Водный барон. Том 1

Глава 6

Касьян сидел на камне у края поляны, скрестив руки на груди, и смотрел на меня.

Не отводил взгляда. Просто смотрел — холодно, выжидающе, как хищник, который знает, что жертва рано или поздно совершит ошибку.

Я видел его боковым зрением, но не поворачивался. Не давал ему удовольствия знать, что я его заметил.

Гул Переката наполнял воздух — низкий, непрерывный, угрожающий. Вода билась о камни где-то впереди, невидимая за поворотом реки, но слышимая, ощутимая.

Толпа на берегу притихла. Купец нервно теребил бороду. Артельщики переговаривались вполголоса. Кормчий стоял у шлюпки, проверяя снасти, готовясь к проводке.

Все ждали.

Я подошёл к кормчему, игнорируя всех остальных.

— Готов? — спросил я тихо.

Кормчий поднял голову, оглядел меня внимательно — оценивающе, как опытный мастер оценивает подмастерье перед важной работой. В его глазах было уважение, которого не было раньше. Он видел мою разметку. Он проверял мои промеры. Он знал, что я не врал.

— Готов, — ответил он коротко. — Ты?

— Готов. Слушай внимательно.

Я говорил тихо, чётко, как Глеб-Логист на деловой встрече, когда каждое слово имело значение. Когда ошибка могла стоить сделки. Или жизни.

— Я иду первым на «Стерлядке». Ставлю лодку над «зубцом», чтобы ты видел меня. Ты идёшь за мной на ладье. Держи два корпуса расстояния. Не ближе. Не дальше. Смотри на меня. Я покажу знаками, когда тормозить, когда идти.

Кормчий кивнул — один раз, коротко, по-военному.

— Два корпуса. Понял.

Хорошо. Он понял. Он профессионал.

Я повернулся к купцу, который стоял рядом, вытирая пот со лба, хотя утро было прохладным.

— Твои люди, — я кивнул на артельщиков, которые возились у ладьи, готовя канаты, — на шпринге и на кедже. Шпринг — это береговой канат, привязанный к носу ладьи. Кедж — малый якорь, заброшенный ниже по течению. Они знают, что делать?

Купец кивнул неуверенно.

— Они… они знают. Мы готовили. Но… парень, а если…

— Слушай дальше, — перебил я, не давая ему закончить сомнение. — По моему знаку — я подниму руку вот так, — я поднял правую руку над головой, держа её там несколько секунд, чтобы все запомнили жест, — твои люди травят шпрингу. Это значит — ослабляют канат. Одновременно выбирают кедж. Это значит — тянут якорный канат. Ладья начнёт разворачиваться. Это нормально. Это нужно. Не пугайся. Понял?

Купец сглотнул, но кивнул.

— Понял. Ты — командир. Мы слушаем.

«Я взял командование. Они слушают меня».

Микронаграда — момент власти, момент, когда опытный кормчий и богатый купец доверяют подростку, потому что он доказал компетентность.

Я обернулся к ладье.

Она стояла на якоре в спокойной воде перед Перекатом — огромная, тяжёлая, с высокими бортами и низкой мачтой. Груз был виден сквозь щели палубы — тюки ткани, аккуратно уложенные, перевязанные верёвками. Пятьсот серебром. Целое состояние.

Если я ошибусь — эти пятьсот превратятся в щепки и тряпки на дне реки. А я стану должником на всю жизнь.

«Не ошибусь».

Я посмотрел на солнце. Оно уже поднялось высоко — близилось к полудню. У меня был запас времени до заката, но каждая минута на счету.

— Тогда начинаем, — сказал я. — Сейчас.

Купец кивнул и побежал к своим людям, отдавая последние команды.

Кормчий направился к ладье, где его ждала команда.

Я остался стоять на берегу, глядя на Перекат.

Где-то за спиной я слышал голос Касьяна — тихий, издевательский, обращённый к кому-то из толпы:

— Посмотрим. Сейчас посмотрим, как этот упырь утопит ладью.

Я не обернулся. Просто пошёл к «Стерлядке», привязанной у берега.

Прыгнул в лодку. Взял весло. Отвязал верёвку.

Оттолкнулся от берега.

Пора начинать.

Я греб медленно, методично, одним веслом — найденным, треснувшим, но ещё крепким. Каждый гребок отдавался в плечах, в спине, в руках, которые всё ещё помнили боль от ободранных запястий.

Вода здесь, у входа в колею, была ещё относительно спокойной — тёмной, маслянистой, с лёгкой рябью на поверхности. Но я чувствовал, как она меняется с каждым гребком. Течение усиливалось, становилось настойчивее, тянуло лодку вперёд, как невидимая рука.

Гул Переката нарастал — низкий, непрерывный, угрожающий. Не громкий пока, но присутствующий, как фоновый шум, который невозможно игнорировать. Это был голос реки. Предупреждение.

Я вошёл в колею — туда, где стояли мои буи, покачиваясь на волнах, как маяки на пути.

Первый буй. Пучок камыша, привязанный верёвкой к камню на дне. Я проплыл мимо него, держа курс точно по линии. «Стерлядка» послушно скользила по воде, лёгкая, манёвренная, отзывающаяся на малейшее движение весла.

Второй буй.

Третий.

Колея была узкой — метров десять в ширину, не больше. Слева — отмель, где вода светлела, становясь почти прозрачной над камнями. Справа — быстрина, где течение темнело, ускорялось, уходило в глубину с пугающей силой. Ошибка в любую сторону — и «Стерлядку» вынесет из безопасной зоны. Меня это не пугало — я мог справиться с маленькой лодкой.

Но ладья…

Я оглянулся через плечо.

Ладья двинулась следом.

Огромная. Тяжёлая. Высокие борта возвышались над водой, как стена деревянной крепости. Мачта торчала вверх, покачиваясь. Груженая тюками, бочками, ящиками — всё это было видно сквозь щели палубы.

Кормчий стоял у руля — большого весла на корме — и держал курс точно за мной, как я велел. Два корпуса расстояния. Не ближе, не дальше.

Артельщики стояли по бортам, держась за канаты, готовые выполнять команды.

На берегу, слева, я видел толпу. Купец, мытник, артельщики, которые не поместились на ладье. И Касьян — стоящий чуть поодаль, скрестив руки, наблюдающий.

Я вернулся к гребле, фокусируясь на створе.

Ель на левом берегу — старая, с искривлённым стволом, наклонившаяся над водой. Скол на валуне на правом берегу — белый, как шрам на сером камне.

Пока ель и скол совпадают в одной линии при взгляде с лодки — я на правильном курсе. Это основа лоцманства — створы. Простые, древние, надёжные. Не нужно карт, не нужно приборов. Только глаза и знание реки.

Я держал створ, проверяя каждые несколько секунд: ель — скол, ель — скол. Прямая линия. Всё верно.

Вода стала быстрее. Я чувствовал это не только по скорости лодки, но и по звуку. Плеск волн о борт стал резче, громче. Течение било в борт «Стерлядки», пытаясь развернуть лодку боком, сорвать с курса. Я греб сильнее, компенсируя снос, работая веслом как рулём, упираясь, толкая воду с удвоенной силой.

Уключин не было — весло просто лежало на борту, и я удерживал его только силой рук, прижимая к дереву локтем. Неудобно. Неэффективно. Трещина в середине весла поскрипывала при каждом гребке, угрожая сломаться. Но пока держалась. Пока работало.

Мышцы плеч горели. Ладони болели. Но я продолжал грести.

Гул нарастал. Белые буруны появились впереди — вода билась о подводные камни, пенилась, брызгала, создавая облака мелких капель, которые переливались в утреннем солнце.

Я прошёл четвёртый буй.

И тут почувствовал, как течение изменилось.

S-поворот. Колея здесь делала изгиб — сначала влево, потом вправо, огибая две отмели. Течение усложнялось, становилось непредсказуемым, толкало лодку то в одну, то в другую сторону.

Я справлялся. «Стерлядка» была лёгкой, манёвренной. Я чувствовал каждый толчок воды, каждое изменение курса, и реагировал мгновенно.

Но ладья…

Ладья была тяжёлой. Инертной. Она не могла быстро менять курс.

Я оглянулся.

Ладью начало сносить влево — к отмели, где вода была мелкой, где камни торчали из воды, как зубы хищника.

Медленно. Почти незаметно сначала. Но неотвратимо.

Нос ладьи, который шёл точно по моему следу, начал отклоняться — сначала на полметра, потом на метр, на два. Течение S-поворота делало своё дело, толкая тяжёлое судно туда, где оно не должно было быть.

— Нас сносит! Влево! — закричал кормчий, и в его голосе я услышал не просто напряжение, а настоящую панику. Голос опытного моряка, который видел смерть и знал её лицо.

Я видел, что он делает: его руки напряглись на рукояти руля, плечи подались вперёд. Он давил на руль изо всех сил, пытаясь развернуть ладью обратно вправо, заставить её слушаться, бороться с течением.

Это была ошибка. Классическая ошибка неопытного лоцмана, который забыл главное правило: река всегда сильнее. Нельзя бороться с рекой. Можно только использовать её силу.

Ладья продолжала дрейфовать влево, игнорируя усилия кормчего. Она была слишком тяжёлой, слишком инертной. Руль почти не влиял на её курс в таком течении.

Артельщики на палубе замерли, держась за борта, глядя на приближающиеся камни с ужасом.

С берега донёсся злорадный крик Касьяна:

— Круши! Давай! Я говорил, что утопит! На камни!

Его голос был торжествующим, довольным. Он ждал этого. Он хотел этого.

Я не обращал на него внимания. Все мои мысли были сфокусированы на ладье, на течении, на том, что происходит.

«Кормчий борется. Это убьёт их. Нужно остановить его. Сейчас».

Я набрал воздуха в грудь и закричал, перекрывая гул воды, крики с берега, панику:

— Держи как есть! Не борись! Иди по струе!

Кормчий на секунду замер, глядя на меня через двадцать метров воды. Его лицо было бледным. Он не понимал.

— Иди по струе! — повторил я громче. — Доверься течению!

Кормчий колебался ещё секунду — я видел это по его лицу, по застывшим рукам на руле. Он не понимал. Не верил. Все его инстинкты кричали: «Борись! Не сдавайся!»

Но он посмотрел на меня — через двадцать метров бурлящей воды — и что-то в моём взгляде, в моей уверенности, заставило его кивнуть.

Резко. По-военному.

Он ослабил давление на руль.

Ладью понесло влево ещё сильнее.

Купец на берегу вскрикнул — протяжно, отчаянно:

— Боже! Они на камни!

Артельщики на ладье схватились за борта так сильно, что костяшки побелели. Один из них закрыл глаза, шепча молитву.

Ладья шла прямо на отмель, где белели острые камни под тонким слоем пенящейся воды.

Десять метров.

Семь.

Пять.

Я видел каждый камень. Видел, как вода разбивается о них, как брызги летят вверх. Видел, как нос ладьи приближается к этим камням — неотвратимо, как во сне, когда ты бежишь, но не можешь остановиться.

Четыре метра.

Три.

«Ещё чуть-чуть. Ещё секунда. Течение должно измениться. Должно».

Два метра.

Я видел дно под водой теперь — мелкое, каменистое, покрытое илом и водорослями. Видел, как солнечный свет пробивается сквозь воду, освещая каждую деталь дна.

Один метр.

И вдруг —

Течение изменилось.

Не плавно. Резко, как щелчок переключателя.

S-поворот сделал своё дело. Вода, которая тянула ладью влево к отмели, вдруг развернулась и потекла вправо, огибая вторую отмель дальше по курсу. Река изменила направление, подчиняясь законам своего русла, своих камней, своих глубин.

Ладью подхватило новым течением.

Нос, который летел на камни, вдруг замедлился, остановился, начал разворачиваться обратно вправо.

Плавно. Почти мягко. Как будто река сама поправила ошибку, сама вернула судно на правильный курс.

Ладья прошла мимо отмели так близко, что я видел каждый камень под водой, каждую водоросль, каждую трещину в скале. Расстояние было меньше метра — возможно, полметра. Если бы ладья была чуть шире, если бы течение было чуть слабее, если бы кормчий продолжал бороться —

Она бы разбилась. Днище бы разорвало. Товар бы утонул.

Но она прошла.

Кормчий стоял у руля, вытирая пот со лба, дыша тяжело, как после драки.

Потом он повернул голову и посмотрел на меня — долгим взглядом, полным нового, глубокого уважения.

Он понял. Понял, что я не просто читал воду. Я знал её. Знал, как она движется, куда тянет, где помогает, где убивает.

Я кивнул ему — коротко, без слов — и повернулся обратно к курсу.

Первый этап пройден.

Толпа на берегу облегчённо загудела. Купец вытирал лицо платком. Артельщики на ладье переглядывались, улыбаясь нервно.

Только Касьян стоял неподвижно, сжав кулаки, глядя на меня с ненавистью.

Но это было неважно.

Потому что впереди был «зубец».

Главный камень. Место, где умирали ладьи. Место, где одна ошибка стоила всего.

Я взял весло крепче и погрёб дальше.

Гул воды стал оглушающим.

Здесь, у «зубца», Перекат был в самом узком месте. Вся река сжималась, проходя между скалами, и скорость течения удваивалась, утраивалась. Вода ревела, билась о камни, взлетала фонтанами брызг, создавая постоянную белую дымку над поверхностью.

Я греб против этого рёва, против этой силы, чувствуя, как «Стерлядка» дрожит под ударами волн.

Пятый буй был прямо перед «зубцом» — там, где я промерял глубину линём, где я нашёл узкий проход между камнем и берегом.

Я подгрёб к буйку и остановился, упершись веслом в дно.

«Стерлядка» закачалась на волнах, но держалась на месте.

Я повернулся к ладье и поднял правую руку над головой — сигнал, который мы договорились.

Стоп.

Кормчий увидел. Он развернул руль, артельщики выбрали канаты, и ладья начала тормозить.

Медленно. Тяжело. Инерция огромного судна сопротивлялась, толкала вперёд, но постепенно ладья замедлилась и застыла на якоре, качаясь на волнах в двадцати метрах от меня.

Я видел лица на борту. Кормчий — напряжённый, готовый действовать. Артельщики — испуганные, но доверяющие. Купец стоял у мачты, держась за неё обеими руками, бледный, как полотно.

Все ждали.

Я посмотрел на «зубец».

Я не видел его — он был под водой, скрытый мутной пеной. Но я знал, где он. Я чувствовал его присутствие, как слепой чувствует стену перед собой.

Там. Справа от буйка. Метрах в трёх. Острый, как клык, торчащий из дна под углом.

Пройти мимо него напрямую было невозможно. Ладья была слишком широкой. Течение было слишком сильным.

Нужен был манёвр. Сложный. Опасный. Но единственный возможный.

Я набрал воздуха в грудь и закричал, поворачиваясь к берегу:

— Шпрингу! Травить!

На берегу, у кола, к которому был привязан канат от носа ладьи, стоял матрос купца — молодой парень в грязной рубахе. Он дёрнулся, услышав команду, и начал ослаблять канат, выпуская его из рук.

Эффект был мгновенным.

Шпринг держал нос ладьи от сноса. Как только канат ослаб, течение подхватило нос и начало сносить его вправо — к быстрине, к камням, к опасности.

Ладья начала разворачиваться.

Купец на борту закричал, хватаясь за мачту:

— Нас несёт! Боже, на камни!

Его голос был полон паники, отчаяния. Он не понимал. Он видел только то, как его судно летит в смерть.

Но я видел больше.

Я видел, как нос идёт вправо. Видел, как корма остаётся на месте, удерживаемая кеджем — малым якорем, заброшенным ниже по течению.

Ладья не летела на камни. Она разворачивалась.

— КЕДЖ! — закричал я в тот же момент, не давая панике распространиться. — Выбирать!

На ладье артельщики начали выбирать канат кеджа — толстую верёвку, уходящую за борт в воду. Они тянули синхронно, как на галере, работая в такт.

Канат натянулся. Кедж держался за дно где-то ниже по течению, влево и вперёд от ладьи.

Корму начало тянуть.

Не быстро. Не резко. Медленно, неотвратимо, как приливом.

Корму тянуло вперёд и влево.

Нос сносило вправо.

Ладья начала дрейфовать боком.

Я видел это с «Стерлядки», держась за борт, чувствуя, как моё сердце колотится в груди.

«Так. Именно так. Боком. Как краб. Она должна пройти боком».

Ладья медленно, болезненно медленно, дрейфовала к «зубцу».

Борт к камню.

Не нос. Не корма. Борт.

Это был единственный способ пройти. Если бы ладья шла носом вперёд, она бы ударилась носом в камень и развернулась, как флюгер. Течение бы прижало её к камню, раздавило, разломило.

Но боком… боком она могла проскользнуть мимо. Если всё пойдёт правильно.

Если я не ошибся.

Ладья приближалась к невидимому камню.

Три метра.

Два.

Я видел место, где вода пенилась сильнее — там, где течение ударялось о подводный выступ. Там был «зубец».

Один метр.

Ладья проплывала мимо этого места — медленно, как в кошмарном сне, где всё замедляется.

Полметра.

Я видел борт ладьи — потемневшие доски, смолу между ними, железные заклёпки.

И я услышал звук.

СКРЕЖЕТ!

Короткий, резкий, как будто гвоздём провели по доске.

Ладья чиркнула бортом о камень.

Я видел, как доски вздрогнули. Видел, как из воды вылетели щепки. Видел, как вода вокруг ладьи вспенилась, закрутилась.

Касьян на берегу вскочил на ноги, торжествующе:

— ПРОБОИНА! Топи! Я говорил! Я говорил, что утопит!

Его голос был полон злорадства, ликования. Он думал, что выиграл. Что я провалился. Что ладья тонет.

Купец на борту побелел так, что губы стали синими. Он схватился за мачту обеими руками, глядя вниз, на палубу, ожидая увидеть воду, хлещущую через пробоину.

Но кормчий уже спустился в трюм, проверяя повреждения.

Через несколько секунд его голова показалась над люком.

Он посмотрел на купца. Потом на меня.

И закричал, перекрывая гул воды:

— Обшивку содрало! Не страшно! Воды нет!

Я выдохнул, не заметив, что задерживал дыхание.

«Прошла. Чиркнула, но прошла».

Ладья проплыла мимо «зубца» — боком, как я и планировал. Камень содрал верхний слой обшивки, оставил шрам на борту, но не пробил корпус. Не разломил судно. Не убил.

Ладья была цела.

Товар был цел.

Они прошли.

Я посмотрел на кормчего и закричал изо всех сил:

— Чисто! Давай ход!

Кормчий кивнул — резко, с облегчением, которое было видно даже на расстоянии. Он развернул руль, артельщики начали выбирать кедж, и ладья медленно пошла вперёд, выходя из Переката в тихую воду ниже.

Гул начал стихать. Течение замедлялось. Белые буруны остались позади.

Я сидел в «Стерлядке», держась за борт, и чувствовал, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя дикую усталость.

Мы прошли.

Они прошли.

Я сделал это.

Самое опасное место Переката — «зубец», камень-убийца, место, где гибли ладьи и люди — было пройдено.

Кульминация завершена.

Победа.

Ладья бросила якорь в тихой воде, метрах в пятидесяти ниже Переката.

Гул остался позади — далёкий, приглушённый, почти успокаивающий теперь. Здесь вода была спокойной, тёмной, медленно текущей. Солнце пробивалось сквозь лёгкие облака, бросая блики на поверхность.

Я подгрёб к ладье на «Стерлядке», чувствуя, как каждый гребок отдаётся в плечах, в спине, в руках. Усталость навалилась свинцовой тяжестью — я не спал всю ночь, прошёл через перекат в тонущей лодке, сделал инструменты, разметил колею, провёл ладью.

Но это была усталость победы. Сладкая. Заслуженная.

Я привязал «Стерлядку» к борту ладьи, за верёвочную петлю, и остался сидеть, глядя вверх.

Кормчий спустился по верёвочной лестнице, тяжело, как старик после долгого пути. Он сел на корточки у борта, прямо надо мной, и несколько секунд просто смотрел на меня молча.

Потом вытер пот со лба рукавом рубахи и покачал головой.

— Парень, — сказал он хрипло. Голос был уставшим, но в нём звучало что-то ещё. Благоговение. — Я тридцать лет хожу по этой реке. Видел разных лоцманов. Хороших. Плохих. Мёртвых.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону Переката, на белые буруны, которые всё ещё бились о камни.

— Но так… так никто не ходил. — Он посмотрел на меня снова. — Ты… ты лоцман от Бога.

Слова были простыми, но вес их был огромным. Это не была лесть. Это было признание профессионала. Мастера. Человека, который знал цену мастерству.

Я не ответил. Просто кивнул — коротко, принимая.

Купец спустился следом, но не медленно, а быстро, почти спрыгнув с лестницы. Его лицо сияло — не просто улыбкой, а настоящей радостью, облегчением, которое было почти осязаемым.

— От Бога! — повторил он громко, хлопая себя по бёдрам. — Мой товар цел! Ладья цела! Я… я думал, всё пропало! Когда нас понесло к камням, когда мы чиркнули о «зубец»… я думал, всё! Конец!

Он полез за пазуху, доставая что-то тяжёлое, звенящее.

Кожаный кошель. Туго набитый, завязанный на верёвку.

Он бросил его мне.

Я поймал кошель обеими руками. Он был тяжёлым — приятно тяжёлым. Металл внутри звенел при каждом движении.

— Вот! — сказал купец, сияя. — Как договорились! Двадцать рублей серебром! Честно заработано!

Я развязал кошель и заглянул внутрь.

Серебряные монеты. Маленькие, неровные, битые вручную, с грубыми оттисками гербов и знаков, которых я не знал. Каждая монета была размером с ноготь большого пальца.

Я пересчитал их, быстро, автоматически.

Двадцать штук. Ровно.

Двадцать рублей серебром.

Ни Глеб в своей жизни, ни Мирон никогда не держали в руках столько денег. Это было состояние для бедной семьи. Годовой доход. Цена дома.

И я заработал их за несколько часов.

«Долг закрыт. Я спасён. Мы спасены».

Микронаграда была сладкой, почти опьяняющей. Я сделал невозможное. Провёл ладью через Перекат, который убивал лоцманов. Получил деньги. Закрыл долг.

Я завязал кошель и затолкал его за пояс, туда, где был нож.

— Спасибо, — сказал я, глядя на купца.

— Это тебе спасибо, малый, — ответил купец, хлопая меня по плечу. — Вот тебе ещё полтора серебряных за хорошую и быструю работу. Если ещё встретимся — обращайся. Я запомнил тебя. Мирон Заречный, лоцман от Бога. Я всем расскажу о тебе.

Кормчий кивнул.

— И я расскажу. Ты заслужил.

Я кивнул в ответ, отвязал «Стерлядку» и оттолкнулся от ладьи.

Пора возвращаться.

Я грёб обратно к своему причалу — против течения, медленно, экономя силы, которых почти не осталось.

Река текла навстречу, но здесь, в тихой воде, она была спокойной, не сопротивлялась сильно. Весло послушно входило в воду, толкало, выходило. Гребок за гребком.

Я думал о том, что произошло.

«Успел. Деньги есть. Долг будет выплачен сегодня, до заката».

Я посмотрел на солнце. Оно перевалило за зенит — близилось к середине дня, может, чуть позже. Полдень прошёл. До заката оставалось ещё несколько часов.

«Дедлайн Касьяна — до заката. Я успеваю с запасом. Принесу деньги, закрою долг, и всё. Конец».

Я почти поверил в это. Почти позволил себе расслабиться.

Но когда я обогнул поворот реки и увидел свой причал, все мысли о расслаблении испарились.

На причале стоял Касьян.

Не один.

С ним был мытник Авиновых — тот самый чиновник в чёрном кафтане с посохом. И двое стражников в кожаных доспехах, с дубинками за поясами, с мечами на бёдрах. Не те, что были раньше. Другие. Более серьёзные.

А чуть в стороне, только что причаливая на шлюпке — купец и кормчий. Им нужен был мытник для оформления пошлин после прохода. И им было интересно посмотреть, что будет дальше.

Касьян стоял спокойно.

Слишком спокойно.

Руки скрещены на груди. Лицо невозмутимое. Никакой ярости, никакого злорадства, которое было раньше, на Перекате.

Только холодное спокойствие.

И это было страшнее, чем его крики.

Я подгрёб к причалу, вылез из лодки, завязал верёвку на столбе.

Встал. Выпрямился. Посмотрел Касьяну в глаза.

— Касьян.

— Рыбец, — ответил он ровно.

Пауза. Тяжёлая. Напряжённая.

Игра только начиналась.

Я не дал Касьяну открыть рот.

Ударил первым.

Шагнул вперёд, достал кошель из-за пояса и поднял его так, чтобы все видели — мытник, стражники, купец, кормчий, который только что причалил.

— Я принёс, — сказал я ровно, обращаясь к мытнику, не глядя на Касьяна. — Двадцать рублей серебром.

Я потряс кошелём. Металл звенел внутри — чётко, громко, убедительно.

— В счёт старого долга дому Авиновых. Срок — до заката. Закат ещё не настал. Вот деньги. Пиши: долг закрыт.

Я протянул руку к мытнику — демонстративно, игнорируя Касьяна, как будто его не существовало.

Касьян шагнул вперёд и положил ладонь на кошель, не давая мне передать его мытнику.

— Передача долга должна быть оформлена печатью дома, — сказал Касьян спокойно, так, чтобы слышали все.

— Без печати — это не платеж, а шум монет. — Мытник, ты не примешь его деньги, пока я не подтвержу сделку. Так по уставу.

— Не жадничай, Рыбец, — сказал он тихо, с нажимом. Голос был спокойным, почти дружелюбным. Но в глазах была сталь. — Двадцать рублей — это смешно. Ты мне должен куда больше.

Я поднял бровь, глядя на него.

— Больше?

Касьян повернулся к толпе — к купцу, кормчему, артельщикам, которые подошли поближе, чувствуя конфликт.

— Четыре рубля убытку дому Авиновых! — объявил он громко, на всех. — Ты у меня проход украл! Это моя вода! Купец должен был заплатить мне сорок! И ещё рубль — пошлина за лоцманство без печати. Итого пять рублей, малец!

Пауза.

Толпа зашумела. Кто-то присвистнул. Пятьдесят серебром — это было больше, чем многие зарабатывали за два года.

Я не ответил сразу. Просто посмотрел на Касьяна — спокойно, изучающе, как Глеб смотрел на оппонентов в переговорах, когда они пытались выставить невыполнимые условия.

Потом повернулся к толпе.

— Слушайте, люди, — сказал я чётко, простыми словами, чтобы каждый понял. — Он говорит: «убыток». Давайте разберёмся, что такое убыток.

Я сделал паузу, давая словам дойти.

— Убыток — это когда у тебя ладья в щепу, товар на дне, люди утонули. Вот это убыток. А то, что ты хотел взять сорок, да не взял — это не убыток. Это жадность.

Кормчий ухмыльнулся, прикрыв рот рукой. Купец прыснул, отворачиваясь.

Касьян побагровел.

— Ты! — Он повернулся к купцу, тыча пальцем. — Подтверди! Мы договаривались на сорок!

Купец посмотрел на него холодно — так холодно, что Касьян на мгновение замер.

— Мы не торговались, малый, — сказал купец ровно. — Ты сказал «сорок» и «ждите». Я три дня стоял у твоего берега. Ты платы хотел, а дороги не дал. Это пустой разговор. Я не плачу за пустой разговор.

Это был удар. Жёсткий. Публичный. Свидетель обнулил сорок рублей серебром Касьяна прямо на глазах у всех.

Я добил:

— Вот. Слышал? Ты не повёл ладью. Ты не поставил буёв. Ты не промерил колею. Ты не сделал работу. — Я говорил медленно, чеканя каждое слово. — Если ты не сделал работу — тебе не платят. Так везде. Хоть в Слободе, хоть в Новгороде, хоть в… Дубае.

Последнее слово вырвалось само — из памяти Глеба, из другой жизни, из мира, где деловые переговоры велись в небоскрёбах, а не на деревянных причалах.

Оно прозвучало странно, чужеродно.

Касьян моргнул, не понимая, но чувствуя издёвку в моём тоне.

Он сжал кулаки, сделал глубокий вдох, меняя тактику.

— Ладно, — сказал он, и голос стал мягче, почти милостивым. — Сорок я ему прощаю.

Звучало это как великодушие, как милость сильного слабому.

— Но, — продолжил он, повернувшись к мытнику, — он влез в лоцманы без печати. Пиши долг три рубля серебром. За самовольный промысел на воде рода Авиновых. Срок — неделя.

Я шагнул вперёд, глядя на Касьяна в упор.

— Какая печать?

Мой голос был громким, резким, на весь причал.

— Ты сказал «печать». — Я сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. — Печать чего? Чьё слово там? Княжеское? Городское? Монастырское? Или твоя собственная рука?

Мытник дёрнулся. Это был прямой вызов праву рода Авиновых. Опасный вызов.

Касьян цедил сквозь зубы:

— Печать дома Авиновых. Моего рода. Наш Перекат. По уставу: кто ведёт ладью — тот платит нам.

— Вёл ладью — плати, — повторил я, кивая. — Это я понимаю. Это справедливо.

Я сделал паузу, потом добавил:

— Но я не вёл твою ладью. Я вёл его ладью.

Я кивнул на купца.

— Это не твоя ладья. Это не твой товар. Это не твои люди. Я с ним договорился, не с тобой. Двадцать рублей серебром — моё. Ты тут ни при чём.

Это было оскорбительно. «Ты тут лишний». Публичное унижение.

Купец подтвердил, и в его голосе я услышал удовольствие:

— Верно. Я дал слово ему, не тебе. И я уже расплатился. Дом Авиновых тут ни при чём.

Касьян дрожал от ярости. Руки сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

Он проиграл логику. Проиграл свидетелей. Проиграл публично.

И он сделал то, что делают проигравшие.

Перешёл к силе.

Он сделал шаг ко мне — вплотную, так близко, что я чувствовал его дыхание, видел вены на шее, пульсирующие от ярости.

— Ни при чём? — прошипел он. — Ты стоишь у моего берега. Ладью вёл по моей воде. Моей тропой. Без спросу. Без печати. Как вор.

Он понизил голос до шипения:

— За это — три серебром. Не заплатишь за неделю — не будет у тебя ни причала, ни избы, ни лодки твоей. Я сам приду. Я не шучу.

Стражники сделали шаг вперёд, положив руки на рукояти дубинок. Угроза была ясной.

Я не отступил. Не дрогнул. Не моргнул.

Просто смотрел Касьяну в глаза и говорил — медленно, на выдохе, сталью:

— Слышу.

Пауза.

— Десять рублей серебром. Не сейчас — через неделю. Ты сам сказал «неделя». Все слышали.

Я обвёл взглядом купца, кормчего, мытника, артельщиков.

— А сегодня ты берёшь эти двадцать.

Я снова потряс кошелём, и металл звякнул.

— Берёшь — и пишешь: «долг закрыт». Перед моими свидетелями. Чтоб потом не квакал, что я тебе якобы должен старое.

Напряжённая пауза. Тяжёлая, как свинец.

Мытник застыл, глядя на Касьяна, ожидая указаний.

Купец прочистил горло и сказал ровно:

— Пиши. Дом Авиновых получил свои двадцать. Долг старый с него снят. Я — свидетель.

Кормчий кивнул:

— И я свидетель.

Касьян смотрел на меня ещё несколько секунд — долгих, бесконечных секунд, в которых висела угроза насилия.

Потом медленно, нехотя кивнул мытнику.

Мытник дрожащими пальцами забрал кошель из моих рук.

— Долг в двадцать рублей серебром закрыт, — произнёс он официально, дрожащим голосом. — Свидетели: купец Фёдор Новгородский, кормчий Иван. Новый долг в три серебром. Срок — неделя от сего дня.

Я выдохнул.

«Старый долг — закрыт. Новый долг — три серебром. Срок — неделя, не сейчас».

Три победы. Маленькие, но победы.

Касьян развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Стража последовала за ним. Мытник — следом, прижимая кошель к груди.

Но у края причала Касьян обернулся.

Посмотрел на меня долгим, тяжёлым, обещающим взглядом.

— Неделя пролетит быстро, Рыбец. Если серебра не будет — я подам на взыскание имущества. Мать подпишет бумаги.

Он говорил тихо. Но в его словах была уверенность человека, который знает, что делает.

Он ушёл.

Купец и кормчий отчалили, кивнув мне на прощание.

Я остался один на причале.

Дрожал — не от страха, а от адреналина, от осознания того, что произошло.

Старый долг закрыт. Новый — три серебром. Семь дней.

Семь дней — это не «сейчас». Семь дней — это работа. А работать я умею.