Водный барон. Том 1

Глава 15

Струги Тихона скрылись за излучиной, их тёмные силуэты растворились в дневном мареве над водой, и последний всплеск вёсел затих вдали.

Тишина опустилась на причал — не полная, потому что трудники всё ещё возились у коптильни, ребята Егорки таскали остатки дров, кто-то ругался, роняя вязанку, но для меня эта тишина была оглушающей.

Внутри что-то оборвалось — не мысль, не эмоция, просто щёлкнул выключатель где-то глубоко в груди, и адреналин, державший меня на ногах последние двенадцать часов, схлынул разом, как вода из пробитой бочки.

Ноги подкосились.

Я сделал шаг к краю причала, хотел посмотреть вслед стругам, но земля вдруг поплыла под ногами, накренилась, и я почувствовал, как падаю, хотя тело уже не подчинялось мне.

Чьи-то руки подхватили меня — крепкие, знакомые, пахнущие речной водой и рыбой.

— Мирон! — Голос Егорки был встревоженным, почти паническим, он тряс меня за плечо. — Держись! Ты слышишь? Мирон!

Я попытался выпрямиться, оттолкнуть его, сказать, что всё в порядке, но язык не слушался, а тело висело в его руках как мешок с мокрым песком, и я понял, что больше не контролирую ничего.

Колени тряслись, руки висели как плети, в глазах темнело, и я подумал с отстранённым удивлением: я не могу упасть, не сейчас, не при всех. Но тело не слушалось и решило за меня.

— Серапион! — крикнул Егорка, и его голос прозвучал далёко, словно я слышал его сквозь толщу воды. — Серапион, быстро!

Шаги — тяжёлые, быстрые, несколько пар сразу.

Кто-то схватил меня под другую руку, и я узнал хватку Дядьки — широкоплечего, молчаливого старика, от которого пахло дёгтем и табаком.

Потом появился Серапион, и я почувствовал, как его рука легла мне на лоб — горячая, сухая, жёсткая.

— Господи… — выдохнул он, убирая руку и качая головой. — Он горит, у него жар.

Я хотел сказать, что мне холодно, а не жарко, что это не жар, а что-то другое, но губы не двигались, слова застревали где-то в горле.

Серапион убрал руку, и я увидел его лицо — строгое, но в глазах читалось что-то между гневом и беспокойством, как у отца, который застал сына за опасной игрой.

— Довольно, — сказал он властно, голосом, которым не перечат. — Ты себя убил.

Я открыл рот, чтобы возразить, сказать, что нет, что я справился, что мы справились, что Тихон забрал груз и контракт выполнен, но из горла вышел только хрип.

Серапион уже не смотрел на меня — его взгляд скользнул за моё плечо, туда, где у дальней стены монастыря лежала гора оставшейся рыбы, плотва, окуни, лещи, сом, всё, что я выловил в Заводях, всё, что не влезло в заказ Тихона, нетронутое, блестящее под полуденным солнцем.

И я вспомнил.

Паника пробилась сквозь туман в голове, и я дёрнулся, пытаясь вырваться из рук Егорки и Дядьки.

— Рыба… — прохрипел я, цепляясь за рукав Серапиона. — Она… испортится… к ночи… Тары нет…

Голос сорвался, я закашлялся, и во рту появился металлический привкус крови.

Серапион перехватил мой взгляд, и его лицо стало ещё строже.

— Тара нужна для соли, — сказал он медленно, веско, как учитель, объясняющий простую истину упрямому ученику. — А у нас — дым.

Он кивнул на коптильню, из которой всё ещё валил серый дым, густой, пахнущий ольхой и яблоней.

— Рыба подождёт, — продолжил он спокойно, и в его голосе звучала уверенность человека, который видит решение там, где другие видят проблему. — У нас есть коптильня, у нас есть дрова, у нас есть время, а у тебя времени нет.

Я попытался возразить, сказать, что времени мало, что рыба начнёт портиться через несколько часов, что нужно действовать сейчас, но Серапион уже повернулся к Дядьке с тем же властным видом, с которым он говорил с трудниками во время аврала.

— Дядька, возьми мальца, отведите его в келью, где Антип лежал, и пусть пьёт отвар, пока не уснёт, — приказал он, затем посмотрел на меня. — Это приказ игумена.

Дядька кивнул коротко, без слов, как человек, привыкший подчиняться, и подхватил меня под локоть с одной стороны, а Егорка метнулся к другой, выдохнув: «Я помогу!»

Они повели меня прочь от причала, и я попытался сопротивляться, упереться ногами, но тело не слушалось — ноги волочились по земле, будто чужие, и я мог только смотреть, как двор живёт своей жизнью вокруг нас.

Трудники у столов потрошили рыбу — ножи мелькали, чешуя летела, кто-то смеялся, кто-то ругался, работа шла своим чередом, как часовой механизм.

Ребята Гришки таскали дрова вязанку за вязанкой, складывая их у коптильни ровными рядами, а Агапит стоял у дверцы коптильни, подбрасывая щепу, и дым валил ровный, серый, правильный.

Конвейер работает без меня, они справляются, система, которую я построил, живёт сама по себе.

Внутри сжалось странное чувство, похожее на облегчение и тревогу одновременно.

Я оглянулся через плечо и увидел Серапиона, стоящего у края причала и в речную даль. Его силуэт на фоне реки был прямым, несгибаемым, как мачта корабля в шторм.

Он не смотрел на меня — он смотрел на реку, и в этом взгляде я прочитал что-то, чего не понимал — заботу, смешанную с чем-то похожим на печаль.

Дядька и Егорка тащили меня через двор, мимо трапезной, мимо колодца, к дальнему крылу монастыря, где располагались кельи для гостей и больных, в том числе та, где лежал Антип.

Я помнил её смутно — маленькая, тёмная, с узким окошком под потолком и жёсткой койкой у стены.

Дверь скрипнула, когда Дядька толкнул её плечом, и меня втащили внутрь, где запах ударил сразу — сухие травы, что-то горьковатое, застоявшийся воздух.

Меня уложили на койку, и деревянная рама жёстко упёрлась в спину.

— Лежи, не дёргайся, — сказал Дядька хрипло, первый раз за всё время произнося что-то большее, чем кивок.

Он вышел, оставив меня с Егоркой, который присел на край койки, его лицо было встревоженным, глаза красными от усталости.

— Мирон, — начал он тихо, подбирая слова. — Ты… ты правда в порядке?

Я попытался усмехнуться, но получилась только гримаса.

— Нормально, просто устал, — прохрипел я.

— Устал, — повторил Егорка, и в его голосе прозвучало что-то между смехом и злостью. — Ты чуть не умер, Мирон, ты видел себя? Кровь, ты весь был в крови.

Я коснулся лица и почувствовал под носом что-то твёрдое — корочку засохшей крови, и память вернулась: последний заход в Заводях, видение, вспыхнувшее белой болью, кровь, хлынувшая из носа.

Да, я помню, я заплатил цену, но мы справились.

Дверь скрипнула снова, и вошёл Агапит, держа в руках ковш и какой-то сверток.

— Отвар, — сказал он, протягивая мне ковш. — Зверобой, мёд, ещё что-то, Серапион велел, пей.

Я взял ковш дрожащими руками, поднёс к губам, и жидкость оказалась горькой, обжигающей, с привкусом мёда и чего-то травяного.

Я пил медленно, чувствуя, как она стекает по горлу, обжигает желудок, разливается по телу тяжёлым, вязким жаром, отваром от озноба, от отката после видений.

Я допил, отдал ковш Агапиту, пробормотав: «Спасибо», и он кивнул, развернулся и вышел, закрывая дверь за собой.

Егорка всё ещё сидел рядом, глядя на меня с беспокойством.

— Мирон, ты это… не делай так больше, ладно? — сказал он тихо.

— Как — так?

— Вот так, чтоб чуть не сдохнуть, — он сжал кулаки. — Я думал… я думал, ты не вернёшься, когда ты упал в лодке, когда кровь пошла, я думал…

Он осёкся, не договорив.

Я протянул руку, положил ладонь на его плечо.

— Я вернулся, я здесь, — сказал я просто.

Егорка кивнул, не глядя на меня, затем встал резко.

— Да, ты здесь, — выдохнул он. — Я пойду, мне нужно… дров ещё привезти, Серапион сказал, надо ещё.

Он шагнул к двери, но на пороге обернулся.

— Мирон, ты… отдыхай, правда, мы справимся без тебя на пару дней.

Я хотел возразить, сказать, что им нужен контроль, что детали важны, что без меня они ошибутся, но слова застряли в горле, и Егорка кивнул и вышел, закрыв дверь с тихим стуком.

Я остался один в полумраке кельи, где через узкое окошко пробивался тонкий луч света, разрезающий пыльный воздух.

Я лежал на койке, глядя в потолок, и чувствовал, как тело тяжелеет, расслабляется, будто кто-то развязал все узлы, державшие меня натянутым последние сутки.

Кризис снят, у них есть решение, рыба не испортится, у нас есть дрова, у нас есть коптильня, у нас есть время.

Внутри, где-то глубоко, Глеб-логист кивнул с удовлетворением: Узкое горлышко закрыто, система работает, можно отдохнуть.

Но Мирон — та часть меня, которая помнила отца, реку, флотилию Заречных, ушедшую на дно, — не мог расслабиться до конца, потому что я чуть не умер снова, из-за рыбы, нет, из-за того, что я не умею контролировать это.

Я закрыл глаза, чувствуя, как отвар начинает действовать, — тело наливается тяжестью, мысли замедляются, путаются.

Последнее, что я подумал перед тем, как провалиться в сон: я должен научиться слушать, не ломать — слушать.

Темнота поглотила меня — мягкая, тёплая, безмятежная.

Темнота.

Сначала я думал, что сплю, но сны не приходили — была только пустота, тяжёлая, плотная, давящая на грудь, как будто я лежал на дне реки под толщей воды.

Потом пришёл холод.

Озноб прокатился по телу волной, мышцы свело судорогой, зубы застучали, и я попытался натянуть одеяло, но руки не слушались, пальцы не сгибались.

Что со мной?

Я открыл глаза.

Келья была погружена в полумрак, через узкое окошко пробивался тусклый свет — вечерний, наверное, или уже ночной, я не мог сказать точно, потому что время растянулось, стало вязким, непонятным.

Голова не болела.

Это было странно — после Заводей боль пульсировала часами, как вбитый гвоздь, но сейчас её не было, только тупая тяжесть в затылке, будто я не спал трое суток подряд.

Я попытался сесть, и тело подчинилось медленно, неохотно, каждое движение давалось с трудом, как будто я двигался под водой.

Я жив, я чуть не умер снова.

Память Глеба всплыла без предупреждения — яркая, чёткая, как будто это было вчера, а не в другой жизни.

Трасса, ночь, дождь барабанил по лобовому стеклу так сильно, что дворники не справлялись.

Фура, несущаяся навстречу по встречной полосе, фары, ослепляющие, белые, как прожекторы, и последняя мысль перед ударом: я не успею.

Потом — темнота, абсолютная, без снов, без боли, просто ничего.

А потом — пробуждение в этом теле, в этом мире, с чужими воспоминаниями и своим сознанием. Со складом правления средневековой Руси, рубежей 14–16 веков.

Я посмотрел на свои руки в тусклом свете кельи — тонкие, худые, с длинными пальцами, руки подростка, а не тридцатилетнего мужика.

Там я умер из-за чужой ошибки, я заснул и оказался на встречке, и я ничего не успел сделать.

Здесь я чуть не убил себя сам из-за рыбы.

Внутри что-то сжалось болезненно.

Нет, не из-за рыбы: из-за гордости, из-за того, что я хотел доказать — я могу, я справлюсь, я выполню контракт любой ценой.

И я использовал видения, как кувалду, бил ими по реке, пока она не сдалась, пока не отдала мне рыбу.

Память о Заводях всплыла — вода, холод, вспышки карт в голове, показывающих мне дно, течения, рыбу, боль, нарастающая с каждым разом, как будто кто-то медленно забивал гвоздь мне в череп, и кровь из носа в конце.

Я кричал на реку, ломал её, заставлял отдать мне то, что хотел.

А она ломала меня в ответ.

Я закрыл глаза, прислонившись спиной к холодной стене кельи, и попытался понять.

Должен быть другой путь, это неэффективно, цена слишком высока.

Память Глеба всплыла снова, но на этот раз другая — не авария, а работа.

Я стоял на палубе рыболовецкого судна в Финском заливе, смотрел на экран эхолота, где линии показывали структуру дна, температурные слои, границу между тёплой и холодной водой.

Термоклин.

Именно там пряталась рыба — на границе, где температура менялась резко, где течения встречались, где кислорода было больше.

Я не заставлял эхолот показывать мне рыбу, я просто смотрел, слушал сигналы, интерпретировал данные, и рыба была там, где я ожидал.

Я не кричал на эхолот — я слушал его.

Я не ломал воду — я понимал её.

Внутри что-то щёлкнуло — не физически, но ощутимо, как будто собралась мозаика, которую я пытался сложить с момента первого видения.

Контроль. Не больше силы — больше контроля.

Я должен научиться слушать реку, не заставлять её, не ломать, а просить, как отец говорил.

Я вспомнил слова Заречного-старшего, сказанные давно, когда я был ещё мальчишкой: «Река даёт, но она же и забирает, ты не можешь брать силой, ты должен просить, слушать, понимаешь?»

Тогда я не понял, я был слишком мал, но сейчас понимал.

Слушать, не кричать, слушать.

Я открыл глаза, и в голове была ясность, которой не было раньше — не решение, но направление, путь, по которому нужно идти.

Я освою это, я научусь контролировать видения, или умру, пытаясь, но уже не так, не ломая себя.

Тело расслабилось, тяжесть навалилась снова, и я лёг обратно, натянул одеяло, чувствуя, как подкрадывается сон — мягкий, тёплый, без кошмаров.

Впервые за долгое время у меня есть решённая проблема и новая личная цель.

Я закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, спокойный, целительный.

Пока Мирон спал, зализывая раны в тёмной келье, жизнь продолжалась, и двор монастыря жил своим ритмом, размеренным, методичным, без паники.

Егорка стоял у длинного стола, где раньше стоял Мирон, руководя процессом с уверенностью человека, который знает, что делает, потому что его научили.

— Нет, не так, — говорил он Ваньке, младшему пацану с торчащими ушами, который держал нож неуверенно. — Смотри, нож вдоль хребта, вот так, вспарываешь одним движением, выгребаешь внутренности, быстро, но аккуратно, понял?

Ванька кивнул, повторил движение медленно, осторожно, и рыба развалилась под его ножом — чисто, ровно.

— Вот так, молодец! — Егорка хлопнул его по плечу. — Ещё десять раз, и будешь делать с закрытыми глазами.

Он обернулся к Митьке, рыжему пацану с веснушками, который стоял у чана с тузлуком — рассолом, в котором вымачивалась рыба перед копчением.

— Митька, сколько она там лежит?

Митька посмотрел на солнце, прищурившись.

— Двадцать счётов, может, чуть больше.

— Вытаскивай, передержишь — мясо расползётся, — приказал Егорка, и Митька кивнул, начиная вылавливать тушки из рассола.

Работа шла без суеты, без криков, без паники, которая была вчера, когда Тихон ждал у причала, а времени не хватало.

Сейчас времени было достаточно, дров было достаточно, рыбы было достаточно, и люди работали спокойно, уверенно, как бригада, которая знает, что делает.

Гришка, старший из ребят, тот, что со шрамом на щеке, подошёл к коптильне, держа две тушки подготовленной рыбы.

— Егор, — окликнул он. — Как их класть?

Егорка оторвался от стола, подошёл к коптильне, заглянул внутрь, где на трёх ярусах решёток уже лежала рыба, обволакиваемая серым дымом.

— Смотри, — сказал он, показывая рукой. — Нижний слой — для крупной рыбы, леща, сома, там жар сильнее, они коптятся дольше, средний — для плотвы, окуня, среднего размера, верхний — для мелочи, если будет.

Гришка кивнул, укладывая рыбу на средний слой.

— А расстояние?

— Палец между тушками, — ответил Егорка, повторяя слова Мирона. — Чтоб дым проходил со всех сторон, а не только с одной, понял?

Гришка кивнул, поправил укладку, оставив зазоры.

— Вот так?

— Точно, — Егорка кивнул с одобрением. — Молодец, ты быстро учишься.

Гришка усмехнулся.

— Мирон хороший учитель, он объясняет так, что понятно с первого раза.

Егорка кивнул молча, глядя на коптильню, откуда валил ровный серый дым.

Да, Мирон хороший учитель, он научил меня, а я учу их, передача технологии, как в настоящей артели.

Агапит подошёл к Егорке, вытирая руки о фартук.

— Егор, ольховой щепы осталось мало, скоро кончится.

Егорка повернулся к поленнице, прикидывая запасы.

— Сколько ещё хватит?

— На час, может, полтора, — Агапит пожал плечами.

Егорка задумался, потом кивнул.

— Ладно, я сплаваю за следующей партией завтра утром, к леснику, как Мирон велел, нужно договориться о регулярных поставках.

Агапит кивнул, вернулся к коптильне.

Егорка остался стоять посреди двора, оглядывая работу — столы, где трудники потрошили рыбу, чан с тузлуком, где вымачивались новые партии, коптильню, из которой валил дым, поленницу с дровами.

Всё идёт, мы справляемся, даже без Мирона.

Внутри что-то сжалось — не гордость, но понимание.

Я больше не просто парень, который помогает, я бригадир, я руководитель, Мирон доверил мне это.

Он посмотрел на келью, где лежал Мирон, и подумал: «Отдыхай, мы не подведём».

Серапион стоял у окна трапезной, наблюдая за работой во дворе, и на его лице была задумчивость.

Монастырь жил, трудился, производил, и всё это благодаря мальчишке, который лежал сейчас в келье, обессиленный, после того как чуть не убил себя ради контракта.

Заречный точно такой же, как его отец: упрямый, безрассудный, но гениальный в том, что касается реки и дела.

Серапион вспомнил Заречного-старшего — как он организовывал флотилию, как находил решения там, где другие видели тупики, как вёл за собой людей.

Сын идёт по его стопам, но умнее, осторожнее, он думает наперёд, он строит порядок, а не просто ловит рыбу.

Серапион посмотрел на дым, валящий из коптильни — серый, густой, ровный.

«Золотой дым» — Мирон назвал его так, и Тихон поверил, заплатил хорошие деньги, и вернётся за новой партией.

Мальчишка спасает Обитель шаг за шагом.

Серапион вздохнул, отвернулся от окна и пошёл к келье Мирона, чтобы проверить, как он.

Когда Серапион тихо приоткрыл дверь кельи, Мирон спал — глубоко, ровно дыша, лицо было бледным, но спокойным, без следов боли.

Серапион постоял на пороге, глядя на спящего мальчика, потом тихо закрыл дверь и пошёл обратно.

Спи, Заречный, ты заслужил.

Работа продолжалась.

Я проснулся, когда за окном уже темнело, — сумерки, когда солнце село, а звёзды ещё не появились.

Голова была ясной, тело слушалось, боль ушла полностью, и я встал, чувствуя, как силы вернулись.

Егорка встретил меня во дворе, велел идти к Серапиону — игумен хотел поговорить.

Мы вошли в келью Серапиона, где он сидел за столом, разглядывая бумаги.

— Мирон, — он поднял голову. — Садись.

Я сел, Егорка рядом.

— Работа идёт, — коротко сказал Серапион. — Егорка справляется, ты хорошо их научил.

В этот момент раздался резкий стук в дверь.

— Войдите, — сказал Серапион.

Агапит ворвался в келью, красный от быстрой ходьбы, держа свиток с красной печатью.

— Отец! На торгу… такое!

— Говори. Касьян опять?

— Хуже, — Агапит выдохнул. — Или лучше. Сам Савва Авинов издал приказ!

Он протянул свиток, и Серапион развернул его медленно, разглядывая печать — два скрещённых топора.

— Что он объявил?

— Великую летнюю ярмарку в Слободе, через десять дней! Зовёт транзитных купцов, столичных, обещает безопасный торг и новые товары!

Егорка вскинулся.

— Ярмарка⁈ Мы же всё продадим!

Но Серапион читал свиток, и его лицо каменело.

— «Новые товары», — произнёс он, глядя на меня. — Это ловушка. Он не смог нас прижать, и теперь заманивает туда, где он хозяин, чтобы «законно» ограбить.

Егорка замер.

— Какая ловушка?

— Он заманивает нас туда, где его слово — закон, — объяснил Серапион. — Обложит налогами, пошлинами, «сборами», и мы ничего не сможем сделать, это его земля, его правила.

— Но там же столичные купцы! — возразил Агапит.

— Они его гости, они заплатят «честно», — Серапион покачал головой. — А мы — местные конкуренты, и он найдёт способ забрать у нас всё.

Тишина.

— Так не идти? — спросил Егорка.

Я молчал, обдумывая.

Савва загнал нас в угол: не пойти — признать себя виновными, пойти — попасть в ловушку.

Но есть третий путь.

— Если мы не пойдём, — сказал я медленно, — что произойдёт?

Серапион вздохнул.

— Он обвинит нас в тайном провозе, закроет реку для Тихона, и я не смогу поддерживать «татя» — Обитель не может быть убежищем для воров.

Я кивнул и встал.

— Мы пойдём, — сказал я спокойно.

Серапион нахмурился.

— Но он заберёт весь товар!

Я покачал головой.

— Нет, он думает, что заберёт, но мы не дадим ему шанс.

Серапион смотрел на меня долго.

— Что ты задумал?

Я усмехнулся.

— Сколько у нас готовой копчёной рыбы?

— Восемь отправили с Тихоном, — начал считать Агапит. — Ещё пятнадцать, может, двадцать готовы.

— Оставляем всё здесь, кроме трёх бочек, — сказал я.

— Трёх⁈ — Егорка не понял. — Зачем так мало?

Я посмотрел на Серапиона.

— Потому что мы не будем продавать на Ярмарке, — сказал я. — Мы будем заключать договоры.

— Мы возьмём три лучшие бочки «золотого дыма». Это будет не товар для продажи. Это будет демонстрация.

Егорка моргнул.

— Демонстрация?

— Савва собирает для нас покупателей, — сказал я медленно, чтобы они поняли. — Он делает за нас нашу работу. Транзитные купцы. Столичные купцы. Богатые. Те, кто покупает оптом.

Я обвёл их взглядом.

— Наша цель на ярмарке — не продать эти три бочки. Наша цель — заключить договоры.

Серапион выпрямился.

— Договоры…

— Мы найдём тех купцов, что побогаче Тихона, — продолжил я. — Мы дадим им попробовать. Мы покажем качество. Мы расскажем про наши объёмы. И мы договоримся о будущих поставках. На нашей земле. Здесь, у монастыря. В обход Авиновых.

Я постучал пальцем по столу.

— Савва думает, что строит для нас ловушку. Он не понимает, что играет мне на руку.

Тишина растянулась.

Потом Егорка медленно усмехнулся.

— Ты хитрый осётр, Мирон.

Серапион смотрел на меня долго, потом кивнул.

— Это может сработать. Но… — Он замолчал. — Савва не дурак. Когда он поймёт, что мы делаем, он попытается нас остановить.

— Пусть попытается, — ответил я. — Он не может запретить нам разговаривать с купцами. Это ярмарка. Это открытый торг.

Серапион покачал головой.

— Не законами. Он пошлёт Касьяна. Или кого похуже.

Я кивнул.

— Знаю.

Я встал, подошёл к окну снова, посмотрел на двор, где трудники всё ещё работали, потрошили рыбу, таскали дрова.

— Итак, — сказал я, не оборачиваясь. — План на десять дней.

Я повернулся, посмотрел на Серапиона, на Егорку, на Агапита, стоящего в углу.

— Первое. Производство. Нам нужно ещё две коптильни. Мы должны выглядеть как серьёзный поставщик, а не кустари.

Серапион кивнул.

— Агапит, займёшься?

Агапит кивнул быстро.

— Да, отец!

— Второе, — продолжил я. — Сырьё. Дрова. Егорка, твой «гамбит с лесником» должен стать постоянным. Нам нужен поток ольхи. Яблоня и дуб не так важны, «золотой дым» получается только с ольхой. Договорись с ним о регулярных поставках. Раз в неделю. Или чаще.

Егорка кивнул.

— Сделаю.

— Третье. Тара. Нам нужен Прошка-бондарь. Не как раб Касьяна, а как наш союзник. — Я посмотрел на Серапиона. — Я иду к нему завтра. Утром.

Серапион нахмурился.

— Прошка боится Касьяна. Он не пойдёт против него.

— Пойдёт, — ответил я. — Если мы дадим ему причину.

— Какую?

— Деньги, — я усмехнулся. — И свободу. Касьян платит ему копейки. Мы заплатим больше. И мы не будем его запугивать.

Серапион задумался, потом кивнул медленно.

— Попробуй.

— Четвёртое, — я обернулся к Егорке. — Рыба. Нам нужен запас. Я пойду в Заводи. Ещё раз. Но… — я замолчал, вспоминая кровь, боль, темноту. — … по-другому. Я не буду ломать себя. Я буду слушать.

Егорка посмотрел на меня странно, но кивнул.

— Я с тобой.

— Хорошо.

Тишина.

Серапион встал, подошёл ко мне, положил руку на плечо.

— Ты всё продумал, — сказал он тихо. — Кроме одного.

Я посмотрел на него.

— Чего?

Серапион смотрел мне в глаза долго.

— Ты пойдёшь на ярмарку. А Касьян, после того унижения на причале, будет ждать тебя. Он не будет драться «бумагой». Он будет ждать тебя лично.

Внутри что-то сжалось.

Касьян.

Крупный, жестокий, с ножом за поясом.

Человек, которого я унизил перед всеми.

Он не забудет.

Я кивнул медленно.

— Знаю.

Серапион убрал руку.

— И что ты будешь делать?

Я посмотрел в окно — на реку, на струги, идущие вниз по течению, на горизонт.

Савва думает, что строит для нас ловушку.

Он не понимает, что играет мне на руку.

Я повернулся к Серапиону.

— Я придумаю что-нибудь, — сказал я. — У меня есть десять дней.

Серапион смотрел на меня долго, потом вздохнул.

— Упрямый, как твой отец.

Он повернулся к остальным.

— Все свободны. За работу. У нас десять дней.

Мы вышли из кельи.

Я стоял на краю причала, глядя на реку, и думал.

Десять дней.

Десять дней, чтобы построить производство.

Десять дней, чтобы найти союзников.

Десять дней, чтобы подготовиться к встрече с Касьяном.

Внутренний голос Глеба был спокоен, почти ироничен:

«Добро пожаловать в игру, Мирон. Савва думает, что он игрок. Касьян думает, что он боец. Но они не понимают. Я — логист. Я строю системы. И я их обыграю».

Я усмехнулся, глядя на реку.

Десять дней.

Начинаем.