Водный барон. Том 1

Глава 11

Но Касьян не ушёл.

Я думал, что он уйдёт — после слов Серапиона, после того, как стало ясно, что силой он ничего не добьётся.

Но он не ушёл.

Касьян смотрел на меня — долго, тяжело, с ненавистью.

Потом повернулся к Агапиту, который всё ещё стоял с восковыми табличками, записывая улов.

— Не смей записывать мою рыбу, чернец!

Серапион медленно повернулся к нему.

Лицо такое же спокойное. Но в глазах — холод.

— Твою? — переспросил он, и в голосе была ледяная вежливость. — Это твоя лодка, Касьян?

Он кивнул на челн Мирона.

Касьян замер:

— Нет.

— Это твоя сеть?

Серапион указал на бредень — чёрный, пропитанный смолой, композитный.

— Нет! — Касьян сжал кулаки. — Но это моя рыба!

Серапион поднял бровь:

— Как эта рыба оказалась не в твоей лодке? — Пауза. — Ты поймал её, и у тебя её из лодки украли в реке? Тебя ограбили?

Касьян понял ловушку. Я видел, как его лицо изменилось — от ярости к расчёту.

— Нет, — выдавил он сквозь зубы. — Меня не грабили. Не я её из воды вытаскивал… — Он замолчал, ища слова. — Но рыба моя! Он её у меня украл!

Серапион наклонил голову:

— Как он у тебя её украл?

Касьян выкрикнул — почти в отчаянии:

— Он выловил её без печати!

Серапион кивнул медленно, как судья, выслушивающий обвинение:

— Без печати. На твоей воде. Это нарушение твоего указа. — Пауза. — И ты назначил за это штраф. Три рубля серебром. Срок — пять дней. Так?

Касьян кивнул, не понимая, куда это ведёт:

— Так.

Серапион развернулся к Агапиту:

— Значит, вопрос закрыт. Штраф назначен. Срок установлен. Всё законно. — Он посмотрел на улов. — А рыба, по закону реки, принадлежит ловцу. Мирон её поймал — значит, она его.

Касьян задохнулся:

— Но…

— Никаких «но», — перебил Серапион, и голос стал жёстче. — Ты сам назначил цену за нарушение твоего указа — три рубля серебром. А улов остаётся у ловца. Так работает закон реки.

Он повернулся ко мне:

— Мирон, этот улов ты добыл по нашему договору?

Я кивнул:

— Да, отец.

Серапион повернулся обратно к Касьяну:

—. Ты получишь свои три серебром, приказчик. В срок. При свидетелях. А улов мы делим по нашему договору. И сделаем это сейчас.

Он ударил посохом о землю — один раз, резко, как судья молотком.

— Агапит, весы!

Агапит кивнул и пошёл к сараю — быстро, деловито.

Я глядел ему вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается.

«Сейчас. Сейчас мы узнаем, сколько стоит наш улов. Сколько я заработал».

Агапит вернулся через минуту, неся деревянные весы — простые, коромысловые, с двумя чашами из холста и набором гирь, звенящих в кожаном мешке.

Панкрат помог ему установить их на краю причала — прямо у факелов, чтобы всем было видно. Факелы освещали весы ярким оранжевым светом, отбрасывали чёткие тени.

Касьян стоял на своей стороне границы — неподвижный. Смотрел на весы, на Агапита, на меня.

Лицо каменное. Но я видел, как пульсируют вены на шее. Как сжимаются челюсти.

Серапион ударил посохом о землю:

— Агапит, взвешивай! Называй вес громко, чтобы все слышали. Пусть все будет прилюдно, по закону, при свидетелях.

Агапит кивнул, подошёл к челну.

Панкрат был уже там — начал вытаскивать рыбу.

Первыми пошли мелкие — плотва, окуни, небольшие лещи.

Панкрат складывал их в плетёную корзину — осторожно, одну за другой.

Агапит брал корзину, ставил её на одну чашу весов, начинал добавлять гири на другую — медленно, по одной, пока весы не уравновешивались.

Звон гирь был громким в ночной тишине.

Потом Агапит доставал рыбу из корзины — по одной — и осматривал каждую.

Профессионально. Оценивающе. Поворачивал к свету факела, проверял жабры, глаза, чешую.

— Плотва, — объявлял он громко, для протокола. — Первая штука. Крупная. Чистая. Чешуя целая, без повреждений. Глаза ясные. Жабры красные. Свежая.

Он откладывал рыбину в сторону — на чистую холстину, разложенную на причале.

— Плотва. Вторая штука. Крупная. Добротная.

Потом третья. Четвёртая. Пятая. Шестая.

Каждую он осматривал, комментировал, оценивал.

— Окунь. Первая штука. Крупный. Колючки целые. Полосы яркие. Хороший товар.

Окунь за окунем. Четыре штуки. Все крупные, жирные, с яркими полосами на боках.

— Лещи мелкие. Три штуки. Добротные, но мелкие. Пойдут на пироги. Не для стола, но и не мусор.

Агапит откладывал каждую рыбину, считал что-то на пальцах, потом царапал палочкой по восковой табличке, которую держал в левой руке.

Касьян стоял, глядя на процесс — неотрывно. Я видел, как его челюсти сжимаются всё сильнее. Как вены на шее пульсируют.

Агапит закончил с мелочью.

Встал. Вытер руки о тряпку. Посмотрел на табличку. Потом на Серапиона.

— Мелочь, отец, — объявил он громко, чтобы все слышали. — Плотва — шесть штук, крупная. Окуни — четыре, добротные. Лещи мелкие — три. Всё свежее, чистое. Вес общий — хороший.

Пауза.

— Такая мелочь на рынке идёт быстро. Особенно зимой, когда свежей рыбы мало. — Он считал на пальцах. — Плотва — по полгривны за штуку. Окуни — по полгривны. Лещи мелкие — все вместе за полгривны.

Он царапал табличку, складывая.

— Плотва: три гривны. Окуни: две гривны. Лещи: полгривны. — Пауза. — Итого за мелочь…

Он поднял голову:

— Полтина (полрубля) серебром!

Я услышал, как Егорка рядом со мной тихо выдохнул — долго, протяжно.

Пять с половиной серебром. Больше половины долга. Только за мелочь.

Касьян дёрнулся — еле заметно, но я видел. Его рука сжалась в кулак ещё сильнее.

«Он понял. Он понимает, что улов стоит дорого. Намного дороже, чем он ожидал».

Панкрат уже полез в челн снова — вытаскивал крупных лещей.

Три штуки. Огромные. Толстые, жирные, широкие, как тарелки.

Он положил их на причал — аккуратно, одного за другим.

Агапит присел рядом.

Взял первого леща — тяжёлого, толстого.

Повернул к свету факела.

Осмотрел — долго, тщательно.

Провёл рукой по чешуе. Проверил жабры, глаза, плавники.

Цокнул языком.

— Лещ крупный, — сказал он громко. — Первая штука. — Пауза. — Вес… — он взвесил леща в руках, прикидывая, — … не меньше двух фунтов. Может, больше.

Он положил леща на весы, начал добавлять гири.

Весы качнулись, уравновесились.

Агапит кивнул:

— Два с половиной фунта. — Он снял леща с весов, осмотрел ещё раз. — Чешуя целая. Жабры красные. Глаза ясные. Мясо плотное. Жир под кожей видно. — Он посмотрел на Серапиона. — Такой лещ на боярский стол пойдёт. Или на купеческий пир. Зимой за такого дают хорошую цену.

Пауза.

— Гривенник (десять копеек). Не меньше.

Он отложил леща в сторону, взял второго.

Повторил процедуру. Взвесил, осмотрел, оценил.

— Лещ крупный. Вторая штука. Тоже два с половиной фунта. Чистый. Добротный. — Пауза.

Третий лещ.

— Лещ крупный. Третья штука. — Агапит взвесил его. — Три фунта! Это уже редкость. — Он осмотрел леща со всех сторон. — Жирный. Мясистый. Плавники целые. — Он кивнул. — За такого дадут больше.

Он отложил леща, царапал табличку.

— Итого за крупных лещей, — объявил он, — Полтина (пятьдесят копеек).

Я стоял, не дыша.

«Полтина за мелочь. Три за лещей. Итого… пятьдесят три».

«И это ещё без осётра».

Касьян побледнел. Лицо из багрового стало белым — как мел. Губы сжаты в тонкую линию.

Агапит поднялся, вытер руки.

Панкрат и Егорка уже стояли у челна — смотрели внутрь, на самое дно, где лежал осётр.

Панкрат наклонился, взялся за голову рыбины.

Егорка — за хвост.

Они начали вытаскивать.

С трудом. Медленно. Рыба была тяжёлой — огромной, длинной, толстой.

Они подняли её, перенесли на причал, положили прямо под факелами — на чистую холстину.

Все замерли.

Даже Касьян.

Осётр лежал на холстине — огромный, тёмный, с костяными пластинами на спине, блестящими в свете факелов.

Морда тупая, усы длинные. Хвост мощный. Кожа гладкая, без чешуи, переливающаяся.

Царь-рыба.

Агапит присел на корточки рядом.

Смотрел на осётра молча — долго.

Потом медленно протянул руку, провёл ладонью по спине рыбины — от головы до хвоста.

Осторожно. Почти благоговейно.

— Царь-рыба, — сказал он тихо.

Потом громче, для всех:

— Осётр. — Он начал осматривать рыбину. — Длина… — он прикидывал глазами, — … не меньше двух локтей. Может, два с половиной.

Он провёл рукой по костяным пластинам на спине:

— Пластины целые. Не повреждены. Это важно. Покупатели смотрят на это.

Проверил жабры:

— Жабры красные. Свежие. Рыба умерла недавно. В сетях, спокойно. Не билась. Не мучилась. Мясо будет нежным.

Проверил глаза:

— Глаза ясные. Не мутные. Это хороший знак.

Осмотрел кожу:

— Кожа целая. Без царапин, без порезов. Чистая. Гладкая. — Он провёл рукой по боку рыбины. — Жир под кожей толстый. Видно. Такой осётр — жирный. Мясистый. Икра внутри, наверное, тоже есть.

Он встал, посмотрел на Серапиона:

— Отец, такого осетра… — он замолчал, подбирая слова, — … такого осетра на государев стол везут. На боярский пир. На монастырский престольный праздник. Это не простая рыба. Это — дар. Редкость.

Пауза.

— На рынке за такого дерутся. Купцы, приказчики, бояре — все хотят. Особенно зимой, когда свежего осетра почти нет.

Он посмотрел на осетра снова, потом на табличку в руке:

— Сегодня на «Царя» спрос большой. Я слышал — купцы в городе готовы платить много. В торг дать — могут предложить пять, может, шесть серебром. — Пауза. — Но мы считаем честно. По зимней цене. Без торга. Справедливо.

Он царапал табличку, считая.

Потом поднял голову:

— Не меньше трех с полтиной рублей серебром.

Тишина.

Долгая. Звенящая.

Егорка рядом со мной сглотнул — громко, в тишине это прозвучало как выстрел.

Я стоял, не дыша, не веря.

Три с полтиной рубля серебром. За одну рыбину.

«Три с полтиной рубля».

Касьян стоял, глядя на осетра — неотрывно.

Лицо белое. Губы шевелятся, но звука нет.

Агапит царапал табличку — методично, деловито.

Складывал цифры. Проверял. Складывал снова.

Потом выпрямился, посмотрел на Серапиона:

— Итого, отец, — Пауза. — Общий доход с улова…

Он поднял табличку, чтобы все видели цифры.

— Четыре с полтиной рублей серебром.

Четыре с половиной.

Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

Голова закружилась. Ноги подкосились.

«Четыре с половиной серебром. Это… это оплата долга.».

Серапион кивнул — спокойно, как будто это была обычная сумма:

— Четыре с половиной рубля серебром. Хорошо. Записано. При свидетелях.

Он повернулся к Касьяну:

— Видишь, приказчик? Вот сколько стоит улов, который ты хотел забрать как «свой». Четыре с половиной рубля серебром. А ты пришёл конфисковать его за «незаконный лов».

Пауза.

— Но, как мы выяснили, лов был законным. По твоему же указу. С твоей же печатью.

Касьян молчал. Смотрел на осетра, на весы, на Агапита с табличкой.

Губы шевелились, но звука не было.

Серапион повернулся к Агапиту:

— Теперь — раздел. По нашему договору.

Агапит кивнул, достал большой кожаный мешок, развязал его.

Внутри звенели монеты — серебряные, тяжёлые.

Он начал отсчитывать их — медленно, громко, чтобы все слышали.

Звон металла о металл был громким в ночной тишине.

— Общий доход, — объявил Серапион громко, — Четыре с половиной серебром. — Пауза. — По нашему договору две части идут Обители. За соль, за наём челна, за доступ к безопасной воде, за защиту.

Агапит начал отсчитывать монеты в отдельный мешок — монастырский, кожаный, с большой печатью.

— Две части от Четырех с половиной, — считал он вслух, — это… три серебра.

Он отсчитал три монеты — одну за другой, со звоном.

Завязал мешок, отложил в сторону.

Серапион повернулся ко мне:

— Одна часть — остаток — твоя доля, Мирон. Как ловца.

Агапит считал оставшиеся монеты:

— Одна часть от четырех с полтиной… — пауза, — … рубль с полтиной серебром.

Он достал рубль, — аккуратно, по насечке — и добавил половинку.

Ссыпал всё в маленький мешочек — простой, холщовый.

Завязал.

Протянул мне.

Я взял его — медленно, осторожно, как что-то хрупкое.

Холодный. Звенящий.

Полтора рубля серебром.

В моих руках.

Я смотрел на мешочек, не веря.

«Полтора рубля. Это… это остаток. Я могу закрыть долг».

«Я могу закрыть долг».

Я сжал мешочек в кулаке — так сильно, что монеты впились в ладонь.

Поднял голову.

Посмотрел на Касьяна.

Он стоял на своей стороне границы — неподвижный, белый, с каменным лицом.

Смотрел на меня. На мешочек в моей руке.

Я сделал шаг вперёд.

К границе.

К Красной вешке.

Серапион молчал, наблюдая.

Я встал у самой границы — так близко, что почти коснулся невидимой линии.

Я взял оба мешочка и высыпал себе на ладонь.

Отсчитывал громко, чтобы все слышали:

— Один… два… и две полтины.

Ссыпал их обратно в мешочек — только эти 4 монеты.

Завязал.

Протянул руку с мешочком — через невидимую линию, на территорию Касьяна.

Голос вышел хриплым, но твёрдым:

— Мой долг. Три серебром. Ты сам назначил срок — пять дней. Вот твои деньги. При свидетелях.

Пауза.

— Счёт закрыт.

Касьян смотрел на мешочек.

Потом на меня.

Потом снова на мешочек.

Лицо не менялось. Каменное. Застывшее.

Но в глазах я видел ярость. Чистую, холодную, беспредельную ярость.

«Он пришёл конфисковать улов. Четыре с половиной рублей серебром. Весь. Целиком».

«А получил Три. За долг. Который я закрыл. Публично».

«Единственный рычаг давления на меня — исчез».

Касьян протянул руку — медленно, как будто через силу.

Как будто каждое движение давалось ему с болью.

И вырвал мешочек из моей руки.

Резко. Грубо. Как удар.

Касьян держал мешочек в руке — сжимал его так сильно, что кожа мешка скрипела.

Смотрел на меня — долго, тяжело.

В глазах — ненависть. Чистая, холодная, беспредельная.

Серапион ударил посохом о землю — один раз, резко, как судья, объявляющий вердикт.

— А теперь, приказчик, счёт закрыт, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Долг выплачен. При свидетелях. Что и подтверждаю я, игумен Серапион.

Пауза.

— Иди с миром.

Это не было пожеланием.

Это был приказ.

«Уходи».

Касьян стоял ещё несколько секунд — неподвижный, как статуя.

Потом медленно повернулся.

Шагнул обратно к своей лодке.

Стражники молча последовали за ним.

Он сел в ботник — медленно, тяжело, как старик.

Стражники оттолкнули лодку от берега, начали грести.

Вниз по течению. Прочь. Во тьму.

Касьян сидел на корме, глядя вперёд.

Не оборачивался.

Но я чувствовал его взгляд на себе. Тяжёлый. Обещающий.

«Это не конец», — говорил этот взгляд. «Это только начало».

Ботник растворился в темноте. Остался только всплеск вёсел — всё тише, всё дальше, пока не исчез совсем.

Тишина.

Только шум реки. Треск факелов. Далёкое уханье совы.

Я стоял на причале, глядя в темноту, куда ушёл Касьян.

Чувствовал, как тело отключается — от усталости, от напряжения, от отката после Дара.

Руки дрожали. Ноги подкашивались. Голова раскалывалась.

Серапион подошёл ко мне, положил тяжёлую руку на плечо:

— Ты хорошо поработал, Мирон.

Я повернулся к нему.

— Спасибо, отец.

Серапион усмехнулся:

— Не благодари. Ты заработал это. Каждую монету.

Он посмотрел на место, где исчез ботник Касьяна.

— Он не простит, — сказал он тихо. — Ты его унизил. Прилюдно. Это хуже, чем потерять деньги. Он потерял лицо.

Я кивнул:

— Знаю.

— Он будет искать способ отомстить, — продолжил Серапион. — Не сейчас. Не завтра. Но — рано или поздно. Будь готов.

— Буду, — ответил я.

Серапион хлопнул меня по плечу — тяжело, по-отечески:

— А пока — иди спать. Ты выглядишь как мертвец. Егор покажет тебе келью. Ночь переночуешь здесь. Утром решим, что дальше.

Я посмотрел на восток.

Небо начинало светлеть. Рассвет был близко.

Я пережил ночь.

Поймал царь-рыбу.

Закрыл долг.

Выиграл у Касьяна.

Но у меня осталось только полтора рубля.

Ноль запасов. Только рабочая снасть, монастырский челн и моя «Стерлядка», которая всё ещё стояла на причале в Слободе.

Я свободен.

Но я нищ.

«Работа продолжается».

Панкрат подошёл, кивнул мне:

— Идём, парень. Покажу, где спать. Завтра поговорим с отцом Серапионом о дальнейшем.

Я последовал за ним.

Егорка шёл рядом — молча, уставший, но с улыбкой на лице.

— Мирон, — прошептал он. — Мы… мы правда это сделали? Три серебром? Царь-рыбу?

Я усмехнулся:

— Да, Егор. Сделали.

— А Касьян… — Егорка замолчал, ища слова. — Он правда просто так ушёл?

Я посмотрел на него:

— Он ушёл. Но не «просто так». Он ушёл, потому что не мог остаться. Не здесь. Не на монастырской земле.

Егорка кивнул медленно, понимая.

— Но он вернётся?

— Вернётся, — подтвердил я. — Обязательно. Только по-другому. Хитрее. Опаснее.

Мы прошли через ворота монастыря.

Панкрат показал нам маленькую келью — простую, чистую, с двумя узкими лежаками и одним окошком.

— Здесь, — сказал он. — Отдыхайте. Завтра поговорим.

Он ушёл, прикрыв за собой дверь.

Я упал на лежак как подкошенный.

Тело мгновенно отключилось. Руки, ноги, голова — всё стало тяжёлым, ватным.

Егорка лёг на второй лежак, выдохнул:

— Мирон?

— Да?

— Ты… правда знал, что там рыба? Под «зубцом»? Или это была удача?

Я закрыл глаза.

«Дар. Я использовал Дар. Я видел золотые ауры в глубине. Я заплатил за это болью, головокружением, мигренью».

Но я не мог ему это сказать.

— Опыт, — ответил я просто. — Я знаю, как рыба себя ведёт. Где прячется. Где стоит.

Егорка замолчал.

Потом тихо:

— Ты удивительный, Мирон. Правда.

Я не ответил.

Провалился в сон — мгновенно, как человек, упавший в пропасть.

Без сновидений. Без мыслей. Только тьма. Глубокая. Бесконечная.

И тишина.