касьяна — большой, с охраной, с флагом Авиновых.

— Потому что чем больше я произвожу, тем больше я нарушаю негласные правила, Касьян может не контролировать мои поставки, но он может обвинить меня в том, что я превысил полномочия Обители, что я веду крупный промысел без разрешения.

Егорка замолчал, обдумывая.

— Ты думаешь, он попытается?

Я кивнул.

— Знаю, что попытается, вопрос только в том, когда.

Мы прошли мимо шатра Касьяна, и я почувствовал, как чей-то взгляд сверлит мне спину.

Я обернулся.

Касьян стоял у входа в шатёр, скрестив руки на груди, глядя на меня.

Наши взгляды встретились.

Он усмехнулся, медленно, холодно.

Я кивнул ему — вежливо, но без страха.

Он кивнул в ответ.

Игра началась.

Я повернулся и пошёл дальше, к выходу с Ярмарки.

Егорка догнал меня.

— Мирон, он смотрел на тебя странно.

Я кивнул.

— Знаю, он готовит удар, скоро узнаем, какой.

Но пока что — успех. Три контракта. Сорок бочек. Автономия.

Пусть попробует меня остановить.

Серапион стоял у окна трапезной, наблюдая, как артель работает во дворе — пацаны таскают дрова, трудники готовят новую партию рыбы, дым валит из коптилен.

Всё шло хорошо.

Слишком хорошо.

Мирон на Ярмарке, заключает контракты, расширяет сбыт. Дело растёт. Но чем больше оно растёт, тем больше привлекает внимания.

Он услышал стук в ворота — резкий, властный, настойчивый.

Серапион нахмурился.

Кто это может быть?

Дядька открыл калитку, и во двор вошли трое.

Касьян — высокий, массивный, в чёрном кафтане.

Двое стражников — с алебардами, в кольчугах.

И третий — мужчина средних лет, в добротном сером кафтане, с кожаным портфелем под мышкой, с холодными, умными глазами.

Чиновник.

Серапион вышел из трапезной, направляясь к ним.

— Касьян, — сказал он спокойно. — Чем обязан визиту?

Касьян усмехнулся.

— Игумен Серапион, позволь представить — Тимофей Волостной, писарь Волостного Двора, он здесь по делу.

Тимофей шагнул вперёд, его взгляд скользнул по двору — коптильни, дым, штабеля дров, бочки, артель.

Он кивнул медленно, как будто что-то подтверждая для себя.

— Игумен Серапион, — сказал он ровно, без эмоций. — Я пришёл по жалобе гражданина Касьяна на нарушение Устава Обители.

Серапион выпрямился.

— Какие нарушения?

Тимофей достал из портфеля свиток, развернул его, начал читать:

— Согласно Уставу Обители, утверждённому Волостным двором, монастырь имеет право на малый промысел для собственных нужд и продажу излишков. Малый промысел определяется как производство объёмом не более пяти бочек готового товара в год.

Он поднял голову, посмотрел на Серапиона.

— Вы превысили этот объём?

Серапион сжал губы.

— Мы продали несколько партий копчёной рыбы, это правда, но это излишки нашего промысла, мы не нарушали Устава.

Тимофей усмехнулся — холодно, без юмора.

— Излишки, — повторил он медленно. — Игумен, позвольте мне объяснить разницу между излишками и постоянной торговлей.

Он шагнул к коптильням, указал на них рукой.

— Три коптильни. Две действующие, одна строится. Каждая коптильня производит примерно пятнадцать бочек в неделю, если работает постоянно.

Он повернулся к Серапиону.

— Три коптильни — это сорок пять бочек в неделю. Это не излишки, игумен. Это Крупный Промысел.

Серапион нахмурился.

— Мы не работаем постоянно, мы производим по мере необходимости.

Тимофей покачал головой.

— По мере необходимости? Позвольте мне напомнить.

Он достал из портфеля ещё один документ — учётные записи кузнеца.

— Неделю назад мальчишка Заречный, действующий от имени Обители, заказал у кузнеца девяносто метров железных полос для стягивания тары. Девяносто метров, игумен. Это достаточно для изготовления обручей примерно к сорока бочкам.

Он посмотрел на Серапиона.

— Сорок бочек за один заказ. Это не излишки.

Серапион молчал, и я видел, как его лицо становится напряжённым.

Тимофей продолжал, безжалостно, методично:

— Затем, два дня назад, струг Тихона забрал с вашего причала двадцать бочек копчёной рыбы. Двадцать бочек, игумен. Это в четыре раза больше, чем разрешённый годовой объём малого промысла.

Он сложил документы обратно в портфель.

— Излишки — это когда вы продаёте две-три бочки в год, чтобы купить свечи для церкви или муку для трапезной. А вы отгрузили двадцать бочек за один раз, заказали железо на сорок бочек, строите третью коптильню.

Он посмотрел Серапиону прямо в глаза.

— Это постоянная торговля, игумен. Это Крупный Промысел. И это прямо запрещено Уставом Обители без разрешения Волостного Двора.

Серапион выпрямился, его голос был твёрдым:

— Мы не нарушали закон, мы действовали в рамках Устава, производство копчёной рыбы — это традиционное занятие монастыря.

Тимофей усмехнулся.

— Традиционное занятие — да. Но не в таком масштабе. Вы превратили святое место в торговый цех, игумен.

Касьян шагнул вперёд, его голос был удовлетворённым:

— За нарушение Устава и создание неразрешенного Торгового Промысла на территории Волости я, как представитель власти господина Саввы Авинова, закрываю ваш промысел. До выяснения.

Серапион побледнел.

— Вы не можете этого сделать, у вас нет полномочий.

Касьян усмехнулся.

— Полномочия у меня есть, игумен, Савва Авинов — волостной господин, он контролирует всю торговлю в Слободе, и монастырь не исключение.

Он повернулся к стражникам.

— Опечатайте коптильни, никто не должен туда входить до решения Волостного двора.

Стражники кивнули, направились к коптильням.

Серапион шагнул вперёд.

— Стойте! Вы не имеете права!

Касьян повернулся к нему, его глаза были холодными.

— Имею, игумен. И если вы попытаетесь помешать, я арестую вас за сопротивление власти.

Серапион остановился, сжав кулаки.

Он прав. Формально прав. Мы превысили объём. Мы создали Крупный Промысел. Без разрешения.

Касьян усмехнулся, видя его поражение.

— А ещё одно, игумен, — добавил он. — Судно Тихона, с товаром, произведённым на вашем незаконном промысле, взяли под стражу на пристани Слободы. Товар конфискован до выяснения.

Серапион побледнел ещё больше.

— Вы… конфисковали товар Тихона?

Касьян кивнул.

— Да, потому что этот товар произведён с нарушением Устава, а значит, он незаконен.

Он повернулся, направляясь к воротам.

— Тимофей составит протокол, вы получите повестку в Волостной двор через неделю, там решат, что делать с вашим промыслом.

Он остановился у ворот, обернулся.

— А пока что — коптильни опечатаны, производство остановлено, товар конфискован. Хорошего дня, игумен.

Он вышел, и стражники последовали за ним, закрыв ворота.

Серапион стоял посреди двора, глядя на опечатанные коптильни — на них висели печати Волостного двора, красные, с гербом Авиновых.

Артель стояла в стороне, растерянная, не понимая, что произошло.

Агапит подошёл к Серапиону.

— Отец, что случилось?

Серапион вздохнул, его голос был усталым:

— Касьян закрыл промысел, он использовал Устав против нас, обвинил в создании Крупного Промысла без разрешения.

Агапит побледнел.

— Но… мы же ничего не нарушали!

Серапион покачал головой.

— Нарушали, Агапит, мы превысили объём малого промысла, мы создали крупное производство, и это требует разрешения Волостного двора, которого у нас нет.

Он посмотрел на коптильни.

— Мирон был прав: чем больше мы производим, тем легче нас ударить через бюрократию.

Агапит опустил голову.

— Что будем делать?

Серапион вздохнул.

— Ждать Мирона, он на Ярмарке, заключает контракты, он ещё не знает, что произошло.

Он повернулся к артели.

— Расходитесь, работа остановлена до решения Волостного двора.

Ребята молча разошлись, и двор опустел.

Серапион остался один, глядя на опечатанные коптильни.

Мы проиграли. Касьян переиграл нас. Он не атаковал напрямую, он использовал закон, бюрократию, правила.

И мы не были готовы к этому.

Он вздохнул и пошёл в церковь — молиться.

Струг Тихона стоял у причала, окружённый стражниками с алебардами.

Тихон стоял на берегу, лицо его было красным от гнева.

— Вы не имеете права изымать мой товар! — кричал он Касьяну. — Я заплатил за него честно!

Касьян стоял спокойно, скрестив руки на груди.

— Право у меня есть, Тихон, товар произведён с нарушением Устава, а значит, он незаконен, ты купил незаконный товар, и теперь он изымается.

Тихон сжал кулаки.

— Я потерял тридцать рублей! Ты понимаешь это⁈

Касьян усмехнулся.

— Понимаю, и это твоя проблема, ты должен был проверить, что покупаешь товар у законного поставщика, а не у мальчишки, который нарушает правила.

Он повернулся к стражникам.

— Разгрузите струг, товар отправьте на склад Волостного двора, там его оценят и решат, что с ним делать.

Тихон схватил Касьяна за рукав.

— Касьян, послушай, это несправедливо, мальчишка Заречный действовал честно, он не знал, что нарушает Устав!

Касьян стряхнул его руку.

— Незнание закона не освобождает от ответственности, Тихон, ты это знаешь.

Он усмехнулся.

— И да, передай мальчишке, когда увидишь его, что игра окончена, он проиграл.

Касьян развернулся и ушёл, оставив Тихона стоять на берегу, глядя, как стражники разгружают его струг.

Тихон сплюнул в воду.

— Сволочь, — пробормотал он. — Подлая сволочь.

Но ничего поделать он не мог.

Товар был конфискован.

Контракт провален.

А мальчишка Заречный…

Мальчишка сейчас узнает, что значит играть против власти.

Я увидел печати издалека.

Красные, с гербом Авиновых, висели на дверях коптилен — две действующие коптильни, опечатанные, молчаливые, мёртвые.

Дым не валил из труб.

Двор был пуст.

Артель разошлась.

Я остановился у ворот монастыря, и Егорка, шедший рядом со мной, замер, глядя на печати.

— Мирон, — выдохнул он. — Что это?

Я не ответил.

Внутри что-то оборвалось — не резко, а медленно, как натянутая верёвка, которая трещит, провисает, рвётся.

Печати. Волостной двор. Касьян.

Я прошёл через двор к коптильням, подошёл ближе, разглядывая печать — воск, красный, с отпечатком герба, чёткий, официальный, неоспоримый.

Опечатано. До выяснения.

Я повернулся, увидел Серапиона, выходящего из трапезной, его лицо было серым, усталым.

— Отец, — сказал я тихо. — Что случилось?

Серапион подошёл ко мне, остановился рядом.

— Касьян был здесь, с Тимофеем Волостным, писарем Двора, они обвинили нас в создании Крупного Промысла без разрешения, нарушении Устава Обители.

Он посмотрел на печати.

— Коптильни опечатаны, производство остановлено, товар Тихона изъят на причале.

Я почувствовал, как холод пробежал по спине.

— Изъят? Все двадцать бочек?

Серапион кивнул.

— Все. Касьян объявил, что товар произведён незаконно, и поэтому он изымается до решения Волостного двора.

Я отступил на шаг, пытаясь осмыслить.

Товар конфискован. Двадцать бочек. Тридцать серебра. Контракт с Тихоном провален.

Коптильни опечатаны. Производство остановлено. Сорок бочек в месяц для новых купцов — невозможно выполнить.

Крупный Промысел. Нарушение Устава.

Я посмотрел на Серапиона.

— Они правы? По закону?

Серапион вздохнул.

— Да, Мирон, по закону они правы, Устав Обители даёт нам право на малый промысел — до пяти бочек в год, на продажу излишков для нужд монастыря, но мы произвели сорок пять бочек за две недели, это не излишки, это Крупный Промысел.

Он посмотрел на меня.

— Тимофей был точен, безжалостен, он показал учётные записи кузнеца, подсчитал объёмы, доказал, что мы превысили разрешённый масштаб.

Я закрыл глаза.

Записи. Я знал, что Касьян взял и, знал, что он будет использовать, но я думал, что он ударит на Ярмарке, в открытую, через конфликт.

Я не думал, что он ударит через бюрократию. Через Устав. Через формальности.

Я недооценил его.

Память Глеба всплыла — корпоративные войны, судебные иски, способы, которыми компании уничтожали конкурентов через регуляторов, через законы, через бумажную волокиту.

Самый эффективный способ уничтожить бизнес — не атаковать его напрямую, а использовать систему против него. Лицензии, разрешения, проверки, штрафы. Бюрократия — это оружие массового поражения.

Я открыл глаза, посмотрел на Серапиона.

— Что дальше?

Серапион вздохнул.

— Дальше — повестка в Волостной двор через неделю, там будет слушание, где решат, можем ли мы продолжать промысел, или нас полностью закроют.

Он посмотрел на меня долго.

— Мирон, я виноват, я не подумал о Уставе, не проверил, есть ли у нас право на такой масштаб, я просто… я просто хотел, чтобы монастырь выжил.

Я покачал головой.

— Не ты виноват, отец, я виноват, я расширял производство, заключал договоры, не проверив, есть ли у нас законное право на это.

Я усмехнулся горько.

— Я обошёл право Касьяна на бочки. Обошёл запрет на сбыт. Но я не учёл главный закон этого мира.

Серапион нахмурился.

— Какой закон?

Я посмотрел на печати.

— Невидимый счёт. Чем больше я произвожу — тем больше я нарушаю Устав. Мой успех — это мой обвинительный приговор. Касьян не должен был доказывать, что я вор или мошенник. Ему достаточно было доказать, что я слишком успешен.

Тишина растянулась.

Серапион смотрел на меня, и в его глазах было понимание.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Порядок работает против того, кто растёт слишком быстро.

Я кивнул.

— Да, и Касьян это знал, он ждал, пока я вырасту достаточно, чтобы стать нарушителем, а потом ударил.

Я повернулся к Егорке, стоявшему в стороне.

— Егорка, собери артель, объясни им, что работа остановлена, но мы заплатим за то, что они сделали, каждый получит свою долю.

Егорка кивнул и побежал к воротам.

Я посмотрел на Серапиона.

— А Тихон? Ты говорил, что товар изъят, он знает?

Серапион кивнул.

— Знает, Касьян сделал это прилюдно, на причале, при всех купцах, Тихон потерял тридцать рублей, и вся Слобода видела это.

Я сжал кулаки.

Тридцать рублей. Контракт провален. Репутация разрушена.

И хуже того — транзитные купцы, с которыми я сегодня заключил договоры на Ярмарке, узнают об этом.

Они узнают, что судно Тихона арестовано, что товар конфискован, что промысел закрыт.

Они отменят сделки.

Потому что я — ненадёжный поставщик.

Репутация. В торговле репутация — это всё.

И Касьян разрушил мою репутацию одним ударом.

Я посмотрел на коптильни — две опечатанные, одна недостроенная, все молчаливые.

Я построил бизнес. Логистику. Цепочки. Контракты. Автономию.

А он использовал мой успех против меня.

Чем лучше я работаю — тем легче ему меня уничтожить бюрократией.

Я повернулся к Серапиону.

— Отец, у нас есть шанс на слушании в Волостном дворе?

Серапион покачал головой.

— Не знаю, Мирон, Савва Авинов контролирует Волостной двор, все писари, все судьи — его люди, если он решит закрыть нас полностью, мы ничего не сможем сделать.

Я кивнул.

— Значит, нужно найти способ убедить его не закрывать нас.

Серапион посмотрел на меня с удивлением.

— Убедить Савву? Как?

Я задумался.

Как убедить человека, который владеет всем?

Деньгами? У меня нет столько денег, сколько у Саввы.

Силой? У меня нет силы против его стражников.

Влиянием? У меня нет влияния в Волостном дворе.

Что у меня есть?

Память Глеба всплыла — переговоры с регуляторами, способы обойти запреты, найти лазейки.

Лицензия. Разрешение. Формальное право на Крупный Промысел.

Если я получу разрешение Волостного двора на ведение Крупного Промысла, Касьян не сможет меня остановить.

Но как получить разрешение от системы, которую контролирует мой враг?

Я посмотрел на Серапиона.

— Отец, а если мы подадим официальное прошение на разрешение вести Крупный Промысел? Заплатим пошлину, оформим всё по правилам?

Серапион нахмурился.

— Прошение… Это возможно, но пошлина на Крупный Промысел высокая, десять рублей серебром в год плюс десять процентов от всей выручки в казну Волости.

Я кивнул.

— Это приемлемо, у нас есть деньги на пошлину, и десять процентов — это не так страшно, если мы получим право работать законно.

Серапион задумался.

— Но Савва может отказать в прошении, он не обязан давать разрешение.

Я усмехнулся.

— Не обязан, но если мы предложим ему выгоду, от которой он не сможет отказаться, он согласится.

Серапион посмотрел на меня долго.

— Какую выгоду?

Я посмотрел на реку, на дальний берег, где начинался лес.

— Налоги, отец, предсказуемые налоги. Савва контролирует Слободу ради выгоды, если мы докажем, что наш промысел приносит казне больше денег, чем самоуправство Касьяна, он пойдёт на сделку.

Серапион кивнул медленно.

— Это… это может сработать, но нужно время, нужно подготовить прошение, собрать документы, подсчитать цифры.

Я кивнул.

— У нас есть неделя до слушания, этого достаточно.

Я повернулся к коптильням, посмотрел на печати.

Неделя. Семь дней, чтобы перевернуть игру.

Касьян думает, что он выиграл.

Но игра ещё не кончена.

Я посмотрел на Серапиона.

— Отец, я не сдамся, я найду способ обойти эту систему, получить разрешение, вернуть промысел.

Серапион посмотрел на меня с уважением.

— Я верю в тебя, Мирон, но будь осторожен, Савва — это не Касьян, это совсем другой уровень, если ты ошибёшься, он уничтожит не только промысел, но и всю Обитель.

Я кивнул.

— Не ошибусь.

Не могу ошибиться.

Я развернулся и пошёл к келье, где лежали мои записи, расчёты, схемы.

Нужно построить новую стратегию. Не обходить систему, а использовать её. Не бороться с бюрократией, а играть по её правилам. Лучше, чем Касьян.

Егорка догнал меня у входа в келью.

— Мирон, — сказал он тихо. — Мы правда проиграли?

Я посмотрел на него.

— Мы проиграли битву, Егорка, но не войну, у нас есть неделя, чтобы найти выход.

Егорка кивнул.

— Что мне делать?

Я задумался.

— Иди к купцам, с которыми мы заключили договор сегодня, объясни им, что у нас временные трудности, но мы их обойдем. Попроси их подождать две недели, прежде чем отменять сделки.

Егорка кивнул и побежал к воротам.

Я вошёл в келью, закрыл дверь, сел за стол.

Промышленный масштаб… Я обошёл монополию на бочки. Обошёл блокаду на сбыт. Но я не учёл, что каждая система имеет встроенные ограничения, невидимые пороги, за которыми начинается нарушение.

Пять бочек в год — это порог малого промысла.

Я произвёл сорок пять бочек за две недели.

Я перешёл порог в девять раз.

Конечно, система отреагировала.

Я взял перо, обмакнул в чернила, начал писать на чистом листе:

«Прошение в Волостной двор о разрешении на ведение Крупного Промысла на территории Обители».

Если я не могу обойти систему, я стану частью системы.

Легально.

Официально.

С разрешением.

И тогда Касьян не сможет меня остановить.

Я писал до глубокой ночи.