Восстание Болотникова 1606–1607

Глава десятая Оборона Тулы и конец восстания

Тульский поход Василия Шуйского. Состав войска Шуйского. Выжидательный характер тактики Шуйского. Тактика Болотникова. Битва на реке Восме. Поражение Болотникова и продвижение воевод Шуйского к Туле. Битва на реке Вороньей. Поражение Болотникова и отступление его в Тулу. Осада Тулы войсками Шуйского. Безуспешность попыток Шуйского взять Тулу приступом. Проект «водного потопления» Тулы. Внутренняя история осажденной Тулы. Обстоятельства падения Тулы. Версии источников о падении Тулы. Вероломство Шуйского после падения Тулы. Судьба Болотникова и «царевича» Петра.

Тульский поход Василия Шуйского начался 21 мая 1607 г.

В специальных грамотах, разосланных по этому поводу патриархом Гермогеном по городам, сообщалось, что «пошел государь царь и великий князь Василей Иванович всеа Русии на свое государево и земское дело, на воров и губителей хрестьянских, майя в 21 день»[1314], предписывалось устройство специальных церковных церемоний — «молити господа бога» о ниспослании победы царю.

Патриарший грамоты были лишь одной из деталей, которыми подчеркивался чрезвычайный характер Тульского похода. Такой характер походу на Тулу придавался прежде всего фактом личного участия в нем самого царя. Больше того, в цитированном уже выше письме Н. де Мело содержится очень интересное сообщение о том, что, выступив в поход, Шуйский «присягнул под Серпуховом не возвращаться в Москву иначе как победителем, или же сложить голову в этом походе»[1315]. То, что именно Серпухов назван в этом известии местом торжественной клятвы Шуйского, не является случайным. Серпухов был пунктом сбора войск Шуйского, участвовавших в походе на Тулу, и местом ставки царя. В такой обстановке «присягание» Шуйского в Серпухове приобретало характер политического обязательства царя перед собравшимся там войском.

Первым этапом Тульского похода было формирование в Серпухове войска, предназначенного для осады Тулы.

Наиболее подробно этот процесс описывается у Паэрле. Рассказ Паэрле, несмотря на ряд неточностей и прямых ошибок, представляет тем не менее большой интерес. По словам Паэрле, «11 мая Шуйский выступил из Москвы со всем дворянством и многими гражданами. Он отправился под Тулу, чтобы, взяв ее, покорить потом другие города мятежные. Предприятие казалось не трудным: в войске его было по крайней мере 150 000 человек. Вышло напротив: засевшие в Туле мятежники оборонялись упорно и мужественно. Посему великий князь велел ополчиться всем москвитянам, которые только могли держать оружие, сам возвратился в Москву, а за ним пришло и все войско, которое собирали в окрестностях столицы, на пространстве 100 или 200 миль, целые шесть недель; потом в Кремле переписали и вооружили. . Кто не видал своими глазами этого войска, тот не поверит, что за народ собрал Шуйский: оно состояло большею частью из татар казанских, которые не только не умели стрелять, но и ружья никогда в руки не брали. Видя такую армию, мы уверились, что великий князь имел дело не с простыми поселянами»[1316].

Главная ценность рассказа Паэрле — это то, что перед нами рассказ очевидца, наблюдавшего процесс формирования войска Шуйского «своими глазами». Но вместе с тем Паэрле — не непосредственный участник этого процесса, а сторонний наблюдатель, к тому же иностранец. Этим объясняются и ошибки в дате начала похода Шуйского, и несомненное преувеличение размеров его войска, и, наконец, некоторая путаница в изложении, благодаря которой получается, что Шуйский дважды осаждал Тулу (сомнительное сообщение о том, что Шуйский «возвратился в Москву»).

Все эти моменты необходимо учитывать при решении вопроса о степени достоверности рассматриваемого рассказа Паэрле. Но, относясь с необходимой осторожностью к конкретным цифрам и датам, мы все же можем извлечь из рассказа Паэрле весьма важные данные. Прежде всего, эти данные касаются состава войска Шуйского. Паэрле ясно различает три составные части этого войска: «дворян», «граждан» и, наконец, «казанских татар».

Второе существенное сообщение Паэрле — это то, что собравшихся в Москве ратных людей «потом в Кремле переписали и вооружили». Это известие, несомненно, следует отнести к служилым людям — дворянам (ибо, как увидим ниже, местом сбора «даточных» людей был Серпухов). Таким образом, в связи с походом на Тулу, очевидно, имел место смотр служилых людей и занесение приехавших к Москве служилых людей в особые списки, вероятнее всего в десятни.

Сообщение Паэрле о съезде служилых людей к Москве в связи с походом Шуйского на Тулу подтверждается и Исааком Массой, который отмечает, что «как только царь выступил из Москвы, к нему стали стекаться со всех сторон ратники, ибо они, слыша, что царь одерживает победы, страшилися попасть под великую опалу, когда не явятся (к войску)»[1317]. Что под «ратниками»[1318] в данном случае Масса имеет в виду именно служилых людей — дворян, а не «даточных» людей, видно из его объяснения мотивов, которыми руководствовались «ратники», «стекаясь» к Шуйскому: боязнь опалы, т. е. лишения своих земельных владений. Кроме того, Масса специально останавливается и на вопросе о сборе «даточных» людей с монастырских вотчин, указывая, что «также и монастыри были обложены повинностями, каждый сообразно своим силам, и каждый должен был выставить ратников сообразно своему достоянию»[1319]. Сбор «даточных» людей наряду с формированием «боярских полков»[1320] (т. е. полков служилых людей) являлся одной из основных задач правительства Шуйского в процессе подготовки похода на Тулу.

Сохранившаяся грамота Шуйского белозерскому воеводе от 11 июля 1607 г. по поводу сбора «даточных» людей дает возможность составить общее представление о том, как осуществлялась эта операция. В грамоте отмечается, что «в нынешном 115-м году по нашему указу збирали вы (белозерские власти. — И. С.) на нашу службу з Белаозера, с посаду и з Белазерского уезду, с наших с дворцовых сел и с черных волостей, и с патреярших и с митрополичих, и со владычных, и с манастырских, и со вдов, и с недорослей, и с неслужилых детей боярских, и с приказных людей, с сохи по шти человек, по три человеки конных да по три человеки пеших, а запас тем ратным людем велено имати на два месяца, опричь проходу, как на нашу службу придут в Серпухов»[1321]. Таким образом, сбором «даточных» людей были обложены все категории неслужилых земель, начиная от посада и кончая монастырскими землями. Нет сомнения, что этот сбор «даточных» людей охватывал всю территорию Русского государства (точнее, те его районы, на которые распространялась власть Шуйского). Правда, прямых данных об этом, в виде текста царского указа, у нас нет[1322]. Но к такому выводу можно притти на основании ряда косвенных сведений, имеющихся в источниках.

Так, например, сохранились данные о сборе «даточных» людей для Тульского похода Шуйского с черных земель Сольвычегодского уезда. Среди коллекции отписок об уплате податей деревни Выдрина, Сольвычегодского уезда, опубликованных С. Б. Веселовским, имеется отписка о том, что «лета 7115 году, июня в 18 день заплатил Меньшик Кознецов с четверти Выдрина, с белкы с четью, целовальнику Тимоше Петрову в ратново человека, что наняли по государеву наказу Василъя Ивановича всея Русии, что ити ратным по(д) Тулу, а з белки платил по 11 алтын»[1323]. Таким образом, «государев наказ» о сборе «даточных» ратных людей распространялся и на Сольвычегодск.

Аналогичные данные для Ярославля сообщает В. Диаментовский. Так, он отмечает в своем дневнике под 19 июня н. ст.: «Пришли грамоты от Шуйского в Ярославль, чтобы снова выставили определенное количество посошных людей на войну (sochowników, a po naszemu z lanników), что вызвало сильный ропот против царя, из-за которого и так много крови пролилось»[1324]. Тот же В. Диаментовский сообщает (под 24 июня) о тревоге среди поляков, вызванной появлением под Ярославлем отряда в несколько сот человек во главе с князем Голицыным, который после нескольких дней стоянки ушел «к Москве»[1325].

Едва ли может быть сомнение в том, что грамоты Шуйского в Ярославль явились результатом того самого указа о сборе «даточных» людей, о котором говорится в грамоте на Белоозеро. Что касается второго из приведенных известий В. Диаментовского, то трудно решить, из кого состоял отряд князя Голицына, но бесспорно то, что он также направлялся «к Москве», т. е. к Шуйскому.

О «даточных» людях в связи с походом Шуйского на Тулу упоминают и приходо-расходные книги Иосифо-Волоколамского монастыря[1326]. Довольно полно отразили процесс сбора «даточных» людей и участие их в Тульском походе Шуйского также приходо-расходные книги Кирилло-Белозерского монастыря[1327]. Наконец, в одной из разрядных записей об осаде Тулы Шуйским прямо говорится о том, что «збирали со всех людей да[то]шных людей»[1328].

Третьей составной частью войска Шуйского являлись татарские отряды. «Карамзинский Хронограф» дает подробный перечень этих отрядов, отмечая, что вместе с Шуйским под Тулой были «Казанскова царства ис Казанских городов и пригородков мурзы, и тотаровя, и чуваша, и черемиса многие люди, и Рамановские и Арзамаские князи и мурзы и служивые татаровя»[1329].

Первоначальное ядро войск Шуйского в Серпухове составили войска, отступившие к Серпухову от Калуги. По данным «Карамзинского Хронографа», «в Серпухове ево государя дожидались бояре, которые были под Колугою, князь Федор Ивановичь Мстиславской да князь Иван Ивановичь Шуйской с товарыщи, а наряд ис-под Колуги в Серпухове ж стоял»[1330].

«Новый Летописец» расходится в этом вопросе с «Карамзинским Хронографом», называя местом отступления войск, бежавших от Калуги, не Серпухов, а Боровск: «...от Колуги поидоша к Москве и наряд пометаша и, отшед, сташа в Боровске»[1331]. Мне представляется, однако, что известие «Карамзинского Хронографа» заслуживает больше доверия, чем свидетельство «Нового Летописца». Сообщение Исаака Массы позволяет удовлетворительно разъяснить возникновение версий «Карамзинского Хронографа» и «Нового Летописца». По словам Массы, «воеводы стояли со всем войском под Серпуховом, в восемнадцати милях от Москвы; также один отряд находился в Боровске, неподалеку от Москвы»[1332]. Очевидно, какая-то часть из отступавших от Калуги войск продвинулась в своем бегстве еще ближе к Москве, чем Серпухов, и остановилась лишь в Боровске. Основная же масса войск, в том числе и «наряд», стояли в Серпухове.

Другим местом сосредоточения войск Шуйского являлась Кашира, где находился «Каширский полк» князя А. В. Голицына, на «сход» с которым были присланы с Рязани воеводы Ф. И. Булгаков, Г. Ф. Сумбулов и Прокофий Ляпунов[1333].

С приходом в Серпухов самого Шуйского войска, находившиеся в Серпухове, образовали три группы полков. Первую из этих групп составили три полка: Большой полк с воеводами князем М. В. Скопиным-Шуйским и И. Н. Романовым; Передовой полк с воеводами князем И. В. Голицыным и князем Г. П. Ромодановским; Сторожевой полк с воеводами В. П. Морозовым и Я. В. Зюзиным. Кроме этих трех основных полков, особую группу войск составляли татарские отряды во главе с князем П. А. Урусовым[1334]. Третью группу войск в Серпухове представляли собственно царские, или «дворовые», полки во главе с «дворовыми» воеводами князем И. И. Шуйским и князем М. С. Турениным и воеводой «у стрельцов» — князем В. Т. Долгоруким[1335].

Что касается «наряда» (артиллерии), то источники не дают возможности определенно отнести «наряд» к полкам князя М. В. Скопина-Шуйского, ибо, в то время как одна редакция разрядных записей объединяет «воевод у наряда» с остальными воеводами в полках[1336], в других редакциях о наряде говорится как о входящем в «дворовые» полки[1337]. Впрочем, можно все же скорее думать, что «наряд» входил в группу царских, «дворовых», полков. К такому заключению приводит рассмотрение разрядных данных о князе В. Т. Долгоруком. В тех редакциях разрядных записей, где «наряд» объединяется с остальными полками, В. Т. Долгорукий назван первым воеводой у «наряда»[1338]. В других же разрядных записях В. Т. Долгорукий назван воеводой «у стрельцов» в «дворовых» полках. Воеводой же у «наряда» в этой группе разрядных записей называется И. Ф. Крюк-Колычев[1339]. Лишь после того как Василий Шуйский «пришел под Тулу», он, согласно этим редакциям разрядных записей, велел «у наряда у большого» быть первым воеводой уже В. Т. Долгорукому.

Эти данные формулярного списка В. Т. Долгорукого заставляют думать, что первая из названных групп разрядных записей дает сводный разряд воевод, участвовавших в Тульском походе, чем и объясняется отнесение «наряда» к остальным «полкам». В действительности же, во время самого похода, т. е. до начала осады Тулы, «наряд» оставался с «дворовыми» полками, входя в группу войск, с которой находился сам Шуйский. С таким решением вопроса о «наряде» хорошо согласуются и данные «Карамзинского Хронографа», где при описании похода Шуйского из Серпухова в Алексин указывается, что «с ним государем (был. — И. С.) наряд: пушки болшие и огненые»[1340].

Участие Шуйского в походе на Тулу имело помимо создания «дворовых» полков царской группы войск еще одно существенное последствие. Вместе с царем в Серпухове (а затем и в дальнейшем походе) оказалась сосредоточенной значительная часть чинов и учреждений центрального государственного аппарата.

В «Карамзинском Хронографе» эта сторона похода на Тулу характеризуется следующим образом: «С ним государем были бояре, и околничие, и стольники, и стряпчие, и дворяне московские, и жилцы, и головы стрелецкие с приказы...; а на Москве государь оставил брата своего, князя Димитрея Ивановича Шуйскова, и Москва приказана была ему, да с ним на Москве по приказам приказные люди и дьяки, и в Помесном приказе и в иных во всех приказех дела делалися; а Розряд весь был с царем Васильем»[1341]. Записи в разрядах подтверждают эту характеристику и позволяют вместе с тем ее конкретизировать. С Василием Шуйским было 11 бояр во главе с князем Ф. И. Мстиславским, 5 окольничих, 9 дьяков, в числе которых были думные дьяки Т. Витовтов и Т. Луговской, а также дворцовый конюшенный и казенный дьяки; наконец, два думных дворянина. В Москве же оставалось 8 бояр и 2 окольничих, в том числе казначей В. П. Головин[1342]. Таким образом, походный стан Шуйского представлял собой в значительной степени и политический центр, способный решать все важнейшие вопросы, встававшие перед правительством Шуйского во время похода.

Готовя поход на Тулу и концентрируя силы в Серпухове и Кашире, Шуйский, однако, не проявлял большой активности в военном отношении. По словам Исаака Массы, «царь, будучи в походе, все время, страшась измены, не решался выступить со всем войском и не удалялся от Москвы»[1343]. Эта пассивность Шуйского (объяснение мотивов которой у Исаака Массы представляется весьма правдоподобным) была использована Болотниковым, сделавшим попытку снова взять инициативу в свои руки. Результатом этих действий Болотникова и явилась битва на Восме 5–7 июня 1607 г.[1344]

С наибольшей выразительностью битва на Восме охарактеризована в одной из разрядных записей: «Того ж году боярин князь Ондрей Ондреевич Телятевской да Ивашка Болотников со многими с воровскими людми з Донскими козаки шли х Кошире против государевых воевод на прямой бой. И государевы воеводы боярин князь Ондрей Васильевич Голицын с товарыщи встретили их на реке на Восме... И бояром и воеводам князю Ондрею Васильевичю Голицыну с товарыщи бой был с воровскими людми с казаки на реке Восме, и на том бою воров побили на голову, и наряд, и знамена, и коши все поймали, а языков взяли на том бою 1700 человек; а князь Ондрей Телятевской да Ивашка Болотников ушли с невеликими людми к вору Петрушке»[1345].

Царская грамота патриарху Гермогену добавляет к этой общей характеристике важные подробности. Согласно этому источнику, первоначальной целью похода Болотникова и князя Телятевского были Серпухов, а затем и Москва: «Писали к нему государю с Коширы его государев боярин и воеводы князь Ондрей Васильевичь Голицын с товарыщи, что идут с Тулы собрався многие воры с нарядом, а хотят итти к Серпухову и к Москве»[1346]. Таким образом, Болотников, очевидно, намеревался повторить свой поход на Москву. Однако получение воеводами восставших сведений о приходе к Серпухову самого Василия Шуйского со всеми силами заставило Болотникова и князя Телятевского отказаться от прямого движения на Москву и предпринять некоторый маневр: «как… послышали его государев поход, что пришел он государь в Серпухов, и они де и поворотились к Кошире на осад»[1347].

Заявление царской грамоты о планах Болотникова совершить второй поход на Москву подтверждается свидетельством другого источника — Сказания, найденного М. Н. Тихомировым. Согласно этому источнику, во время стояния Василия Шуйского в Серпухове, «приидоша к нему вестники с Тулы и глаголют: Услыша убо окаянный, иже на Туле, яко царь, оставя Москву, пришол в Серпухов, и совещаша, и послаша князя Андрея Телятевского и с ними (так в рукописи. — И. С.) множество злонравных вой, бе числом их 38.000, и повелевают им инем путем итти, ошед убо царев полк, да возмут царьствующий град Москву, и разделиша себе и домы вельмож, коиждо себе»[1348].

Приведенное известие исключительно ценно прежде всего тем, что гораздо подробнее и точнее, чем царская грамота, характеризует цели нового похода Болотникова, прямо указывая на то, что этой целью было взятие «царьствующего града Москвы». В то же время версия Сказания иначе объясняет мотивы, по которым руководителями восстания было принято решение о походе на Москву. Если царская грамота никак не связывает новый поход Болотникова с приходом Шуйского в Серпухов и изображает дело так, что Болотникову и князю Телятевскому стало известно о нахождении Шуйского в Серпухове уже после начала их похода, чем и было вызвано изменение их маршрута — с Серпуховской дороги на Каширскую, то версия Сказания, напротив, самое решение руководителей восстания — начать новый поход на Москву — связывает с уходом царя (а следовательно, и значительной части войска) из Москвы, что создавало благоприятную обстановку для нанесения удара по Москве войсками Болотникова.

Какая из этих двух версий является более достоверной? Мне представляется, что предпочтение должно быть отдано версии Сказания. В пользу этой версии говорит не только ее логическая убедительность (учет факта вывода из Москвы войск Шуйского), но также и то, что к моменту начала похода Болотникова и Телятевского из Тулы им не мог быть неизвестен факт нахождения Шуйского в Серпухове: выступив из Москвы 21 мая, Шуйский очень скоро должен был дойти до Серпухова, а известие о его приходе туда — достичь Тулы; Болотников же начал свой поход не раньше первых дней июня (так как битва на Восме произошла 5 июня). Кроме того, у нас есть документальные свидетельства о наличии перебежчиков — осведомителей из Тулы в лагерь Василия Шуйского (см. ниже эпизод с Ишеем Барашевым).

В соответствии с этим, очевидно, и поворот Болотникова с Серпуховской дороги на Каширу следует объяснить не тем, что он «услышал» о приходе Шуйского в Серпухов (как изображает дело царская грамота), а соображениями чисто военного, тактического порядка: стремлением «обойти» основные силы Шуйского, его «царев полк», стоявший в Серпухове. Таким образом, можно думать, что целью поворота войска Болотникова от Серпухова на Каширу являлось нанести удар по более слабой группировке войск Шуйского, находившейся в Кашире, с тем чтобы в случае успеха двинуться дальше на Коломну и затем по Коломенской дороге на Москву.

Таким далеко идущим целям похода Болотникова и князя Телятевского соответствовали и размеры их войска. По данным «Карамзинского Хронографа»[1349] в войске Болотникова, участвовавшем в битве на Восме, насчитывалось «казаков донских, и терских, и волских, и еицких, и украинных людей путимцов и елчан с товарыщы с тритцеть тысечь»[1350].

К этому надо добавить наличие у Болотникова и Телятевского «наряда», т. е. артиллерии, и вообще ратных людей, вооруженных «огненным боем». Все это превращало войско Болотникова в грозную силу не только в количественном, но и в качественном отношении.

Тактика Болотникова и Телятевского соответствовала целям, преследовавшимся походом на Каширу. Это была тактика решительных действий, тактика «прямого боя», по определению разрядной записи.

Меры, предпринятые Шуйским и его воеводами в связи с походом Болотникова и князя Телятевского, были двоякими. Каширскому полку князя А. В. Голицына были посланы подкрепления. По словам царской грамоты, Василий Шуйский «послал тотчас» к А. В. Голицыну «ис Серпухова голов с сотнями»[1351]; кроме того, к А. В. Голицыну «из Переславля Рязанскова пришол на помочь с ратными людми» князь Б. М. Лыков[1352]. Второе мероприятие состояло в том, что, получив известие о движении Болотникова и князя Телятевского, воеводы Шуйского «с Каширы против них вышли» и стали «ждать» противника на речке Беспуте в том же Каширском уезде.

Сама битва произошла «на речке на Восме, что впала в Беспуту»[1353].

Битва на Восме состояла из двух моментов: 1) генерального сражения и 2) осады воеводами Шуйского казацкого «городка».

По описанию «Карамзинского Хронографа» (источником этого описания С. Ф. Платонов считает рассказ автору «Хронографа» одного из непосредственных участников битвы на Восме)[1354], первый этап сражения на Восме протекал следующим образом: «С воры был бой с утра с первова часу до пятова, и воров казаков пеших с вогненым боем перешли за речку в боярак тысеча семсот человек, а подле боярака стояли с резанцы Федор Булгаков да Прокофей Ляпун; и воровские казаки из боярака из ружья стреляли по резанцом и людей ранили, и самих и лошедей побивали; и прося у бога милости рязанцы, покиня тех воров назад, скочили всем полком к речке к Восме, и сотнями, которые с воры билися, напустили единомышленно за речку за Восму на воров, и воры не устояли, побежали, а боярские полки, видя, что воры побежали, полками напустили ж и воров в погоне безчислено побили и живых поймали; а гоняли за ними тритцеть верст»[1355].

Существенный корректив в эту картину битвы на Восме вносит «Новый Летописец», указывая на то, что в начале битвы войска Шуйского бились неудачно, в результате чего «начаша воры Московских людей осиливати»[1356]. То, что Болотникову, не удалось все же одержать победу над «московскими людьми» (т. е. войском Шуйского), и «Новом Летописце» объясняется исключительным мужеством «московских людей»: «Московские же люди, видя такую над собою победу от врагов, воззопиша единогласно, что померети всем до единого»[1357], и, бросившись на противника, разбили его. Гораздо более реалистически и правдоподобно по сравнению с риторикой «Нового Летописца» объясняет перелом в ходе битвы на Восме Буссов.

Подчеркивая, подобно «Новому Летописцу», что исход битвы на Восме первоначально склонялся в пользу Болотникова, Буссов утверждает, что «москвичи (т. е. войска Шуйского. — И. С.) и на этот раз проиграли бы сражение, если бы один из тульских воевод, по фамилии Телегин (Телятевский? — ein Woywoda Telletin genant), не изменил со своим четырехтысячным отрядом и не выручил врага, ударив по своим братьям. Это привело в такой ужас тульское войско, что оно обратилось в бегство и вернулось в Тулу»[1358].

Историографическая традиция (Соловьев, Костомаров) истолковывает свидетельство Буссова об измене Болотникову воеводы Telletin’a как относящееся к князю Телятевскому. Поэтому и Соловьев и особенно Костомаров рассматривают данное известие весьма скептически[1359]. Я полагаю, однако, что, допуская, что факт измены Болотникову четырехтысячного (или иного) отряда на Восме действительно имел место, вовсе не обязательно связывать этот акт именно с личностью князя Телятевского (по созвучию фамилии Telletin). Ибо в тридцатитысячном войске Болотникова, участвовавшем в битве на Восме, конечно, имелось несколько отдельных отрядов (об одном из таких отрядов численностью в 1 700 человек, засевшем в «буераке», специально говорят источники). Сам же по себе факт «измены» представляется вполне возможным. Достаточно напомнить хотя бы об измене И. Пашкова в битве под Москвой. Помимо этих соображений общего порядка, в пользу достоверности известия Буссова можно привести свидетельство (правда, косвенное) грамоты Василия Шуйского по поводу битвы на Восме. В этой грамоте рассказ о первом дне сражения завершается сообщением о том, что царские воеводы «на голову побили» войско Болотникова, причем помимо трофеев («наряд, и набаты, и знамена, и коши все») еще «и живых языков болши пяти тысячь взяли»[1360]. Это сообщение нельзя рассматривать как преувеличенное в агитационных целях изображение факта взятия в плен 1 700 казаков (о чем говорят цитированные выше разрядные описания битвы на Восме), ибо царская грамота посвящает специальное место описанию этого второго этапа битвы на Восме (см. ниже). Естественно поэтому сопоставить рассказ Буссова об измене четырехтысячного отряда и данное известие царской грамоты о взятии в плен 5 000 человек из войска Болотникова. Возможность такого сопоставления и сближения усиливается тем, что, как мы видели выше, царские грамоты по случаю поражения Болотникова в Коломенском 2 декабря 1606 г., изображали Истому Пашкова (факт измены которого и добровольного перехода на сторону Шуйского не вызывает сомнений) как… захваченного в плен в ходе боя («…воров всех побили на голову, а Истому Пашкова да Митьку Беззубцова и многих атаманов и казаков живых поймали и к нам привели»)[1361].

Возвращаясь к рассмотрению первого этапа битвы на Восме, можно следующим образом представить себе ее ход и исход.

Насколько можно судить по сохранившимся описаниям в источниках, битва на Восме произошла где-то недалеко от впадения Восмы в Беспуту. Воеводы Шуйского, двинувшиеся от реки Беспуты навстречу Болотникову и князю Телятевскому, расположили основные силы своего войска по правому, южному берегу Восмы, оставив за Восмой лишь часть рязанцев (в качестве резерва?). В ходе боя (ив этом можно видеть подтверждение известия «Нового Летописца» о первоначальном успехе Болотникова в битве) одному из отрядов войска Болотникова, в количестве 1 700 человек «казаков пеших с вогненным боем», удалось пробиться через «боярские полки» и перейти Восму, заняв на противоположном берегу примыкавший к ней «буерак», т. е. овраг, у которого стояли рязанцы. С этой новой позиции казаки начали обстреливать рязанцев и своим «огненным боем» наносили им потери: «людей ранили и самих и лошадей побивали». Рязанским воеводам, однако, удалось ответить на прорыв казацкого отряда за Восму маневром, оказавшимся весьма успешным для войска Шуйского. Маневр этот заключался в том, что рязанцы, невзирая на огонь казаков, засевших в буераке, обошли буерак и, оставив казаков, находившихся в нем, у себя в тылу (в «Карамзинском Хронографе» этот маневр обозначен формулой: «покиня тех воров назад»), бросились к Восме и затем, перейдя ее, вступили в бой на противоположном берегу Восмы, где находились основные «боярские полки».

Атака рязанцев, по-видимому, способствовала перелому в ходе боя в пользу воевод Шуйского. К этому же моменту относится, очевидно, и переход на сторону Шуйского отряда из войска Болотникова (если принять сообщение Буссова). Во всяком случае, удар рязанцев (в сочетании с изменой?) вызвал замешательство в рядах войска Болотникова, что было использовано воеводами Шуйского, бросившими в наступление на дрогнувшее войско Болотникова и Телятевского «боярские полки». Это завершило наметившийся успех и принесло победу войскам Шуйского, закончившим первый день сражения организацией «погони» за «побежавшим» войском Болотникова и Телятевского. Этим заканчивается первый этап битвы на Восме.

Второй этап битвы на Восме — осада казаков в буераке — изображен в источниках с красочными и полными драматизма подробностями.

Окруженные со всех сторон, казаки в течение двух дней выдерживали осаду в своем «городке», сделанном ими в «буераке», категорически отвергая многочисленные предложения о капитуляции, хотя воеводы и давали им обещания, что в случае, если бы они «здалися, из боярака вышли», им была бы «отдана их вина». По образному выражению «Карамзинского Хронографа» осажденные казаки «упрямилися», заявляя, «что им помереть, а не здатца»[1362]. Когда же, на третий день осады, воеводы решили взять казачий городок штурмом и «велели всем полком и всеми ратными людьми к тем вором приступать конным и пешим», то казаки остались стойкими до конца: «билися на смерть, стреляли из ружья до тех мест, что у них зелья не стала». Лишь после этого войскам Шуйского удалось сломить сопротивление ставших беззащитными казаков, после чего началась расправа с захваченными в плен участниками борьбы: «тех на завтрее всех казнили»[1363].

Битва на Восме дает возможность составить себе представление о масштабах и характере борьбы на последнем этапе восстания Болотникова. И число участников битвы на Восме со стороны Болотникова, и состав войска восставших (в частности, наличие у них «наряда» — артиллерии — и вообще «огненного боя») свидетельствуют о том, что и на этом этапе Болотников обладал очень крупными силами и притом, как это наглядно демонстрирует ход битвы на Восме, — силами исключительно стойкими и активными. Вместе с тем версия Буссова об «измене» части войска Болотникова показывает, что и в послемосковский период восстания в составе войска Болотникова еще оставались неустойчивые и колеблющиеся элементы, способные в острый момент перейти на сторону врагов восставших.

Победа войск Шуйского при Восме не только устраняла для господствующих классов угрозу нового похода Болотникова на Москву, но и резко увеличивала шансы на успех Тульского похода Шуйского. Дальнейшее развертывание событий после битвы на Восме обусловливалось, с одной стороны, стремлением Шуйского использовать результаты своей победы для нанесения новых ударов по Болотникову, а с другой — не менее закономерными попытками Болотникова задержать движение царских войск к Туле и не допустить осады ими города, являвшегося главной военной базой восстания.

Несмотря на огромные потери, понесенные Болотниковым в битве на Восме[1364], Василий Шуйский, однако, и после битвы на Восме не решался еще двинуть на Тулу все свои силы, а ограничился лишь посылкой туда Каширского и Рязанского полков, участвовавших в сражении на Восме, направив вместе с тем к Туле также и часть войск, стоявших в Серпухове, в количестве трех полков во главе с князем М. В. Скопиным-Шуйским.

Воеводам обеих групп войск было предписано итти на соединение друг с другом («на всход»). Местом схода явилось село Павшино: «сошлись бояре и воеводы из Серпухова и с Коширы всход на Павшино, 20 верст от Тулы»[1365].

Объединившиеся воеводы «пошли под Тулу и пришли на речку на Воронью в десятую пятницу по Велице дни», т. е. 12 июня 1607 г.[1366]

Речка Воронья (Ворона, Воронка) явилась местом нового генерального сражения между воеводами Шуйского и Болотникова,

Решение Болотникова избрать именно реку Воронью как оборонительный рубеж объясняется вполне тем, что расположение Болотниковым своих войск по реке Вороньей давало ему возможность использовать в борьбе систему укреплений Тульской засеки. Это обстоятельство специально отмечается в одной из разрядных записей, где подчеркивается, что «бой был на реке Воронье, блиско засеки»[1367].

По описанию И. Афремова, «речка Воронка (или Воронья. — И. С.) берет начало в Малиновой засеке, близ селения Воронки, в 2 верстах от Ясной Поляны, и, протекая около 15 верст, впадает в реку Упу при селе Клин-Мяснове, близ самой Тулы у Калужской заставы»[1368]. По данным того же автора, устье Вороньей (Воронки) находится в 2½ верстах ниже тульского кремля[1369]. В то же время, как указывает «Карамзинский Хронограф», сражение на реке Вороньей произошло «за семь верст от Тулы»[1370].

Эти данные топографического порядка очень важны как для характеристики обстановки, в которой происходила битва, так и для уяснения места расположения войск Болотникова. То обстоятельство, что наступавшие на Тулу воеводы Шуйского оказались вынужденными, дойдя до Вороньей, свернуть с Калужской дороги, по которой они шли (село Павшино находится на Калужской дороге), и двинуться от устья Вороньей вверх по ее течению, свидетельствует о том, что Калужская дорога (иначе говоря, устье Вороньей) была защищена такими силами войска Болотникова, что воеводы Шуйского не решились атаковать их прямым ударом, а предпочли совершить обходный маневр.

Разрядная запись о том, что битва на Вороньей произошла «блиско засеки», а также сообщение «Карамзинского Хронографа», что войска Болотникова встретили воевод Шуйского «за семь верст от Тулы на речке Воронее», дают возможность заключить, что войска Болотникова были расположены вдоль всего нижнего течения Вороньей — от самого устья вплоть до Малиновой засеки. Очевидно, план Болотникова и состоял в том, чтобы использовать реку Воронью как рубеж, запирающий подходы к Туле между рекой У пой и Малиновой засекой, расположенной к юго-западу от Тулы. В свою очередь воеводы Шуйского стремились обойти войска Болотникова с фланга и прорваться к Туле между засекой и левым флангом войск Болотникова, стоявших на Вороньей.

Предлагаемая нами характеристика тактических планов Болотникова и воевод Шуйского находит свою опору в общей картине битвы на Вороньей, содержащейся в «Карамзинском Хронографе». Картина эта имеет следующий вид: «…сошлися бояре и воеводы (из Серпухова. — И. С.) с Коширским полком за тритцеть верст до Тулы. И пошли под Тулу, и пришли на речку на Воронью в десятую пятницу по Велице дни. И тульские многие воры, конные и пешие, московских людей встретили за семь верст от Тулы на речке Вороней и был с ними бой, пешие воровские люди стояли подле речки в крепостях, а речка топка и грязна, и по речке крепости, леса. И об речке воровские люди многое время билися, и милостию божиею московские люди воровских людей от речки отбили и за речку Воронью во многих местех сотни передовые [лю]ди перешли, и бояре и воеводы со всеми полки перешли жь и воровских людей учали топтать до города до Тулы и многих побили и живых поймали, а пехоту многую жь побили и поймали. И воровские люди прибежали в город, а московские люди гнали их до городовых ворот, а человек з десять московских людей и в город въехали, и в городе их побили. А бояре и воеводы со всеми полки стали под Тулою и Тулу осадили»[1371].

Таким образом, бой начался на левом берегу Вороньей, где пешее и конное войско Болотникова встретило наступавших на Тулу воевод Шуйского. Позицию войск Болотникова усиливали укрепления («крепости») по берегам Вороньей; в этих «крепостях» были расположены пешие части войска Болотникова. Сама река Воронья также представляла серьезное препятствие, будучи «топка и грязна», укрепленная «крепостями» и поросшая по берегам лесом. Все это дало возможность войскам Болотникова биться «многое время»[1372]. Однако в конце концов воеводам Шуйского удалось отбить «от речки» отряды Болотникова, «передовые сотни» войска Шуйского перешли «за речку Воронью во многих местех», а затем через реку Воронью переправились и воеводы «со всеми полки». Форсирование реки Вороньей войсками Шуйского означало для Болотникова проигрыш сражения, и войскам Болотникова не оставалось ничего иного, как отступить под защиту стен Тульского города[1373]. Но тем самым Тула попадала в осаду.

Описывая первый — предшествующий осаде Тулы — этап Тульского похода Василия Шуйского, русские источники отмечают лишь победоносные для царских воевод битвы на Восме и Вороньей. Едва ли, однако, поход на Тулу развивался столь эффектно, как это изображается в названной группе источников. Следует во всяком случае обратить внимание на то, что иностранцы-наблюдатели подчеркивают целый ряд неудач, которые терпели войска Шуйского по пути к Туле.

Мы уже приводили слова Исаака Массы о том, что Шуйский, начав поход на Тулу, не решался удалиться от Москвы со всем войском и посылал против Болотникова лишь отдельные отряды, «чтобы нападать на неприятеля врасплох». Это свое сообщение Масса заканчивает указанием на то, что в действительности эти отряды сами подвергались нападениям войск восставших, «которые во всех схватках оставались победителями»[1374].

О поражении, нанесенном Василию Шуйскому Болотниковым во время похода царя на Тулу, говорится и в письме Н. де Мело. По словам Н. де Мело, Болотников, перейдя из Калуги в Тулу и узнав о начавшемся походе Шуйского, «сам выступил против него со своими людьми, дал бой войскам Шуйского и выиграл его, захватив 16 больших орудий, очень много малых и другого ручного оружия»[1375].

Если верить Н. де Мело[1376], то поражение, нанесенное Шуйскому, было настолько сильным, что «люди Шуйского, отступив, требовали от Шуйского, чтобы он возвратился в Москву, но он отказался, не желая подвергать себя позору и боясь нарушить клятву и вызвать волнения (dla wstydu, przysięgi i niebezpieczeństwa)[1377].

Ряд слухов о поражениях, нанесенных Шуйскому Болотниковым, отмечает в своем дневнике и В. Диаментовский, подчеркивая, впрочем, что среди этих слухов было мало достоверных[1378]. У нас нет возможности проверить, насколько достоверны (или недостоверны) сообщения иностранцев по данному вопросу. Но вряд ли из 23 дней, которыми измеряется время от начала Тульского похода до битвы на реке Вороньей (21 мая — 12 июня), военные действия между войсками Шуйского и Болотниковым имели место лишь в течение четырех дней (битва на реке Восме 5–7 июня и битва на реке Вороньей 12 июня).

Почти четырехмесячная оборона Тулы Болотниковым от осаждавших ее войск Шуйского составляет заключительную и притом наиболее трагическую главу в истории восстания Болотникова.

Как крепость Тула имела несомненные преимущества по сравнению с Калугой.

Тула имела два пояса укреплений: внешний, состоявший из дубового острога, и внутренний — в виде каменного кремля[1379].

Такая система тульских укреплений давала возможность обороняющему Тулу войску выдерживать осаду даже против очень крупных сил. Как мы видели выше, попытка воевод Шуйского ворваться в Тулу на плечах отступавших после сражения на Вороньей войск Болотникова потерпела неудачу, и «въехавшие» в город ратные люди из войска Шуйского были побиты восставшими[1380].

Осаду Тулы начали войска, участвовавшие в битве на Вороньей. Этот начальный период осады Тулы[1381] продолжался до 30 июня, когда под Тулу пришел сам Василий Шуйский с сопровождавшим его двором и войском[1382].

Шуйский двинулся из Серпухова лишь спустя некоторое время после получения им известия о поражении Болотникова. В разрядах сохранилась запись о том, что после боя на Вороньей, «с сеунчем послали к государю в Серпухов бояре и воеводы князь Василья княж Федорова сына Мосалсково»[1383].

Но и получив донесение о победе своих войск, Шуйский еще около двух недель оставался в Серпухове, продолжая сохранять тактику выжидания и накопления сил. Нам неизвестна дата выступления Шуйского из Серпухова. Но, судя по тому, что под Алексин царь пришел 28 июня[1384], можно думать, что он покинул Серпухов не ранее 25–26 июня[1385].

Алексин, находившийся «в воровстве, в измене» и стойко выдержавший осаду его войсками князя И. М. Воротынского, был взят Василием Шуйским «взятьем» 29 июня[1386]. Употребление разрядами именно этого выражения, которым, как отмечает Ф. Ласковский, в официальных актах и летописях XVII в. обозначались осады городов — «приступы и другие действия постепенной атаки, взятые отдельно или в совокупности»[1387], — говорит за то, что Алексин был взят с боем. Следует поэтому отнестись скептически как к сообщению «Карамзинского Хронографа», что «Олексинцы царю Василию добили челом, и вину свою принесли и крест ему целовали, и в город царя Васильевых людей пустили»[1388], так и к рассказу «Рукописи Филарета» о том, что с приходом Шуйского под Алексин «людие ж града того убояшася страхом велиим и биша челом царю Василью Ивановичю и вины своя принесоша. Он же благочестивый царь, не паметуя злобы их вины им скоро отдает, еще ж и пищею и питием удовляше их»[1389].

Версия о мирном подчинении Алексина власти Шуйского представляется тем более сомнительной, что в официальной грамоте Шуйского в Москву боярам о взятии Алексина ничего не говорится о «добитии челом» алексинцами, а употреблена иная формула: «пришли есмя под Олексин, и божиею помощию… июня в 29 день город Алексин взяли»[1390]. «Новый Летописец» еще усиливает впечатление о насильственном взятии Алексина, указывая, что Василий Шуйский «взя взятьем» Алексин «и посади в Олексине ратных людей»[1391].

Что же касается рассказа «Рукописи Филарета» о наделении царем жителей Алексина «пищею и питием», то эта деталь представляет интерес не столько как демагогический жест Шуйского, сколько как указание на то, что в Алексине, уже ряд месяцев блокированном воеводами Шуйского, очевидно, был голод (что, быть может, и дало возможность Шуйскому «взять взятьем» Алексин уже на другой день после прихода туда его войска).

С приходом Василия Шуйского под Тулу осадившие город войска получили следующее расположение.

Основные силы: Большой, Передовой и Сторожевой полки находились на левом берегу Упы и стояли под стенами внешней линии тульских укреплений — «Острога»: «по Кропивенской дороге и по иным местом»[1392]. На левом же берегу Упы стоял и Рязанский «прибылой» полк князя Б. М. Лыкова, Ф. Булгакова и П. Ляпунова[1393]. На противоположном берегу Упы, «по Коширской дороге на Червленой горе», около речки Тулицы стоял «Каширский полк» князя А. В. Голицына, рядом с которым расположились татарские, чувашские, черемисские (марийские) отряды, «а воевода с татары был князь Петр Арасланович Урусов»[1394].

По обе стороны реки Упы была расставлена и артиллерия: «наряд большой поставили за турами от Кропивенских ворот да наряд же поставили с Коширские дороги близко Упы реки»[1395].

Такое расположение артиллерии давало возможность Шуйскому простреливать город с двух сторон. «Карамзинский Хронограф» специально отмечает эффект от обстрела Тулы артиллерийским огнем, указывая, что «из наряду болшова с обеих сторон в Тулу стреляли и побивали многих людей»[1396].

Местонахождение самого Василия Шуйского определяется разрядной записью весьма точно: «Ис-под Олексина пришол под Тулу и стоял государь на реке на Воронье в селе Ивана Матюханова сына Вельяминова»[1397]. Таким образом, Шуйский находился также на левом берегу Упы, вместе с основными силами своего войска. Можно думать (хотя в источниках прямых данных и нет), что тут же стояли и «дворовые» полки, пришедшие под Тулу вместе с царем[1398].

Размеры войска Шуйского под Тулой нам известны лишь из иностранных источников. Буссов определяет его численность в 100 000 человек[1399]; по Паэрле, в войске Шуйского было «по крайней мере 150 000 человек»[1400]. Вряд ли этим цифрам можно придавать значение точных данных о размерах войска Шуйского, но вместе с тем они безусловно могут рассматриваться как свидетельства о многочисленности войска, участвовавшего в Тульском походе. Именно так характеризует войско Шуйского и архиепископ Елассонский Арсений, отмечающий в своих мемуарах, что Шуйский пришел к Туле «с многочисленным войском»[1401]. «Большим войском» называет войско Шуйского и Исаак Масса[1402].

Силы Болотникова в Туле были, несомненно, меньше, чем силы Шуйского. Однако, несмотря на два имевших место друг за другом поражения на Восме и Вороньей, войско Болотникова еще представляло собой крупную силу. В «Карамзинском Хронографе» состав и количество осажденных в Туле войск Болотникова определяется следующим образом: «А в Туле в те поры был вор Петрушка, назывался царя Федора Ивановича сын, да с ним князь Ондрей Телятевской, да Ивашка Болотников, холоп Телятевскова, да Самоила Хахановской и иные многие дети боярские и Украиных городов иноземцы и многие казаки, и всяких воров сидела с вогненым боем з дватцеть тысечь»[1403].

Эту же цифру — 20 000 — называет и Авраамий Палицын, указывающий, что «боле двадесят тысящь сицевых воров (холопов. — И. С.) обретшеся... во осаде в сидении в Колуге и в Туле, кроме тамошних собравшихся старых воров»[1404].

Такое совпадение данных если и не может считаться достаточным доказательством полной достоверности цифры в 20 000 человек, то во всяком случае показывает, что современники (каковыми являются и автор «Карамзинского Хронографа» и Авраамий Палицын) именно так определяли размеры осажденного в Туле войска Болотникова.

Меньшая численность войска Болотникова по сравнению с осаждавшими Тулу войсками Шуйского компенсировалась наличием мощных тульских укреплений, а также в еще большей степени — высокими боевыми качествами войск восставших.

Войска Болотникова вели борьбу с характерными для них энергией и настойчивостью: «Ис Тулы вылоски были на все стороны на всякой день по трожды и по четырежде, а все выходили пешие люди с вогненым боем и многих московских людей ранили и побивали»[1405].

Именно такой характер борьбы позволил осажденной Туле противостоять Шуйскому целых четыре месяца, отразив все попытки царских воевод взять город штурмом.

Русские источники обходят молчанием весь период осады Тулы Шуйским, освещая лишь заключительный момент осады, связанный с проектом Кровкова. Это молчание можно объяснить, конечно, только нежеланием подчеркивать неудачи царя в его стремлениях захватить Тулу[1406] ибо рассказывать о безрезультатном стоянии Шуйского под стенами Тулы значило бы обвинять его в неспособности руководить военными действиями. Впрочем, автор (и редактор) «Рукописи Филарета» именно так и поступает, указывая, что Шуйский, придя под Тулу, «стоя немалое время недомыслюща [недомысляся], что — сотворити граду Туле и в нем вору ложному и названному царевичу Петрушке и соединомышленнику [его] Ивашку Болотникову»[1407].

Иностранные источники дают возможность представить себе более конкретно «недомыслие» царя и его воевод, равно как и результаты этого «недомыслия». Иностранцы-современники подчеркивают, что Шуйский оказался неспособным осуществить свой первоначальный план — быстро захватить Тулу. По словам Паэрле, это «предприятие» Шуйского «казалось нетрудным», учитывая те силы, которыми он располагал. Но в действительности «вышло напротив: засевшие в Туле мятежники оборонялись упорно и мужественно»[1408]. Столь же критически расценивает деятельность Шуйского под Тулой и С. Немоевский, обвиняющий Шуйского в том, что он «не мог взять этого ничтожного укрепления (blahej zamczyny) в течение целого лета»[1409].

Особенно важен для характеристики военных действий Шуйского под Тулой дневник В. Диаментовского. В отличие от других иностранцев-мемуаристов, ограничивающихся лишь общей характеристикой действий Шуйского, В. Диаментовский на протяжении всей осады Шуйским Тулы, заносит в свой дневник целый ряд записей, относящихся к Туле. Такой интерес В. Диаментовского к Тульскому походу Шуйского объясняется тем, что поляки в Ярославле связывали с тем или иным исходом борьбы под Тулой возможность изменения своей судьбы. Поэтому, занося в свой дневник «различные слухи и вести», доходившие до него[1410], В. Диаментовский все время рассматривает их под углом зрения того, что эти «слухи» и «вести» несут ему и его «товарищам».

Поляки, находившиеся в ссылке в Ярославле, рассчитывали на то, что успехи войска «царя Димитрия» (так они рассматривали войско Болотникова) могут привести к их освобождению. Но вместе с тем они опасались, что Шуйский в случае неудачи его в борьбе с Болотниковым может пойти на такой шаг, как расправа с поляками. Такая двойственность в отношении к развертывавшимся событиям очень хорошо прослеживается в записях дневника В. Диаментовского.

Так, 13 июля (н. ст.) он записывает: «Подброшены в городе письма, принесенные из войска, в которых говорилось, чтобы не волновались и ожидали в скором времени в Москве другого царя, а с ним и мира»[1411].

Но запись от 2 августа носит уже совершенно иной характер: «Стращали нас опасностью: Если — говорили — Шуйский не добьется своего и не сможет держаться, то, договорившись со своими приятелями, не будет вас кормить»[1412].

Занося в свой дневник все, что доходило до Ярославля о военных действиях, В. Диаментовский пытается критически разобраться в этих «слухах» и «вестях». Так, отмечая несколько раз слухи о том, что «царь Шуйский уже воротился в Москву»[1413], или даже, что «Шуйского уже не стало»[1414], В. Диаментовский вместе с тем подчеркивает: «это неправда, что царь возвратился в Москву», равно как отмечает и ложность слуха о смерти Василия Шуйского. То же критическое отношение к слухам отражает запись от 13 августа: «Множество различных вестей. Первая, будто Шуйский отступил к Москве для обороны, не будучи в состоянии сдерживать силы противной стороны. Но это неправда»[1415].

Но наряду с записями слухов в дневнике В. Диаментовского имеются и другого рода записи, носящие более достоверный характер (по крайней мере, с точки зрения самого В. Диаментовского). Из этой категории записей особый интерес представляют записи от 28 июля и 1 октября.

В первой из записей В. Диаментовский отмечает: «Пришла весть, что царь Шуйский, осаждая Тулу, потерял до 2000 людей во время штурмов, число которых доходило до 22; поэтому он решил, дождавшись новгородцев, которые шли ему на помощь, снова добывать Тулу всеми своими силами»[1416]. Вторая запись гласит: «Сообщили о великой битве, в которой захватили двух думных бояр Шуйского (якобы для Димитрия) и побили очень много его войска. Это весьма правдоподобно, так как в этот же день наши слышали в городе, что объявляли набор в войско и обещали большую награду; но охотников не было»[1417].

Наконец, среди записей В. Диаментовского о Тульском походе Шуйского есть и такие, где он выступает в качестве очевидца, как, например, запись от 14 октября: «Очень много раненых и здоровых возвращалось из войска сюда по своим дворам»[1418].

Взятые в целом, записи В. Диаментовского о Тульском походе Шуйского раскрывают перед нами ту сторону военных действий между Шуйским и Болотниковым, которая тщательно замалчивается русскими официальными источниками: многочисленные безрезультатные «штурмы» Тулы, неудачные для Шуйского «сражения», бегство из войска Шуйского ратных людей и попытки Шуйского возместить убыль в своем войске новыми экстренными наборами ратных людей. Вместе с тем записи В. Диаментовского характеризуют и напряженность социальной атмосферы во время Тульского похода Шуйского, что находило свое выражение во всевозможных слухах и разговорах по поводу хода военных действий, причем характерной чертой этих слухов и разговоров являлась пессимистическая оценка положения Шуйского.

Итак, результаты первых месяцев борьбы под Тулой были весьма неблагоприятны для Шуйского. Надо сказать, однако, что ограничиться только такой характеристикой итогов борьбы между Шуйским и Болотниковым было бы ошибочным. Дело в том, что если в главном пункте борьбы — в осаде Тулы — действия Шуйского были весьма неудачны, то на других участках борьбы положение было несколько иным.

Существенными чертами тактики Шуйского во время Тульского похода были два момента: 1) посылка отдельных отрядов против ряда городов прилегавшего к Туле района, находившихся в руках восставших; 2) предоставление своим войскам права «грабить» население восставших уездов.

Первый из отмеченных моментов имел целью добиться изоляции Тулы от других районов восстания[1419]. Действуя так, Шуйский, несомненно, учел опыт неудачной осады Калуги, когда именно поддержка осажденного в Калуге Болотникова другими центрами восстания дала возможность восставшим поставить войска осаждавших Калугу воевод Шуйского под двойной удар: с «фронта» и «тыла».

Местами посылки воевод «из-под Тулы» были города: Козельск, Белев, Волхов, Лихвин, Дедилов, Крапивна, Гремячий, Одоев и, наконец, Брянск[1420]. В результате этих экспедиций воеводами Шуйского были взяты и «очищены» от «воров» города: Белев, Волхов, Лихвин, Дедилов, Крапивна, Одоев (судьба же Гремячего неясна). Несколько иначе обстояло дело с Брянском, который был «сожжен» отрядом Елизарья Безобразова, посланным воеводами Шуйского из Мещовска с целью «проведати про Вора (Лжедмитрия II. — И. С.) и город Брянск зжечь»[1421], а затем опять оставлен. Из сохранившейся грамоты Василия Шуйского от 18 сентября 1607 г. Г. Сумбулову, стоявшему в Мещовске, видно, что Шуйский предполагал двинуть под Брянск более крупные силы. Грамота предписывает Г. Сумбулову «з дворяны, и з детьми боярскими и со всеми людьми» идти к Брянску «тотчас, не мешкая», сообщая одновременно о том, что «мы воевод с людми во Брянеск посылаем из-под Тулы, и будут они во Брянеск вскоре» и что, кроме того, «ис Смоленска велели послати во Брянеск всех детей боярских и стрельцов всех»[1422]. Однако этот план не осуществился, и Брянск был занят не воеводами Шуйского, а Лжедмитрием II[1423]. Еще более неудачно для воевод Шуйского закончилась осада Козельска. Стоявший под Козельском князь В. Масальский был разбит 8 (18) октября воеводами Лжедмитрия II — поляками Меховецким и Будилом, причем и русские и польские источники подчеркивают большие размеры потерь В. Масальского[1424]. Наконец, и значительная часть тех городов, которые были «очищены» воеводами Шуйского (Дедилов, Крапивна, а также Епифань), были ими потеряны и взяты «взятьем» воеводами Лжедмитрия II.

Таким образом, успех экспедиций воевод Шуйского был неполным, а главное — весьма непрочным. Тем не менее посылка воевод «из-под Тулы» все же имела определенный эффект. Буссов, изображающий занятие воеводами Шуйского городов Волхова, Белева и Лихвина как результат ловкости Шуйского, сумевшего склонить эти города на свою сторону, подчеркивает, что «измена этих трех городов помешала освобождению осажденных в Туле»[1425].

С такой оценкой факта взятия Шуйским этих городов следует согласиться. Ибо хотя Шуйский и не смог удержать названные города, тем не менее они находились в его руках вплоть до октября 1607 г., т. е. в течение всего самого критического периода осады Тулы, и давали ему возможность изолировать Тулу от Северских и Украинных городов, откуда Болотников мог рассчитывать на помощь.

Ту же цель — воздействие на население районов, охваченных восстанием, — преследовало и другое, отмеченное выше мероприятие Шуйского: предоставление своим войскам права «грабить» население восставших уездов.

«Карамзинский Хронограф» прямо заявляет, что «по повеленью царя Василья, тотаром и черемисе велено Украинные и Северских городов уездов всяких людей воевать, и в полон имать и живот их грабить за их измену, и за воровство, что они воровали, против Московскова государства стояли и царя Васильевых людей побивали»[1426]. Избежать действия этих карательных экспедиций могли лишь сторонники Шуйского, как об этом можно судить на основании «жалованной грамоты» Шуйского тульскому помещику Д. Сухотину от 6 июля 1607 г., которая предписывала «дворяном, и детем боярским, и тотаром, и стрельцом, и козаком, и всяким нашим ратным людем», чтобы они «Дмитрея Сухотина поместья не воевали, и людей его и крестьян не били и не грабили, и животины не имали, и хлеба не травили, и не толочили, и никаково насильства не чинили»[1427].

Помимо устрашения населения, такого рода «карательные экспедиции» способствовали консолидации армии Шуйского, ибо они усиливали непосредственную «заинтересованность» ратных людей в успехах Шуйского; вместе с тем угроза лишиться своего имущества от грабежа ратных людей способствовала удержанию в армии Шуйского неустойчивых элементов из среды служилых людей.

Итак, в отличие от положения непосредственно под Тулой военные действия воевод Шуйского в других районах носили более успешный характер.

Однако ни захват войсками Шуйского отдельных городов, ни грабеж ратными людьми Шуйского населения в районе военных действий не могли решить исхода борьбы. Этот исход могла решить лишь борьба основных сил Шуйского и Болотникова.

Между тем осада Тулы затянулась, и многочисленные попытки взять штурмом город, стойко оборонявшийся Болотниковым, неизменно терпели неудачу.

По меткой характеристике Татищева, очень верно оценившего положение, в какое попал застрявший под стенами Тулы Василий Шуйский: «Царь Василей, стоя при Туле и видя великую нужду, что уже время осеннее было, не знал что делать: оставить его (т. е. город Тулу. — И. С.) был великий страх, стоять долго боялся, чтоб войско не привести в досаду и смятение; силою брать — большей был страх: людей потерять»[1428].

К концу лета 1607 г., действительно, положение дел опять стало складываться не в пользу Шуйского. Прежде всего длительное стояние под Тулой не только ослабляло войско Шуйского в результате потерь от военных действий, но и действовало разлагающим образом на ратных людей, составлявших его полки.

В. Диаментовский дважды отмечает в своем дневнике факт массового ухода ратных людей из войска Шуйского.

Первая из этих записей, под 2 августа (23 июля), гласит: «Сообщили о нескольких тысячах людей, которые переправлялись в нескольких местах через Волгу, возвращаясь из войска»[1429]. Вторая запись, под 14 (4) октября, еще более выразительна: «Очень много раненых и здоровых возвращалось из войска сюда по своим дворам»[1430]. Таким образом, массовое бегство ратных людей из-под Тулы не может подлежать сомнению. Выражением этого же процесса разложения войска Шуйского явилась «измена» князя П. Урусова, «отъехавшего» от Тулы и ушедшего «в Крым», причем вместе с ним ушли и «иные многие мурзы»[1431]. Нет возможности установить, какая часть из нерусских («татарских») отрядов, стоявших под Тулой, ушла вместе с начальствовавшим над ними П. Урусовым. Но, несомненно, отъезд П. Урусова не мог не дезорганизовать этой части войска Шуйского. «Измена» П. Урусова наносила удар Шуйскому и еще в одном отношении. Как подчеркивает А. Палицын, П. Урусов «великую честь в России всю отверже, и жену свою, прежде бывшую за князем Александром Ивановичем Шуйским, покинул»[1432]. Иными словами, отъезд П. Урусова означал демонстративный разрыв с царем одного из близких ему лиц, связанного с царским домом даже брачными узами, что не могло не отразиться на престиже Василия Шуйского.

Вторым моментом, определявшим обстановку в стране и оказывавшим воздействие и на положение Шуйского под Тулой, была непрекращавшаяся борьба крестьян и холопов. Если Шуйскому удалось запереть в Туле основное ядро восставших, то отдельные отряды крестьян и холопов продолжали борьбу против феодалов, причем эта борьба велась и в непосредственной близости от Тулы. Мы уже цитировали переписку между Василием Шуйским и рязанским воеводой Ю. Пильемовым, из которой видно, что еще в октябре 1607 г. «пронские и михайловские мужики» «воевали» «во многих местах», находясь в 20 верстах от Переяславля-Рязанского, и что воеводе было «за теми воры посылати неково», так как «дворян и детей боярских» с ним было, по его собственному признанию, «мало»[1433]. Такое положение дел вынуждало Шуйского выделять часть своих сил для борьбы против «воюющих» мужиков, что еще более ослабляло его тульский лагерь.

К названным факторам внутреннего порядка к осени 1607 г. прибавился еще фактор внешний в лице нового Самозванца, провозгласившего себя в июле 1607 г., в г. Стародубе-Северском, «царем Димитрием»[1434].

Авантюрист, выдвинутый враждебными Русскому государству панскими кругами Польши, Лжедмитрий II широко использовал в качестве оружия для достижения своих целей социальную демагогию[1435], а имя «царя Димитрия» привлекало к Самозванцу широкие народные массы. Это делало особенно опасным для Василия Шуйского начатый Лжедмитрием II в сентябре 1607 г. поход из Стародуба на Брянск, с очевидной целью итти дальше, «к главному центру военных действий — к Туле»[1436].

Такова была обстановка, в которой протекал последний этап борьбы под Тулой, — этап, связанный с «потоплением водным» Тулы[1437].

Опубликованные Г. Н. Бибиковым записи приходо-расходных книг Иосифо-Волоколамского монастыря, относящиеся к возведению плотины на реке Упе, дали в руки исследователям точные документальные данные, опираясь на которые можно с гораздо большей степенью уверенности использовать материал литературных источников.

Наиболее обстоятельно история «потопления» Тулы изложена в «Карамзинском Хронографе». Проект взятия Тулы путем затопления ее водой реки Упы выдвинул некий «муромец сын боярской Иван Сумин сын Кровков»[1438].

Кровков подал «в Государеве Розряде дьяком» челобитную, в которой предлагал потопить Тулу путем устройства запруды на реке Упе: «И вода де будет в остроге и в городе, и дворы потопит, и людем будет нужа великая, и сидеть им в осаде не уметь»[1439]. По словам «Нового Летописца», предложение Кровкова было первоначально встречено с недоверием: «Царь же Василей и бояре посмеяхусь ему, како ему град Тулу потопить. Он же с прилежанием к нему: вели меня казнити, будет не потоплю Тулы»[1440]. Если приведенный рассказ имеет под собой некоторую фактическую основу, то можно думать, что план, предложенный Кровковым, подвергся специальному рассмотрению царя с боярами, получив в конце концов их одобрение.

«Карамзинский Хронограф» детально описывает, как «сын боярской Иван Кровков плотину делал»: «секли лес и клали солому и землю в мешках рогозинных и вели плоти[ну] по обе стороны реки Упы, а делали плотину всеми ратными с окладов, и плотину зделали, и реку Упу загатили, и вода стала болшая и в острог и в город вошла, и многие места во дворех потопила»[1441]. «Новый Летописец» сообщает важную подробность, что Шуйский велел дать И. Кровкову «на пособ мельников»[1442].

Место для строительства плотины, или «заплота», было выбрано при впадении в Упу реки Вороньей (несколько ниже ее устья). На плане города Тулы 1741 г., воспроизведенном в «Историческом обозрении Тульской губернии» И. Афремова, отмечены «остатки плотины наводнения 1607 г.». Сам И. Афремов приводит некоторые данные и о размерах и устройстве плотины, указывая, что «по правому, болотистому, пологому берегу Упы, на полверсты протянули высокую плотину; потом запрудили реку иструбами, набитыми землею»[1443]. Эти данные представляют собой интерес, как основанные не только на литературных источниках, но и на непосредственном изучении автором остатков плотины 1607 г. (как указывает И. Афремов, «признаки плотины этой доселе видны против села Мяснова и при конце Хопра на Оружейной стороне»)[1444].

Изложенная нами история строительства плотины на Упе подтверждается данными записей приходо-расходных книг Иосифо-Волоколамского монастыря. В «расходной памяти» приехавшего в монастырь 4 августа 1607 г. «из-под Тулы з государевы службы» монастырского слуги Матвея Дирина содержится перечень расходов, произведенных М. Дириным под Тулой в связи с постройкой плотины: «куплен мешок на зоплот на запруду реке Упе под Тулою, дан 10 денег; у Степана у Курбатова взят мешок, дано ему 8 д.; Никифору Оладьину дано за мешок 3 д.; у Меркура Окоемова взят мешок, дано ему 9 д., насыпали туры на заплот, дано найму 5 алтын 3 д., дано Кляпу 1 д.; а сказал, что он дал от записки (засыпки? — И. С.) — туры насыпали; дано Игнатию Максимову 10 д., насыпали тур опчей ото всее сотни; дано от дела от топора 3 д.; точен топор, дано 1 д.; Нехорошему Иванову 10 д. за то, что он стоял у туров, как тур насыпали под городам»[1445].

«Эта сухая, чисто деловая запись», по верному замечанию Г. Н. Бибикова, документально подтверждает «красочные и всегда казавшиеся чуть-чуть легендарными показания литературных источников»[1446]. «Расходная память» Матвея Дирина подтверждает свидетельства источников как о технике строительства «заплота» на Упе (использование для запруды мешков с землей), так и об организации работ по постройке плотины. Как мы видели, «Карамзинский Хронограф» указывает, что «делали плотину всеми ратными с окладов». То же отмечается и в разрядах, сохранивших запись о том, что «збирали со всех людей да[то]шных людей и делали заплоту и Тулу потопили»[1447].

Запись книг Иосифо-Волоколамского монастыря демонстрирует перед нами непосредственных участников строительства «заплота» в лице монастырских «даточных» людей. Упоминание в записи о насыпании «опчего тура» «ото всее сотни» указывает на то, что строительство отдельных сооружений плотины[1448] или возведение ее участков было закреплено за войсковыми подразделениями («сотнями»), в составе которых находились «даточные» люди[1449].

Значение записей приходо-расходных книг Иосифо-Волоколамского монастыря не исчерпывается, однако, лишь подтверждением и конкретизацией данных, известных из других источников. «Память» Матвея Дирина дает возможность установить время начала постройки плотины на Упе, датируя это событие временем до 4 августа 1607 г. Таким образом, на строительство и ввод в действие плотины на Упе ушло свыше двух месяцев.

В источниках имеется очень немного данных относительно того, что можно было бы назвать внутренней историей осажденной Тулы.

Между тем Тула, несомненно, жила очень интенсивной жизнью. Достаточно напомнить сообщение «Карамзинского Хронографа» о том, что «из Тулы вылоски были на все стороны на всякой день по трижды и по четырежде», чтобы признать, что такая активная оборона предполагала наличие очень решительного и твердого руководства действиями «тульских сидельцев» со стороны их руководителей. Можно привести еще одно свидетельство источников, относящееся к внутренней жизни Тулы. В тексте одной из жалованных грамот Василия Шуйского воспроизводится челобитная темниковского мурзы Ишея Барашева. Челобитная эта, поданная царю 13 октября 1607 г., знакомит нас с другой стороной деятельности руководителей восстания.

Ишей Барашев принимал участие в походе на Тулу князя И. М. Воротынского, был взят в плен и отведен в Тулу, откуда ему в конце концов удалось бежать. В своей челобитной Ишей Барашев и рассказывает о своем пребывании в Туле. Вот этот рассказ в переложении царской грамоты: «…как было дело боярину нашему князю Ивану Михайловичу... (в рукописи пропуск. — примеч. издателей) с воры под Тулою, и он на том деле нам служил и болея явственно, и его взяли в полон, и приведчи на Тулу, били кнутом, и медведем травили, и на башню взводили, и в тюрьму сажали, и голод и нужду терпел, и с Тулы к нам пришел с вестьми»[1450]. Итак, темниковский мурза был подвергнут целому ряду репрессий со стороны восставших и затем заключен в тюрьму. Из перечня репрессивных мер, которые называет Ишей Барашев, наиболее интересным является указание на то, что его «на башню взводили». Это сообщение естественнее всего сопоставить с известной уже нам процедурой суда в восставшей Астрахани. Процедура эта заключалась, как мы видели, в том, что обвиняемых после предварительного допроса вводили на «раскат» и затем или оправдывали, или, в случае осуждения, сбрасывали с «раската». Ключаревская летопись подчеркивает, что «на раскат вводили уже избитых, колесованных, без жил и без пяток»[1451]. Если сопоставить с этим текстом слова челобитной Ишея Барашева, что его «били кнутом, и медведем травили, и на башню взводили, и в тюрьму сажали», то можно предположить, что и в Туле процедура суда включала в себя те же стадии, что и в Астрахани. Очевидно, «битье кнутом» и «травля медведем» были применены к Ишею Барашеву при допросе, а затем последовало уже «возведение на башню», т. е. суд, причем темниковскому мурзе удалось избежать смертного приговора, и он отделался лишь тюрьмой (откуда, очевидно, через некоторое время был освобожден, что и дало ему возможность бежать из Тулы)[1452]. История с Ишеем Барашевым дает возможность на конкретном примере познакомиться с тем, что собой представляла власть в осажденной Туле.

Другим источником, содержащим материал — и притом исключительно красочный — о жизни Тулы при Болотникове, является «Послание дворянина к дворянину»[1453]. Автор «Послания», тульский помещик Иван Фуников, подобно Ишею Барашеву, попал в руки восставших, был доставлен в Тулу и «вкинут» в тюрьму, где и просидел 19 недель, т. е., как можно догадываться, до падения Тулы в октябре 1607 г. В своем «Послании» Иван Фуников, рассказывая о расправе с ним восставших «мужиков», рисует яркую картину жизни в осажденной Туле: «А мне, государь, тульские воры выломали на пытках руки и нарядили, что крюки, да вкинули в тюрьму; и лавка, государь, была уска и взяла меня великая тоска. А послана рогожа и спать не погоже. Седел 19 недель, а вон ис тюрьмы глядел. А мужики, что ляхи, дважды приводили к плахе, за старые шашни хотели скинуть з башни. А на пытках пытают, а правды не знают: правду де скажи, ничего не солжи. А яз им божился и с ног свалился и на бок ложился: не много у меня ржи, нет во мне лжи, истинно глаголю, воистинно не лжу. И они того не знают, больши того пытают. И учинили надо мною путем (!), мазали кожу дважды кожу кнутом».

Рассказ Ивана Фуникова о пытках, которым его подвергли тульские «мужики», раскрывает нам лицо крепостника-феодала, непримиримого врага восставших крестьян, для которого «мужики, что ляхи». С циничной откровенностью автор «Послания» говорит о своих «старых шашнях», за которые он чуть было не поплатился жизнью (характерно, что и по отношению к Фуникову восставшие намеревались применить такую казнь, как сбрасывание с башни!).

Судя по воспроизводимым в «Послании» ответам И. Фуникова во время его пытки: «не много у меня ржи, нет во мне лжи», тульские власти подозревали попавшего им в руки помещика в том, что у него где-то спрятан хлеб. Это делает понятной в условиях осажденной и голодающей Тулы ту настойчивость, с которой восставшие «мужики» пытались добиться от И. Фуникова сведений о ржи. Но автор «Послания» предпочел, чтобы ему «выломали руки», чем выдать сведения о спрятанном хлебе своим классовым врагам, заявляя с торжеством, что все попытки допрашивавших его «мужиков» добиться от него правды не привели ни к чему.

Субъективная цель рассказа И. Фуникова состояла в том, чтобы описать все постигшие его «беды и разорения».

Но помимо воли автора «Послания» он с исключительной силой раскрыл непримиримую противоположность классовых интересов крепостников-помещиков и восставших «мужиков» и столь же ярко показал, в чьих руках находилась власть в осажденной Туле, нарисовав картину того, с какой настойчивостью «мужики», державшие власть в Туле, осажденной Василием Шуйским, боролись за то, чтобы добыть хлеб для голодающего народа, хлеб, укрытый от них их бывшим господином.

Из иностранцев лишь Буссов и Геркман касаются внутренней жизни Тулы во время осады ее Шуйским. Как указывает Ф. Аделунг, Буссов во время осады «находился в Туле и на опыте узнал все ужасы осады, голод и бедствия»[1454]. К сожалению, нам недоступна та редакция записок Буссова, которой пользовался Аделунг[1455]. В тех же редакциях сочинения Буссова, которые опубликованы в издании «Rerum Rossicarum Scriptores Exteri» (т. I) и в «Сказаниях современников о Дмитрии Самозванце», текст значительно переработан и большинство мест, где упоминалось об авторе этого сочинения, исключено. Но если даже оставить открытым вопрос о том, был ли сам Буссов в Туле при Болотникове, то бесспорным фактом является то, что там находился его старший сын, тоже Конрад[1456].

Итак, в описании осажденной Тулы Буссов выступает или в качестве очевидца, или как человек, имеющий сведения из первых рук. Это придает особое значение его рассказу.

Наиболее существенным в рассказе Буссова является то, что он сообщает о деятельности Болотникова. Деятельность эта (помимо руководства военными действиями) развертывалась по двум основным направлениям: поддержание стойкости в осажденных и принятие мер к получению помощи Туле извне.

Длительная осада, голод, особенно в сочетании с наводнением после постройки плотины на Упе, не могли не вызвать внутренней борьбы среди осажденных. По словам Буссова, «казаки и все жители Тулы (ganze Thulische Gemeinde) были очень недовольны Болотниковым и Шаховским, намереваясь схватить их и выдать врагу — Шуйскому»[1457].

Для Шаховского это «недовольство» кончилось тем, что «казаки и горожане Тулы (Kosacken und Bürger in Thula)» посадили его в тюрьму, «заявив ему, что раз он говорил, что Димитрий вместе с ним ушел из Москвы, то он не будет выпущен до тех пор, пока не придет Димитрий и они не освободятся от осады; если же Димитрий не придет, то они выдадут его, как виновника и зачинщика этой войны и кровопролития, его врагу Шуйскому»[1458].

Напротив, Болотников не только не разделил участи Шаховского, но оказался в состоянии преодолеть колебания в рядах осажденных и укрепить в них решимость продолжать борьбу до конца.

Подчеркивая, что Болотников убеждал население осажденной Тулы в том, что «Димитрий жив», Буссов в присущей ему литературной манере изображает Болотникова говорящим речь, в которой Болотников заявляет жителям Тулы о своей верности «царю Димитрию»: «Он взял с меня клятву, что я буду ему верно служить. Я делал это до сих пор и буду делать и впредь, пока я жив»[1459].

Само собою разумеется, что эта «речь Болотникова» может быть использована при характеристике деятельности Болотникова в осажденной Туле лишь как показатель того, какой позиция Болотникова представлялась Буссову. Но, взятая в этом плане, она ярко характеризует стойкость и убежденность Болотникова, его верность борьбе.

Именно таким рисует Болотникова и Геркман[1460]. По его словам, когда в Туле начался голод, «народ начал роптать и намеревался передаться царю. Однако Болотников, как храбрый начальник, убеждал жителей не сдавать города (так как он имел известие, что Димитрий со всем своим войском уже выступил в поход и что он достигнет [Тулы] через 8 или 9 дней), говорил, что им можно и должно защищаться 3 или 4 дня, что он надеется на помощь, что они могут убить его и съесть, если не сбудется сказанное им, если они не получат помощи. «Если, — говорил он, — вам нечем будет питаться, то я лучше всего сделаю, если предоставлю вам свой труп». Таким образом день за днем он удерживал их, пока они, измученные голодом, не стали есть вонючую падаль и лошадей, источенных червями»[1461].

Эта характеристика, относящаяся к 20-м годам XVII в., показывает, что образ Болотникова как «храброго начальника» стойко держался в памяти современников. Совпадение же ее с характеристикой Буссова может служить одним из свидетельств в пользу достоверности последней.

Вторая черта в деятельности Болотникова, отмеченная Буссовым, показывает, с какой настойчивостью стремился Болотников добиться помощи осажденной Туле со стороны «царя Димитрия». Буссов трижды касается вопроса о посылке Болотниковым многочисленных гонцов «к своему господину, пославшему его в Россию», с требованием итти на выручку осажденной Туле, упоминая, между прочим, что одним из таких гонцов был Iwan Martmowitz Sarutzki[1462].

Все эти попытки Болотникова установить связь с «царем Димитрием» и добиться от него помощи остались безрезультатными[1463]. Но ни эти неудачи, ни падение Лихвина, Волхова и Белева, «очищенных» воеводами Шуйского[1464], не сломили стойкости осажденной Тулы. По словам Буссова, «измена этих трех городов (Волхова, Белева и Лихвина. — И. С.) помешала освобождению осажденных в Туле.

Но хотя они терпели страшные лишения от голода и наводнения, они все еще не сдавались, надеясь, что вода спадет, и тогда они смогут вновь попытать счастья — пробиться сквозь вражеские войска и вырваться из осады»[1465]. Это последнее известие Буссова особенно интересно, так как оно показывает, что тактика Болотникова не исчерпывалась одними лишь оборонительными действиями в ожидании выручки осажденной Тулы войсками «царя Димитрия», и свидетельствует о наличии у него до самого последнего момента плана активных действий и разрыва кольца осадивших Тулу войск Василия Шуйского путем удара изнутри силами самих осажденных.

Тула пала 10 октября 1607 г.[1466]

Все источники единодушны в том, что «тульские сидельцы» прекратили свое сопротивление и сдались Шуйскому в силу своего «изнеможения»[1467]. Четырехмесячная осада Тулы имела своим результатом страшный голод в блокированном городе. Правда, Н. де Мело в своем письме указывает, что Болотников, переходя из Калуги в Тулу, снабдил город «оружием и съестными припасами на 6 лет»[1468]. Но, вероятно, ближе к истине Геркман, отмечающий, что Болотников, прибыв в Тулу, «не успел запастись провиантом, вследствие чего съестные припасы стали истощаться»[1469].

Описания голода в осажденной Туле, даваемые современниками, напоминают, по употребленным в них выражениям, картины голода 1601–1603 гг.[1470]

Бедствия осажденных возросли в неизмеримо большей степени в результате наводнения, вызванного устройством запруды на Упе: «…и людем от воды учала быть нужа болшая, а хлеб и соль у них в осаде был дорог, да и не стало»[1471].

Единодушие источников в характеристике условий жизни в осажденной Туле исчезает, однако, при переходе к описанию обстоятельств падения Тулы.

Этот последний момент в истории борьбы под Тулой, по понятным причинам, привлекал особое внимание современников, и поэтому в отличие от более ранних моментов осады Тулы здесь не только нельзя жаловаться на недостаток источников, а, напротив, приходится говорить об их изобилии.

Официальная версия падения Тулы, известная нам по грамотам Василия Шуйского в Пермь и Сольвычегодск, имеет следующий вид: «Октября в 10 день... Тульские сидельцы, князь Андрей Телятевской и князь Григорей Шаховской, Ивашко Болотников и все тульские сидельцы, узнав свои вины, нам великому государю добили челом и крест нам целовали, и Григорьевского человека Елагина, Илейку, что назвался воровством Петрушкою, к нам прислали». В грамоте в Пермь к этому еще добавлено: «А вора Илейку послали есмя к Москве, чтоб всем людем наших государств такое воровское умышление было ведомо»[1472].

Эту же официальную версию излагал в декабре 1607 г. П. Вразский ногайскому князю Иштереку, сообщая ему, что «ноября в 13 день присланы от государя ц. и в. к. Василья Ивановича в. Р. грамоты на Царицын к боярину и воеводам, к Федору Ивановичю Шереметеву с товарыщи, с астраханцом с-Ываном Растиславским, что божьим милосердием, государевы изменники тульские сидельцы князь Ондрей Телятевской, да князь Григорей Шаховской, да Ивашко Болотников и все тульские сидельцы великому государю ц. и в. к. Василью Ивановичу в. Р. добили челом, и вину свою принесли, и крест ему государю целовали, и Григорьевского холопа Елагина, Илюшку, которой воровством Петрушкою назывался, к государю привели»[1473].

В «Новом Летописце» обстоятельства падения Тулы изображены несколько иначе: «Воры же, видя свое изнеможение, царю Василию здалися, и вора Петрушку взяша и угодника ево, всей крови заводчика, князя Григорья Шаховского: тут же взяша Ивана Болотникова и иных воров и отослаша их к Москве»[1474].

Третья версия русских источников о падении Тулы представлена «Карамзинским Хронографом». Рассказ «Карамзинского Хронографа», очень подробный и обстоятельный, расчленяет описание падения Тулы на два этапа.

Предвестником падения Тулы, согласно этому источнику, явилось то, что, когда в Туле особенно усилился голод, «с Тулы к царю Василыо в полки учели выходить всякие люди человек по сту, и по двести, и по триста на день, а поддостоль многие люди от голоду и воды стали выходить». Вслед за тем последовала и развязка: «И во 116-м году перед Покровом святыя богородицы дни за три и за два учали к царю Василыо Ивановичю всеа Русии тульские осадные люди присылать бити челом и вину свою приносить, чтоб их пожаловал и вину им отдал, и оне вора Петрушку, Ивашка Болотникова и их («иных»? — И. С.) воров и изменников отдадут, и в город бы Тулу прислал своих государевых воевод и ратных людей. И на самой празник Покров пречистыя, тульские сидельцы царю Василью Ивановичю всеа Русии добили челом и в город государевых ратных людей пустили; а в Тулу послан от царя Василья боярин Иван Федоровичь Крюк-Колычев, и с Тулы в полки прислали к царю Василью вора Петрушку, что назывался царевичем, да князь Ондрея Телятевскова, да вора Ивашка Болотникова, а тульских сидельцов привели ко крестному целованию за царя Василья»[1475].

Литературные произведения русских писателей XVII в, — повести и сказания — не прибавляют чего-либо нового к тому, что содержат царские грамоты и «Новый Летописец». Так, А. Палицын кратко сообщает о том, что, взяв «потоплением водным» Тулу, Василий Шуйский, «ту начальствующих злодеем, ложноумышленного царевича Петрушу, холопа Свияжского головы стрелецкого Григория Елагина, нарицающася сына царя Федора Ивановича, и Ивана Болотникова, холопа же князя Ондрея Ондреевича, заводчика всей беде, пойма»[1476].

В Сказании, найденном М. Н. Тихомировым, обстоятельства падения Тулы изложены в одной фразе: «седящим же во граде, видя свою конечную погибель от воды, и отдаша царю Василию град Тулу и воров Петрушку и князя Телятевского и Шеховсково, Ивашка Болотникова и многих воров»[1477].

«Иное Сказание» (воспроизводя в основе текст из «Хронографа» редакции 1617 г.) ограничивается указанием, что Шуйский, взяв Тулу, «прежереченнаго оного разбойника Петрушку, которой назывался сыном царевича Ивана Ивановича, того жива ухватил, и связана к Москве приведе, и по многим истязании повесити его повеле, и Ивашка Болотникова и протчих мятежников и клятвопреступников взя бесчисленное множество»[1478].

В «Повести» Катырева-Ростовского падение Тулы изображается как сдача осажденных под влиянием голода: «И видя собя людие в толицей беде положенных, предаша град царю Василию и оного лживаго царевича предаша в руце его»[1479]. Наконец, «Рукопись Филарета», принимая версию «Повести» Катырева-Ростовского, вводит в свой рассказ момент битья челом тулян Василию Шуйскому: «Туляня ж и сущии во граде, не стерпеша толикова глада и потопления, приидоша ко царю Василию и биша челом о своих винах царю Василью; и онаго лживаго царевича Петрушку и Ивашка Болотникова даша в руце его»[1480].

Таков тот материал, который дают русские источники по вопросу о падении Тулы[1481]. Сопоставление сведений русских источников с данными источников иностранных заставляет, однако, притти к выводу, что ни одна из версий русских источников о падении Тулы не может быть признана верной.

Наиболее важный момент, характеризующий обстоятельства падения Тулы, отсутствующий в русских источниках и подчеркиваемый источниками иностранными, — это переговоры между Болотниковым и Шуйским об условиях капитуляции Тулы.

Каково должно быть наше отношение к этим сообщениям иностранных источников? Для ответа на этот вопрос необходимо рассмотреть всю совокупность сведений источников о падении Тулы — как русских, так и иностранных.

Из иностранных источников, естественно, внимание привлекает прежде всего рассказ Буссова.

В изображении Буссова капитуляция Тулы явилась сознательным актом «царевича» Петра и Болотникова, рассчитывавших таким путем спасти жизнь осажденных. События развертывались следующим образом: «Димитрий все не приходил, и у осажденных в Туле исчезла всякая надежда на спасение. Люди едва держались на ногах от слабости. Князь Петр и Болотников начали переговоры с Шуйским (begonten Knees Peter und Polutnick mit dem Suski zu handeln), заявив ему, что если он сохранит им их жизни, то они готовы сдаться вместе с крепостью. Если же он на это не согласен, то они будут держаться до последнего человека, даже если бы им пришлось поедать друг друга.

Пораженный Шуйский заявил: хотя я поклялся не пощадить ни единого человека из осажденных в Туле, я согласен тем не менее сложить свой гнев на милость и готов даровать им всем жизнь за их мужество и верность присяге, данной ими Вору (einen Worn); пусть они служат мне и будут верны так же, как были верны ему. На этом он целовал свой крест и велел объявить им, что они все будут помилованы. Когда все совершилось, они передали Шуйскому крепость Тулу в день Симона-Иуды 1607 г. (Alss solches geschehen, übergaben sie dem Suski die Festung Thula am Tage Simonis Judae des 1607 Jahres)»[1482].

Нарисовав затем красочную сцену выезда Болотникова из Тулы и диалога между ним и Шуйским, Буссов в заключение сообщает о судьбе Болотникова и Петра. Заняв Тулу, Шуйский «приказал Болотникова и князя Петра вместе с 52 немцами, находившимися с ними в Туле, отправить за приставами (mit Pristauen) в Москву. Немцам была предоставлена свобода идти к своим, князь же Петр и Болотников некоторое время охранялись так, что ни к ним никто не мог приходить, ни они не могли никуда выходить. Шуйский сдержал клятву, данную им обоим так, как и подобало такому человеку, как он. Князя Петра, который, возможно (об этом имеются важные сведения), был царского рода, он приказал повесить в Москве. Болотникова же он послал в Каргополь (nach Kerckenpol), велел держать его некоторое время в тюрьме и, в конце концов, выколол ему глаза и утопил»[1483].

Итак, по Буссову, капитуляция Тулы явилась результатом соглашения между Болотниковым и Шуйским, по условиям которого царь обязался помиловать осажденное войско и его руководителей; расправа же с Петром и Болотниковым квалифицируется Буссовым как акт вероломства со стороны Шуйского.

Буссов не является единственным представителем такого взгляда на обстоятельства взятия Шуйским Тулы. Совершенно так же описывает в своих мемуарах историю падения Тулы архиепископ Елассонский Арсений. Свидетельство Арсения Елассонского представляет не меньший интерес, чем рассказ Буссова. Если Буссов выступает как очевидец (или со слов очевидцев), то Арсений Елассонский, не будучи в Туле, «безотступно» жил в Москве в течение всего времени восстания Болотникова и обладал по самому своему положению доступом к высшим политическим и церковным кругам, что делало его исключительно осведомленным человеком[1484].

Эта осведомленность бросается в глаза и при чтении его рассказа о падении Тулы.

Рассказ Арсения Елассонского имеет следующий вид: «Царь Василий, явившись в Тулу с многочисленным войском, осаждал ее в течение семи месяцев. С трудом она была предана ему после того как царь Василий дал клятву, что он не предаст смерти Петра и воевод, бывших с ним, и что он не причинит вреда ни гражданам, ни городу. И после того как город сдался, царь не сдержал своей клятвы и первого его воеводу Ивана Болотникова отправил в Москву на показ всем. И назначивши в Туле своего воеводу и судей, быстро отправился и сам в Москву, оставив город Калугу и другие города не взятыми... Упомянутого Петра, именуемого сыном царя Феодора, преступивши клятву (царь) повесил, а Ивана Болотникова, как достойнейшего мужа и сведущего в военном деле, и прочих с ним, удаливши в далекое изгнание, умертвил там. Итак, когда все это произошло, весь народ был весьма возмущен и пришел в негодование против царя»[1485].

Таким образом, Арсений Елассонский, подобно Буссову, утверждает, что Шуйский добился сдачи Тулы лишь путем заверений осажденных в Туле, что никто из них, в том числе и их руководители, не будет подвергнут наказанию, а затем нарушил клятву и расправился как с «царевичем» Петром, так и с Болотниковым.

Третьим современником-иностранцем, примыкающим к рассматриваемой версии падения Тулы, является В. Диаментовский. Говоря точнее, в данном случае дневник В. Диаментовского сохранил в своем составе письмо одного из поляков, не названного В. Диаментовским по имени ввиду особо секретного характера его письма. В этом письме и находится известие об обстоятельствах падения Тулы.

Письмо поляка-анонима приводится В. Диаментовским не целиком, а в выдержках («пунктах»), причем пунктам этим предшествует общая характеристика письма: «Некоторые пункты из письма около 25 (ноября 1607 г. — И. С.), одного из наших товарищей, находящегося тут же в Ярославле, но в другом, особом помещении, по некоторой причине. Это письмо он тайно прислал нам, ибо до него доходили вернейшие известия (если это правда)»[1486].

Описанию падения Тулы посвящен 2-й пункт письма, который надлежит привести полностью: «2-е. Петрушка и Болотников несомненно в Москве. Болотников хотел устроить некую штуку, но она у него не вышла. Люди ушли из Тулы по заключенному им договору (za kontraktem jego), а сам он остался в оковах»[1487].

Таково это интереснейшее известие. Несмотря на всю лаконичность его, оно представляет не меньшую, а, быть может, даже большую ценность, чем свидетельство Буссова и Арсения Елассонского. В то время как у названных лиц мы находим известия о Туле уже в обработанной форме, в составе литературных произведений, письмо польского анонима преследует совершенно иную, чисто практическую цель: снабдить находившихся в Ярославле ссыльных поляков достовернейшей и вместе с тем строго секретной информацией. Поэтому, если при анализе известий Буссова и Арсения Елассонского можно и должно поставить вопрос, не преследуют ли их сообщения о данной и нарушенной Василием Шуйским клятве Петру и Болотникову чисто публицистическую цель — тенденциозно изобразить ход событий, связанных с именем Шуйского, — то в данном случае о подобного рода тенденции не может быть и речи, ибо автор письма упоминает о «контракте», заключенном Болотниковым с Шуйским, лишь для того, чтобы излить свою досаду по поводу неискусной (с точки зрения автора письма) дипломатической деятельности Болотникова, обманутого Шуйским, и в то же время выразить удовлетворение тем, что расплачиваться за свои дипломатические неудачи пришлось самому Болотникову.

Рядом с дневником В. Диаментовского следует поставить данные других польских дневников: К. Савицкого (известного в выдержках и пересказе Велевицкого)[1488], Будилы («История Ложного Димитрия») и С. Немоевского.

Савицкий (Велевицкий), излагая историю падения Тулы, также обвиняет Шуйского в нарушении данного им при взятии Тулы обещания: «Он взял укрепленный и важный город Тулу после шестимесячной осады, и овладел там особою Петрушки, около 24 ноября (!). Он и какой-то Болотников были перевезены в Москву 30 октября, и вскоре потом Петрушка, вопреки данному ему обещанию, по приказанию Шуйского был повешен»[1489].

Та же версия содержится и в «Истории Ложного Димитрия»: «Когда осажденные стеснены были водой и голодом, то (Болотников. — И. С.), получив удостоверение от Шуйского, что им всем дарована будет жизнь, сдался ему; но Шуйский, вопреки обещанию и клятве сохранить им жизнь, приведши их в Москву, Петра повесил, Болотникова с 4000 людей утопил»[1490].

Особняком от рассмотренной группы польских источников стоит дневник С. Немоевского.

В изображении С. Немоевского ответственным за гибель «царевича» Петра оказывается не Шуйский, а… Болотников, «выдавший» Петра царю: «Болотников, сговорившись с другими, связали Петрушку и выдали великому князю, а крепость сдали. Государь с благодарностью принял от них это предательство. Петрушку он приказал связанного, на кляче, без шапки везти в Москву; продержав в заключении несколько недель, его вывели на площадь и убили ударом дубины в лоб. Болотникова же, выдавшего его, Шуйский сослал в тюрьму в Каргополь, в 30 милях за Белоозером — по правилу: «господа охотно видят предательство, предателями же брезгуют»[1491].

Приведенный текст находится в дневнике С. Немоевского в записи под 9 февраля (н. ст.) 1608 г. Запись начинается с сообщения о том, что на Белоозеро, где находился С. Немоевский, «приехал посадский человек из Москвы», от которого, «через стрельца», поляки («наши») «узнали, что на этих днях казнен Петрушка». Вслед за тем С. Немоевский помещает краткое описание Тульского похода Шуйского, заканчивая это описание обвинениями Болотникова в предательстве. Такая конструкция записи может создать впечатление, что все содержание записи от 9 февраля представляет собой рассказ московского посадского человека. В этом случае запись приобрела бы значение важного источника. Но такая интерпретация записи от 9 февраля является невозможной. В действительности рассказ о Тульском походе присоединен С. Немоевским к первоначальной краткой записи о казни Петрушки позднее, очевидно при обработке дневника. Этот вывод с бесспорностью вытекает из факта нахождения в этой записи известия о ссылке Болотникова в Каргополь. Получение сведений о ссылке Болотникова в Каргополь от посадского человека из Москвы полностью исключается, ибо в феврале 1608 г. Болотников находился еще в Москве и был отправлен в Каргополь лишь в марте 1608 г., как об этом свидетельствует В. Диаментовский, отметивший в своем дневнике, под 10 марта (н. ст.) 1608 г., что Болотникова «привезли» в Ярославль проездом в Каргополь[1492].

Таким образом, откуда получил сведения С. Немоевский, — остается неизвестным. По существу же С. Немоевский повторяет официальную версию царских грамот о взятии Тулы, лишь окрашивая ее эмоционально выражением ненависти к Болотникову.

Чтобы закончить обзор свидетельств иностранцев — современников восстания Болотникова, необходимо рассмотреть рассказы Исаака Массы и Паэрле. К сожалению, Масса, очевидно, был плохо осведомлен о событиях под Тулой, и это отразилось на его рассказе о взятии Шуйским Тулы. Масса ограничивается лишь кратким замечанием, что «московиты с (помощью) измены» «взяли Тулу». Что же касается судьбы «царевича» Петра и Болотникова, то Масса сам признает противоречивость тех сведений, которыми он обладал по этому вопросу, указывая на наличие двух версий об обстоятельствах захвата Болотникова Шуйским: «Одни говорили, что он сам себя выдал, другие говорят, что его предали». Неосведомленность Массы в вопросе о судьбе «царевича» Петра и Болотникова видна и из того, что он разделяет во времени пленение Петра и Болотникова, рассказывая о том, как восставшие уже после захвата Шуйским «царевича» Петра, «чтобы воспрепятствовать дальнейшим успехам московитов, отправили против них отважного витязя Болотникова с войском». В представлении Массы Болотников был захвачен Шуйским именно во время этого (явно не существовавшего. — И. С.) похода[1493]. Надо отметить также, что самый текст этого места записок Массы недостаточно ясен. Масса относит захват Болотникова к тому моменту, когда шли переговоры «с поляками и казаками»[1494]. Переводчики этого места интерпретируют его так, как будто эти переговоры вели «мятежники» (т. е. Болотников). Но не имеет ли здесь в виду Масса под «поляками и казаками» самих «мятежников» (т. е. Болотникова), переговоры с которым вели воеводы Шуйского? При такой интерпретации рассказа Массы пленение Болотникова падает на время его переговоров с Шуйским[1495].

Еще меньше материала дает Паэрле, отмечающий лишь, что Тула была принуждена к сдаче «недостатком съестных припасов», а также, что «простым ратникам великий князь даровал жизнь, а двух главных мятежников отправил в Москву пленниками»[1496].

Вслед за свидетельствами иностранцев — современников восстания Болотникова — необходимо обратиться к сочинению Геркмана. Как мы уже отмечали выше, при рассмотрении вопроса о деятельности Болотникова во время осады Тулы, сочинение Геркмана не может иметь значения решающего источника для истории восстания Болотникова. Но данные, содержащиеся в нем, представляют тем не менее большой интерес, так как знакомят нас с традицией, существовавшей в 20-х годах XVII в. по вопросам о событиях, связанных с восстанием Болотникова.

Геркман уделяет много места описанию последнего момента в истории борьбы под Тулой.

Причиной, побудившей Болотникова решиться на прекращение борьбы, было, по мнению Геркмана, то, что доведенные до крайности и отчаяния жители Тулы «постановили единогласно предаться царю заблаговременно, в надежде, что они милостиво будут им приняты». Такая позиция осажденных исключала возможность дальнейшего сопротивления. В такой обстановке Болотников заявил, что он решил «попытаться заключить выгодный договор» с Шуйским. При этом Болотников решительно отверг мысль о том, чтобы сдаться на милость победителя («выйти из города, броситься к ногам царя и просить о пощаде»), заявив, что «он охотнее будет сражаться до последней возможности», если переговоры окончатся безрезультатно.

Однако переговоры закончились заключением соглашения между Болотниковым и Шуйским. Говоря о переговорах между Болотниковым и Шуйским, Геркман описывает и самую процедуру ведения переговоров — такие детали, как обмен заложниками между сторонами во время переговоров, а также поездки представителей Болотникова, ведших переговоры, к Болотникову за инструкциями. В заключение Геркман приводит и самый текст договора, заключенного Болотниковым с царем:

«Заключен был следующий договор:

1. Желающим предоставить право в полном вооружении свободно выступить и отправиться туда, куда они пожелают итти.

2. Желающих поступить на службу к его царскому величеству принять и назначить им жалованье подобно другим солдатам.

3. Петра Феодоровича, выдающего себя за царевича, отпустить, не причиняя ему вреда, туда, куда он пожелает итти.

4. Ивана Исаева беспрепятственно отпустить и предоставить ему полную свободу.

Шуйский поклялся своей короной в соблюдении и исполнении этих условий.

На этих условиях город был сдан...»[1497]

Затем Геркман подробно описывает расправу Шуйского с «царевичем» Петром и Болотниковым, рассказывает, ссылаясь на очевидцев, о казни «царевича» Петра и, наконец, сообщает о судьбе Болотникова: «Продержав известное время в Москве Ивана Исаева Болотникова, отправили его в Каргополь (город на севере России, на границе Карелии, обитаемой диким (barbarisch) народом), где его и убили»[1498].

Заканчивает Геркман обвинением Шуйского в нарушении своей клятвы: «Отсюда видно, как точно сдержал присягу царь Василий Иванович, хотя он и клялся своею короною»[1499].

Обзор свидетельств русских и иностранных источников по вопросу о падении Тулы показывает наличие по крайней мере трех версий:

1. Падение Тулы произошло в результате принесения повинной царю осажденными, во главе с Болотниковым, выдавшими Шуйскому «царевича» Петра.

2. Тула капитулировала на основе соглашения между Болотниковым и Шуйским, по условиям которого царь обещал помилование участникам борьбы в Туле и гарантировал сохранение жизни и свободы «царевичу» Петру и Болотникову; но это соглашение и клятва Шуйского были им нарушены, и Петр и Болотников казнены.

3. Петр и Болотников были выданы Шуйскому самими «тульскими сидельцами», впустившими в Тулу воевод Шуйского и целовавшими крест царю.

Из этих трех версий наибольший скептицизм вызывает, естественно, первая версия — версия царских грамот. Мы уже неоднократно отмечали, что сознательное извращение событий и прямая ложь являлись одним из излюбленных методов, применявшихся правительством Шуйского в политической борьбе.

Образцом применения такого приема могут служить грамоты, рассылавшиеся по городам после сражения 2 декабря 1606 г., где Шуйский изображает перешедшего на его сторону И. Пашкова как взятого в плен, а Тулу и Калугу называет в числе городов, «добивших» царю челом[1500].

Еще более ярким примером сознательной лжи Шуйского является грамота пермскому воеводе от 26 мая 1607 г., в которой Шуйский, со ссылкой на то, что «мая в 19 день писали к нам из Асторохани боярин наш и воевода Федор Иванович Шереметев с товарыщи», заявляет, что «астороханские и терские изменники, воры и богоотступники, узнав свои воровския затейныя вины, нам добили челом и крест нам все целовали»[1501]. Царь предписывал воеводе объявить о принесении повинной астраханцами во всеобщее сведение и устроить торжественную церковную службу по случаю победы царя. В действительности, однако, никакой победы не было, и астраханцы не только не «добили челом» Шуйскому, но, напротив, своей борьбой против Шереметева вынудили Шуйского приказать осенью 1607 г. Шереметеву отступить с своим войском от Астрахани к Царицыну[1502].

Особый интерес майской грамоты Шуйского по случаю мнимого «обращения» Астрахани состоит в том, что сопоставление ее с октябрьскими грамотами в связи со взятием Тулы обнаруживает полное тождество выражений, в которых сообщается о «победах» царя:

Грамота от 26 мая 1607 г.

«...божиею милостью и пречистый богородицы молитвами и великих чудотворцев Астороханские и Терские изменники, воры и богоотступники, узнав свои воровские затейные вины, нам добили челом и крест нам все целовали».

(предписание сообщить о победе царя) «пермичам посадским и торговым и всяким людем».

«...и они, то слыша хвалу богу воздали, и молили всемилостиваго бога и пречистую его матерь и всех святых о великих чудесех божиих, и о нашем многолетним здравье, и о всем православном христианстве».

(СГГиД, Т. II, № 153.)

Грамота от 13 октября 1607 г.

«...божиею милостию и пречистыя богородицы и великих чудотворцев молитвами, и нового страстотерпца благоверного царевича князя Дмитрея Ивановича помощию и заступлением..., все Тульские сидельцы, узнав свои вины, нам великому государю добили челом и крест нам целовали».

(предписание идти с грамотой в соборную церковь) «а с вами... всякие торговые и посадские люди, пермичи и приезжих городов».

«...и о том бы есте неизреченном милосердии божии воздали хвалу всесильному, в троице славимому богу, и пречистой его матери, и великим чудотворцом… а молили бы есте бога о нашем царском многолетном здравии и о всем православном христианстве».

(СГГиД, т. II, № 154.)

Таким образом, в обоих случаях в грамотах использован один и тот же формуляр, представляющий собой официальную формулу, употреблявшуюся правительством Шуйского для извещения населения о победах царя над восставшими. Отсюда следует, что формула октябрьских грамот о том, что «тульские сидельцы, узнав свои вины... добили челом», столь же мало заслуживает доверия, как грамота от 26 мая 1607 г., где мы встречаем эту же формулу в применении к «астраханским изменникам».

Гораздо более вероятной и правдоподобной представляется версия «Карамзинского Хронографа», что «царевич» Петр и Болотников были выданы Шуйскому самими «тульскими сидельцами», чтобы этой ценой спасти себе жизнь.

Общий характер «Карамзинского Хронографа» как источника; подробность и обстоятельность его рассказа об осаде Тулы и вообще о Тульском походе Шуйского; насыщенность известия о падении Тулы рядом конкретных деталей (вроде указания на количество перебежчиков из Тулы: «человек по сту и по двести и по триста на день») — все это говорит в пользу достоверности его известия. К этому надо добавить, что и рассказ «Нового Летописца» скорее ведет нас к версии «Карамзинского Хронографа», чем к версии царских грамот, умалчивая о «битье челом» царю и употребляя выражение «взяша» при рассказе о судьбе руководителей восстания («вора Петрушку взяша, и угодника его, всей крови заводчика, князя Григорья Шаховского; ту же взяша Ивана Болотникова и иных воров»).

Можно полагать, что именно по такого рода соображениям Платонов принял в качестве истинной версии версию «Карамзинского Хронографа», не считая нужным даже подвергнуть критическому рассмотрению остальные версии источников по этому вопросу, ограничившись лишь глухой ссылкой (в примечании) на Арцыбашева, у которого также за основу изложения принят рассказ «Карамзинского Хронографа», а известия Буссова («Бера») и Паэрле даны под иронической рубрикой: «Вот прикрасы»[1503].

Однако прямое и безоговорочное принятие версии «Карамзинского Хронографа» влечет за собой ряд трудностей в истолковании некоторых фактов (не говоря уже о том, что при таком решении вопроса игнорируется и признается заведомо недостоверной целая большая группа источников — свидетельства современников-иностранцев).

Наибольшую трудность с точки зрения версии «Карамзинского Хронографа» представляет объяснение того факта, что Болотников не был казнен, а лишь сослан в Каргополь и уже там тайно умерщвлен. Если бы Болотников и Петр были просто «взяты», как это изображено в «Карамзинском Хронографе», то непонятно и необъяснимо, почему Болотников не разделил немедленно участи «царевича» Петра. Гораздо логичнее в этом отношении излагает дело, исходя из версии, что Петр и Болотников были «взяты» Шуйским, одна из разрядных записей, указывающая, что «во 116 году царь Василей Иванович ходил под Тулу и вора Петрушку, что было назвался царевичем, и Ивашка Болотникова взял и на Москве их велел казнить позорною смертью, посажать на колье на Болоте за Москвою рекою»[1504]. В действительности, однако, в Москве, как мы знаем, был казнен (повешен) лишь «царевич» Петр.

Продолжая рассмотрение версии «Карамзинского Хронографа», следует сказать, что если признать ее соответствующей действительному ходу событий, то в этом случае становится логически непонятным появление официальной версии царских грамот. В самом деле, если Болотников — бесспорно, и в глазах правительства Шуйского наиболее видный руководитель восстания — был «выдан» вместе с «царевичем» Петром, то зачем в таком случае правительству Шуйского нужно было изображать Болотникова как «бившего челом» и принесшего повинную? Не выгоднее ли было бы с точки зрения интересов правительства Шуйского повторить ту версию, что и «Карамзинский Хронограф», т. е. что обратившиеся на путь истины «тульские сидельцы» передали в руки правосудия своих совратителей с истинного пути?

Таким образом, если версия царских грамот должна рассматриваться как весьма сомнительная в плане соответствия ее действительности, то самый факт наличия этой версии свидетельствует о том, что правительство Шуйского вынуждено было по каким-то мотивам выдвинуть версию о раскаянии Болотникова (что должно было повлечь за собой его помилование), явно лишнюю и невыгодную Шуйскому, если бы Болотников и Петр попали в его руки, будучи выданы своими же сторонниками.

Необходимо обратить внимание и еще на одно обстоятельство, не отмеченное исследователями. Дело в том, что само известие «Карамзинского Хронографа», по-видимому, является сложным по своему составу, ибо заключительная часть рассказа о взятии Тулы, слова: «Вора Петрушку велел повесить под Даниловым монастырем, по Серпуховской дороге, а Ивашка велел сослать в Каргополь и посадить в воду», — напечатанные в издании А. Попова в скобках, — в рукописи представляют собой вставку в основной текст, сделанную другим почерком и другими чернилами[1505]. (Впрочем, очевидность того, что фраза об участи «царевича» Петра и Болотникова является вставкой, разрывающей основной текст, выступает уже при чтении печатного текста.) Но из этого следует важный вывод: автору основного текста рассказа «Карамзинского Хронографа» судьба Болотникова и «царевича» Петра осталась неизвестной[1506]. В этом, вообще говоря, нет ничего невероятного. Если признать вместе с Платоновым, что автором «Карамзинского Хронографа» был арзамасец Баим Болтин, описывавший события восстания Болотникова со слов арзамасских помещиков — участников похода на Тулу[1507], если учесть также, что после взятия Тулы Шуйский тут же, под Тулой, «городы Замосковные ближные и дальные и Заречные и резанцов велел всех отпустить по домом»[1508], то это объясняет и большую осведомленность «Карамзинского Хронографа» в живых деталях обстановки под Тулой (упомянутые уже нами данные о перебежчиках), и незнание того, что случилось с Петром и Болотниковым после того, как арзамасцы — информаторы Баима Болтина — разъехались из полков по домам. Предлагаемая постановка вопроса о происхождении и источниках рассказа «Карамзинского Хронографа» о взятии Тулы объясняет и такую его особенность, как ошибочная хронология — отнесение падения Тулы «на самой праздник Покров», т. е. на 1 октября, тогда как в действительности падение Тулы произошло 10 октября.

Подводя некоторые итоги рассмотрению известия «Карамзинского Хронографа», следует признать, что степень достоверности этого источника определяется характером его происхождения. В основе его, несомненно, лежит живой рассказ очевидца, участника осады Тулы. Но этот рассказ принадлежит лицу, изображающему события так, как они представляются ему на основании непосредственных впечатлений и собственных воспоминаний. Так как лицом этим являлся мелкий служилый человек — арзамасец, то он и рассказывает о событиях так, как они представлялись в кругу рядовых участников полков Шуйского, стоявших под Тулой[1509]. Все это заставляет сделать следующий вывод. Рассказ «Карамзинского Хронографа» — источник очень ценный и важный. Но он также требует критического разбора и проверки и не может быть просто принят за достоверное изображение фактов.

Итак, вопрос об обстоятельствах падения Тулы не может быть решен простым принятием версии «Карамзинского Хронографа». Это обязывает нас продолжить рассмотрение источников по данному вопросу и обратиться к рассмотрению той версии, которая представлена свидетельствами иностранных источников.

Соловьев, кладя в основу изложения обстоятельств падения Тулы рассказ Буссова, обосновывает свое решение вопроса двоякого рода соображениями. Отмечая, что «известия об этих событиях (взятие Тулы. — И. С.) не вполне ясны», Соловьев формулирует подлежащий решению вопрос так: «Летописец русский не говорит об обещании помилования, данном Болотникову, Илейке, Шаховскому и Телятевскому. Буссов говорит об обещании, данном Болотникову и Илейке». Решает Соловьев поставленный вопрос в пользу Буссова, хотя и в осторожной форме: «Тайная казнь Болотникова как будто указывает на обещание и подтверждает показание Буссова. Но если принять верность показания Буссова относительно Болотникова, то надо принять верность его и относительно Илейки, а именно, что и последнему дано обещание помилования»[1510].

Но помимо этих соображений логического порядка, говорящих в пользу свидетельства Буссова, Соловьев ищет ответа на вопрос о достоверности версии Буссова в самом характере общей политической обстановки, в которой происходила заключительная стадия борьбы под Тулой. И здесь Соловьев выдвигает чрезвычайно важное соображение, говорящее в пользу версии Буссова о том, что сдаче Тулы предшествовали переговоры между Болотниковым и Шуйским и что Шуйский обещал осажденным помилование в случае их капитуляции. По мнению Соловьева, «Шуйский, имея уже на плечах второго Лжедимитрия, естественно должен был хотеть как можно скорее избавиться от Лжепетра и Болотникова и потому обещал помилование»[1511]. Ища объяснение позиции Шуйского в особенностях политической обстановки в момент падения Тулы, Соловьев позицию Болотникова — решение начать переговоры с царем — объясняет, однако, чисто психологически: «В страшное время смуты, всеобщего колебания, человек, подобный Болотникову, не имевший средств узнать истину касательно событий, мог в самом деле думать, что исполнил свой долг, если до последней крайности верно служил тому, кому начал служить с первого раза»[1512].

Это последнее звено в аргументации Соловьева является наиболее слабым. Но вместе с тем необходимо признать, что своим источниковедческим анализом известия Буссова и привлечением в качестве критерия для проверки достоверности свидетельства Буссова данных, характеризующих политическую обстановку момента, Соловьев сделал очень много не только для выяснения достоверности известия Буссова, но и для решения в целом вопроса об обстоятельствах падения Тулы.

Главной заслугой Соловьева в анализе вопроса об обстоятельствах падения Тулы является его мысль о том, что возможность переговоров между Болотниковым и Шуйским крылась в самой политической обстановке момента, толкавшей царя к тому, чтобы любым путем добиться прекращения военных действий под Тулой, хотя бы даже ценой обещания помилования вождей восстания. Однако в анализе Соловьева переговоры между Болотниковым и Шуйским рассматриваются как вероятная, но чисто абстрактная возможность. Между тем можно отметить по крайней мере три момента, говорящих в пользу того, что такие переговоры между Болотниковым и Шуйским действительно имели место.

1. Практика того времени знала случаи капитуляции осажденных на условиях предоставления им права свободного ухода из осажденной крепости. Именно на таких условиях капитулировал осажденный турками и кумыками в 1605 г. в Дагестане, в крепости Тарках, воевода И. М. Бутурлин: «С погаными укрепися и взя у них шерть по их вере, чтоб его выпустить совсем»[1513]. Правда, условия капитуляции были нарушены кумыками, и Бутурлин погиб: «Они же черкасы шерстоваху с лестию, и выпустя их (русское войско. — И. С.) на степь, и напустиша на них»[1514]. Но роковые последствия капитуляции Бутурлина не лишают ее значения как показателя того, что самая возможность капитуляции вполне допускалась военной практикой начала XVII в. (более поздним примером капитуляции может служить капитуляция Шеина под Смоленском в 1634 г.).

2. Имеются документальные данные, что тактика Шуйского во время восстания Болотникова включала в себя в качестве одного из приемов борьбы обращения к восставшим с предложениями о добровольной капитуляции на условиях помилования тех, кто капитулирует. Данные эти относятся к Астраханскому восстанию. В одной из своих отписок Шуйскому Ф. И. Шереметев «с товарыщи» подтверждают получение ими царских инструкций, доставленных воеводам 17 февраля 1608 г. Содержание этих инструкций воспроизводится в отписке воевод: «А над астроханскими людьми милосердуючи ты, государь, велел нам, холопем своим, к ним отписати, чтоб оне от своего воровства отстали, тебе, государю, добили челом и вину свою принесли, а ты, государь, по своему царъскому милосердому обычею их пожалуешь, покроешь вины их своею царьскою милостью. А будет они по прежнему своему воровству и измене тебе, государю, вины своей не принесут, и ты, государь, велел на них послати с Москвы многих бояр и воевод с большим нарядом, а с ними многих людей»[1515].

3. Имеются документальные данные и о том, что сами участники восстания Болотникова допускали возможность капитуляции на условиях сохранения жизни и свободы для капитулировавших. Материалы эти относятся также к Астраханскому восстанию. В «Разговорных речах» Прокофия Вразского, содержавших его отчет Ф. И. Шереметеву о поездке к ногайскому князю Иштереку в феврале 1608 г., П. Вразский передает следующее секретное сообщение, сделанное ему князем Иштереком: «[астро]ханские люди крепятца, копают около Астрохани ров, а говорят, де токмо будет к ним под Асторохань боярин и воеводы Федор Иванович Шереметев да Иван Никитич Салтыков, и им де сидеть на смерть, потому что преже того меж их бои были, два года кровь лилась, а будет де токо будет иной хто, а их сиденью мера не возьмет, и они хотят здатца с крестным целованьем, что их не побить и не розослать»[1516].

Приведенные материалы заставляют с гораздо большей степенью доверия относиться к сообщению Буссова о переговорах между Болотниковым и Шуйским. То, что Шуйский предлагал восставшей Астрахани и на что соглашались сами астраханцы — капитуляция на условиях помилования и свободы для капитулировавших — очевидно, могло иметь место и в отношении осажденной Тулы.

При этом бросается в глаза поразительное сходство между тем, как сформулированы условия капитуляции астраханцев в сообщении Иштерека П. Вразскому, и рассказом Буссова об условиях капитуляции Тулы, предъявленных Болотниковым Шуйскому:

Рассказ Буссова о Туле

«Петр и Болотников начали переговоры с Шуйским, заявив ему, что если он сохранит им их жизнь, то они готовы сдаться вместе с крепостью. Если же он на это не согласен, то они будут держаться до последнего человека».

Отписка П. Вразского об Астрахани

Если под Астрахань придет Ф. И. Шереметев, то астраханские люди заявляют, что им «сидеть на смерть»…, а если же будет кто-либо иной, то «они хотят здатца с крестным целованьем, что их не побить и не розослать».

Таким образом, позиция Болотникова в вопросе о капитуляции Тулы (в изображении Буссова) полностью совпадает с позицией восставших астраханцев в вопросе о капитуляции Астрахани (в изображении П. Вразского).

В составе астраханских материалов имеется еще одно очень интересное свидетельство, на этот раз непосредственно относящееся к падению Тулы. Мы уже рассматривали (в главе об Астрахани) эпизод с попыткой Шуйского добиться после падения Тулы капитуляции и Астрахани путем посылки в Астрахань перебежчиков из числа «тульских сидельцев», которые должны были, по замыслу Шуйского, уговорить астраханцев прекратить сопротивление и покориться царю. С перебежчиками были посланы и грамоты, в которых астраханцам сообщалось о падении Тулы. «И астраханские и терские, слышев тое грамоту, многие хотели великому государю... добити челом и вину свою принести». Однако как раз в этот момент в Астрахань приехали «воры казаки» и в свою очередь сообщили о падении Тулы, в результате чего астраханцы «пристали» к этим казакам «и тем боярским грамотам не поверили».

Вся эта история нас сейчас интересует не с точки зрения характеристики положения в восставшей Астрахани, а в совершенно ином плане. Дело в том, что П. Вразский, в изложении которого дошел до нас рассматриваемый эпизод, передает и содержание речей «воровских казаков» к астраханцам. Речи эти имеют следующий вид: «...приехали в Астрахань воры казаки... а сказали астраханским вором, что государевы изменники князь Ондрей Телятевский, да князь Григорей Шаховской, да Ивашко Болотников великому государю… добили челом и вину свою принесли, и Григорьевского холопа Елагина, Илюшку, которой назвался Петрушкою, ко государю привели, а про Растригу затеев воровством сказали ложно, будто он жив на Орле»[1517].

Ознакомление с этими речами приводит к неожиданному выводу, что «воры казаки» точно повторили в своих речах... официальную версию царских грамот о падении Тулы.

Не трудно понять, однако, что причиной такого совпадения между речами «воровских казаков» и царскими грамотами является самый характер того источника, в составе которого дошли до нас эти речи: совершенно так же, как «царь Димитрий Иванович», о появлении которого в Орле говорили казаки астраханцам, превратился у П. Вразского в «Растригу», так и рассказ казаков об обстоятельствах падения Тулы превратился у П. Вразского в официальную версию об этом событии.

Мы не в состоянии, конечно, восстановить то, что в действительности говорили приехавшие в Астрахань казаки. Но некоторое представление о содержании их речей составить все же можно. Дело в том, что если вначале, после прочтения грамот, привезенных в Астрахань перебежчиками, астраханцы собирались «добити челом и вину свою принести», то после речей «воровских казаков» астраханцы уже «тем боярским грамотам не поверили, а хотят де послать… проведывать про мертвого Растригу». Ясно, таким образом, что в результате рассказа казаков астраханцам официальная версия падения Тулы потеряла всякий кредит в глазах астраханцев. Трудно, конечно, сказать, какова была та версия падения Тулы, которую содержали действительные речи казаков. Но отказ прослушавших эти речи астраханцев от своего намерения капитулировать перед Шуйским в надежде на его «царскую милость» делает очень вероятным, что из речей казаков астраханцы могли на примере судьбы капитулировавших «тульских сидельцев» извлечь урок, что в действительности несла капитуляция перед царем.

В рассказе Буссова о падении Тулы необходимо подвергнуть рассмотрению еще один момент, именно: мотивы, побудившие Болотникова пойти на капитуляцию. Сам Буссов изображает дело так, как будто к такому решению Болотникова привел душевный кризис, разочарование в «царе Димитрии», бросившем его на произвол судьбы. В речи, вкладываемой Буссовым в уста Болотникова, последний говорит Шуйскому: «…я был верен своей клятве, которую я дал в Польше тому, кто называл себя Димитрием… Я верно служил ему, он же меня бросил... Я буду тебе верно служить, как я до сих пор служил тому, кем я был покинут»[1518]. Как мы видели, Соловьев принимает это объяснение и находит, что Буссов верно оценил психологические мотивы действий Болотникова. С такой оценкой данного свидетельства Буссова, однако, согласиться никак нельзя. Дело не только в том, что приписываемые Буссовым Болотникову мотивы находятся в резком противоречии со всем обликом Болотникова как вождя восставших крестьян и холопов. История, вообще говоря, знает случаи «измены» отдельных руководителей народных движений своему делу и перехода их на сторону врагов народа, но свидетельство Буссова опровергается прежде всего судьбой самого Болотникова.

Пример Истомы Пашкова показывает, что правительство Шуйского охотно использовало перешедшего на его сторону виднейшего участника начального этапа восстания Болотникова. Еще более разительным примером может служить судьба Егора Беззубцева, который оставался до конца верным Болотникову и был в числе «тульских сидельцев». Тем не менее, по сведениям того же Буссова, Шуйский решился использовать Беззубцева в качестве своего представителя в переговорах с жителями Калуги о капитуляции их перед царем[1519].

Ничего подобного не произошло с Болотниковым. Он не только не оказался в числе деятелей лагеря Шуйского, но сразу же после падения Тулы был схвачен, заключен в тюрьму, а затем и казнен.

Все это заставляет искать новых объяснений мотивам, которыми руководствовался Болотников при капитуляции Тулы.

Выше, давая обзор иностранных свидетельств о падении Тулы, мы отметили особую важность сведений, содержащихся в польском письме, приводимом В. Диаментовским. Значение данного свидетельства, однако, не исчерпывается тем, что характер источника, содержащего рассматриваемое свидетельство, говорит в пользу достоверности этого свидетельства.

Особая ценность свидетельства польского письма состоит в том, что, сообщая о переговорах между Болотниковым и Шуйским и о «контракте», заключенном вождем восставших с царем, письмо поляка-анонима указывает и мотивы, которыми руководствовался Болотников в своих переговорах с Шуйским. В отличие от Буссова и в прямую противоположность его объяснению мотивов капитуляции Болотникова, польское письмо рассматривает переговоры Болотникова с Шуйским как определенный тактический прием Болотникова, как его попытку «устроить некоторую штуку», т. е. обмануть царя и ценой потери Тулы спасти свое войско и самого себя. Болотникову, однако, не удалось осуществить свой маневр, его «штука» «не вышла», царь разгадал намерения Болотникова, и, в то время как люди Болотникова «ушли из Тулы по заключенному им договору», «сам он остался в оковах».

Такая интерпретация действий Болотникова, приведших его к переговорам с Шуйским, представляется нам несравненно ближе к истине, чем та, которую дает Буссов. Следует тем не менее признать, что большая правдоподобность версии польского источника сама по себе еще не может служить достаточным доказательством ее достоверности. В данном случае, однако, в пользу именно данной версии можно привести свидетельство источников, и притом свидетельство исключительной важности.

В литературе о Болотникове, насколько я знаю, осталась неиспользованной одна из записей дневника В. Диаментовского о Болотникове. Запись эта датируется 10 марта н. ст.1608 г. и сообщает наиболее поздний по времени факт из биографии Болотникова. Запись имеет следующий вид:

«Привезли сюда (т. е. в Ярославль. — И. С.) Болотникова с несколькими боярами — везли его в Каргополь в ссылку. Когда бояре увидали его несвязанного, стали допытываться, почему он содержится так свободно, на что он, услыхав об этом, заявил, что «я скоро вас самих буду заковывать и в медвежьи шкуры зашивать» (ja was samych hędę ko wał i v niedźwiedzie scóry niezadługo obsziwał)[1520]. Невозможно переоценить значение этого свидетельства. Оно раскрывает нам подлинный образ Болотникова в последний момент его жизни. Перед нами не разочаровавшийся в своем господине рыцарь, как рисует Болотникова Буссов, а плененный, но не сломленный вождь восстания, до конца оставшийся верным своим целям и бросающий издевающимся над ним дворянам («бояре» Диаментовского) грозные слова о том, что он еще будет их в оковы сажать «и в медвежьи шкуры зашивать». Эти слова Болотникова (аутентичность их определяется всем характером записи 10 марта) возвращают нас к тем методам расправы с своими врагами, которые применял Болотников во время восстания, и прямо перекликаются со словами челобитной мурзы Ишея Барашева о том, как его в Туле «били кнутом, и медведем травили».

Запись дневника В. Диаментовского от 10 марта 1608 г. представляется мне важнейшим доказательством, говорящим в пользу достоверности версии письма неизвестного поляка, и позволяет с полным основанием отвергнуть то объяснение мотивов поведения Болотникова, которое дает Буссов. Вместе с тем она опровергает и утверждение С. Немоевского о «предательстве» Болотникова.

Наш анализ обстоятельств падения Тулы, однако, не может считаться законченным. Выше мы указали ряд моментов, не позволяющих принять версию падения Тулы в том виде, как она дается «Карамзинским Хронографом». Вместе с тем мы привели ряд данных, говорящих в пользу той версии, что Тула была сдана восставшими на основе договора, заключенного между Болотниковым и Шуйским. К сказанному надо добавить, что наличие свидетельств о переговорах между Болотниковым и Шуйским, о клятве царя и затем нарушении им этой клятвы в независимых друг от друга источниках, из которых по крайней мере часть должна быть отнесена к источникам, заслуживающим доверия, само по себе является обстоятельством, которым невозможно пренебрегать[1521].

Нам, однако, предстоит еще попытаться выяснить, что дало возможность Шуйскому столь легко нарушить условия заключенного им соглашения и затем расправиться с вождями восстания.

Для ответа на этот вопрос необходимо вернуться к рассказу «Карамзинского Хронографа». Если, по указанным уже соображениям, нам представляется невозможным принять версию «Карамзинского Хронографа» в целом, то вместе с тем у нас нет никаких оснований подвергать сомнению достоверность тех конкретных данных, которые содержит рассказ «Карамзинского Хронографа». К числу таких данных следует отнести и сообщение «Карамзинского Хронографа» о том, что «перед Покровом святыя богородицы дни за три и за два учали к царю Василью Ивановичю всеа Русии тулские осадные люди присылать бити челом и вину свою приносить, чтоб он их пожаловал и вину им отдал, и оне вора Петрушку, Ивашка Болотникова и и[ны]х воров и изменников отдадут». Это сообщение показывает, что наряду с переговорами, ведшимися Шуйским с Болотниковым об условиях капитуляции Тулы, Шуйский имел тайные сношения с определенными кругами в Туле, причем целью этих тайных сношений был захват и выдача царю Болотникова и других руководителей восстания.

Осуществить этот план Шуйскому, однако, не удалось, и он оказался вынужденным (под угрозой все более обострявшейся политической обстановки) заключить соглашение с Болотниковым и публично объявить о своем обещании помиловать «тульских сидельцев».

Тем не менее наличие у Шуйского тайных связей и агентов в Туле облегчило ему впоследствии захват Болотникова и «царевича» Петра. Можно предполагать, что когда, после заключения «соглашения о капитуляции, Тула открыла свои ворота воеводам Шуйского, то именно в этот момент Болотников и Петр были «взяты» агентами Шуйского из числа «тульских сидельцев» и привезены «в полки» к царю.

Однако расправа с попавшими в руки Шуйского вождями восстания была затруднена наличием соглашения и «целования креста» Шуйским с обещанием помилования Петра и Болотникова. Прямое и открытое нарушение обещания было для Шуйского слишком опасно, особенно если учесть то, что «тульских сидельцев привели ко крестному целованию за царя Василья», т. е. что в «ся основная масса капитулировавшего войска Болотникова находилась на свободе и, очевидно, сохраняла и свое вооружение. Именно в этой сложной обстановке становится понятным появление официальных царских грамот, в которых капитуляция Тулы на основе соглашения между Болотниковым и Шуйским тенденциозно изображалась как «битье челом» «тульскими сидельцами» царю с признанием своей вины. Эта версия (появившаяся уже 13 октября — дата грамоты в Пермь), естественно, должна была включить в себя в качестве обязательного элемента «выдачу» принесшими повинную «тульскими сидельцами» самозванного царевича истинному царю, причем Болотников столь же естественно оказывался также в числе «бивших челом» Шуйскому.

Итак, обстановка под Тулой не давала возможности Шуйскому немедленно расправиться с оказавшимися в его руках руководителями восстания. Все, что оставалось делать Шуйскому, это постараться как можно скорее избавиться от «тульских сидельцев», остававшихся и после «крестного целования» достаточно опасными. Выход был найден в том, что Шуйский «всех сих во своя си отпусти», а сам вернулся в Москву. Этот жест Шуйского изображается в «Хронографе» редакции 1617 г. как акт, которым царь «беззлобивое пастырство благочестия своего показа»[1522]. С другой стороны, действия Шуйского после падения Тулы подверглись резкому осуждению со стороны патриарха Гермогена, в глазах которого возвращение Шуйского в Москву, когда еще не перестала литься кровь («не у еще крови уемшися пролитию»), означало, что «советницы лукавые царя уласкаху во царьствующий град Москву во успокоение возвратитися»[1523].

Однако в действительности Шуйский в своих поступках не руководствовался ни соображениями гуманности — «беззлобия», ни чрезмерной доверчивостью к «ласканиям» своих «лукавых советников». Напротив, в действиях царя после падения Тулы виден строгий политический расчет. Роспуск полков Болотникова «восвояси» был единственно возможным для Шуйского способом уничтожить войско Болотникова как некую организованную силу и тем самым завершить ликвидацию восстания.

Возвращение же Шуйского в качестве победителя в Москву (где его, между прочим, ждали прибывшие 12 октября послы польского короля)[1524] являлось лучшим средством для укрепления политических позиций царя.

Падение Тулы означало конец восстания Болотникова.

Вслед за возвращением Шуйского в Москву последовала казнь «царевича» Петра, повешенного, по сведениям, сообщаемым «Карамзинским Хронографом», «под Даниловым монастырем, по Серпуховской дороге».

Но лишь полгода спустя после взятия Тулы Шуйский решился на расправу с подлинным вождем восстания — Иваном Исаевичем Болотниковым.