Война глазами мальчишки

В ОТРЯД ВНОВЬ ЗАСЛАН ШПИОН

В партизанский отряд, еще до разгрома фашистов под деревней Березово из вражеского гарнизона Сутоки прибыл полицейский, уроженец деревни Байкино, Ляхнов Иван Иванович, двоюродный брат бургомистра Лопатовской волости Ляхнова Макара Иосифовича. Его рассказ о себе носил правдоподобный характер. При допросе Ляхнов рассказал, что он немецкий полицейский. В полицию пошел по совету своего двоюродного брата. Выполнял его указания, имел выгоду от службы в немецкой полиции, был хорошо обеспечен. Мой отец всю жизнь проработал на земле, в том числе и в колхозе, но не имел даже приличной постели, не говоря об минимуме нательного белья. И вот сравнивая эту жизнь, жизнь довоенную с той жизнью, которая получилась при немецкой власти, я увидел, что при немцах больше правды. И я начал честно служить в полиции. Но оказалось, что в полиции нельзя служить честно. Тут надо постоянно хитрить. Идеальный немецкий полицейский — это держиморда, угнетающий русский народ, но постоянно орущий, что все это делается, делается во имя великой Германии. Моя жизнь последний месяц в Сутоках заключалась в том, что я был изолирован от Ляхова Макара, который мне покровительствовал и постепенно превратился в немецкого солдата. А к этому я не был готов. Я не служил в советской армии из-за потери двух пальцев правой руки в детстве. И не знаю армейской жизни. А тут я оказался в немецкой армии, которая как говорят старшие люди, во много раз тяжелее для человека, чем армии русской. Посыпались неприятности у меня за последнее время. Начались придирки по службе в полиции. От неприятностей я начал пить. Однажды я пришел в караульное помещение, будучи несколько пьян. Я не был в наряде. Но оказавшийся там обер-лейтенант, немец Циммер оскорбил меня при товарищах, не дал мне слова. Я не сумел сказать, что в тот день я не был в наряде. Придя домой после этого случая, я нашел своего отца и мать в подавленном состоянии. Им предложил комендант гарнизона Суток освободить квартиру, которая раньше немецким командованием была выделена нашей семье. Теперь она потребовалась для немцев. Мы же должны ее искать сами. Отец нашел такую квартиру. Но она была в Новых Сутоках, то есть в новом поселке. Этот поселок никак не охранялся. Сюда свободно заходят партизаны. Может произойти разное». На этом Ляхнов закончил свой рассказ-исповедь.　

Его спросили: — где теперь Ваш отец и вся семья? Ляхнов ответил:…я не женат. Жениться до войны не мог, потому что был молод. Да, при такой нищете, в которой мы жили, о женитьбе думать было нельзя. Ну, а о своей семье, то есть о малолетней сестре Любе и о двух братьях-подростках Саше и Павле, а также о моем отце и матери, то они там не нашли применения своих сил и тяготились своим пробыванием в Сутоках. Мы решили под видом переезда на новую квартиру переехать в деревню Байкино. Там у нас свой дом. С уездом он заколочен. Я согласен с отцом. Я помог им переехать домой в деревню Байкино. Там я узнал, что в Вашем отряде много моих соседей. Они расскажут Вам обо мне. Оставив жить в деревне Байкино свою семью, я пошел в деревню Шерстово, как мне сказали мои соседи по дому, теперь я хочу смыть свое пятно бывшего немецкого полицейского». Такое объяснение Ляхнова не могло не вызвать симпатии командования. Но «чисто правдивые» показания Ляхнова, данные им в отряде «За свободу» попросту говоря, были вымыслом. Над этой легендой работали опытнейшие работники немецкой разведки. Никакого раздора у Ляхнова не было. Равно, как не было у него желания искупить свою вину, которую он не признавал. Гультяев Никанор, бывший писарь Лопатовской волости, убедился сам, что при определенной подготовке в отряд может попасть любой. Тем более, сейчас, когда связь партизан со своими семьями, оставшимися в месте распространившегося влияния оккупационных властей. В штабе отряда внимательно выслушали Ляхнова Ивана, побеседовали с бойцами, земляками бывшего полицейского. По их свидетельству зверства Ляхнов по отношению местного населения не допускал. О нем сейчас ничего не знают. Порешили: принять Ляхнова Ивана Ивановича бойцом-партизаном в отряд «За свободу». Проверить его качество на практике. Время было сложное. Сама жизнь проверяла. Вот она и проверила Ляхнова. Тем более эта проверка состоялась через несколько дней.

Через несколько дней состоялась засада на движущий фашистский отряд между деревнями Шерстово и Березово. Перед сражением ему была отведена роль наравне с другими бойцами. Трудно сейчас проследить в тонкостях поведение Ляхнова в бою, но нарушений прямых не было. Василий Козлов, который не был в засаде в связи с тем, что тогда были обморожены руки, вспоминает. На следующий день в отряде ходили разговоры, что в бою, состоявшемся под д. Березово, Ляхнов Иван взял в плен немецкого солдата. В тот день этот слух в массе сообщений о дальнейшем продвижении врага. Вскоре разговор о пленном немце никто не вспоминал. Видимо, пленного немца передали для допроса в штаб бригады. Так что дополнительно о данном факте мне не удалось ничего узнать. Вероятнее всего, этот «пленный» был подброшен немецкой разведкой, так же, как и сам Ляхнов.　

Главное же состояло в том, что немцы в самый ответственный момент борьбы с партизанами лишились своего агента в отряде «За свободу». Нужна была оперативная информация. И гестапо решило, используя рассказы бывшего волостного писаря о возможности внедрения немецкого агента в отряд, приступили к делу. Вхождение в отряд прошло благополучно. Теперь Ляхнов знал, с кем из партизан можно вести работу, чтобы привлекать своих помощников. Гультяев назвал своих друзей. Теперь они были в отряде «За свободу». Многие из них оказались из деревни Дуброво. Они к тому времени не знали о событиях в этой деревне. Ляхнов, видимо, знал, короче говоря, Ляхнов проводя работу по разведке, занимался тем, чтобы склонить неустойчивых партизан к дезертирству из отряда. Карательные войска наступали. Теперь они приступили к организованному вторжению в партизанский край. Натиск фашистов нарастал. В экспедиции «Заяц-беляк» участвовало более тридцати тысяч солдат и офицеров. Она состояла из четырех полков. Один полк — охранные войска, три полка полевые. К этому надо добавить — сводный отряд из 10 гарнизонов. Эта громада имела орудия, танки, авиацию. Военная машина набирала обороты. Под напором этой силы приходилось отходить из своих оборудованных баз и уходить в глубь лесных массивов Витебской области. Нa первом этапе сражений первые удары карателей приходились по калининским подразделениям партизан. Отряд «За свободу» покинул деревню Шерстово и отступил в Южном направлении. Населению рекомендовалось уйти в большие леса. Здесь они были в изобилии.　

Настала жизнь отряда в новых условиях. Уже несколько дней отряд ночевал в постоянно меняющих населенных пунктах. В ту ночь Александр Поздняков был назначен начальником караула. К этому времени Ляхнов нес караульную службу. Поздняков даже взял часы у Ляхнова на время службы. Часы у партизан — была редкость, а они необходимы для смены караула. Уходя на вторую смену поста, Ляхнов потребовал вернуть его часы, так как ему якобы самому нужны, так он объяснил. Приближалось время смены караула. Не дожидая смены караула, Александр решил проверить посты. Первым проверки подверг Ляхнова Ивана. Что-то тянуло Позднякова к этому посту. Его тревожное предчувствие оправдалось. Ляхнова Ивана не было на посту. Это означало однозначный вывод: Ляхнов покинул пост и дезертировал. Поздняков быстро вернулся в караульное помещение, предупредил своего помощника караула о том, что он будет отсутствовать минут пятнадцать по служебной необходимости и направился в штаб отряда. В то время бодрствовал комиссар отряда Лукин Леонтий Алексеевич. Поздняков доложил ему о случившемся. Лукин выслушал это страшное происшествие молча. Потом комиссар спросил, знает ли кто-нибудь о «ЧП» в отряде? Поздняков информировал комиссара о том, что ему, единственному, он докладывает. Лукин приказал Позднякову Александру вернуться в служебное помещение и продолжать службу. В эту ночь в отряде больше ничего не случилось. Но и этого было достаточно, чтобы перевернуть всю жизнь отряда. Из отряда в ту ночь дезертировали, кроме Ляхнова Ивана — Мочалов Василий Дмитриевич, сын Дмитрия Кузьмича, оставшегося в живых после двенадцати ранений, полученных им от фашистов в минуты его расстрела в доме моего дедушки Сергея Малафеевича. И вот теперь, этот дикий случай абсурда: его сын работает на дело убийц. Не известно, как шла вербовка этого подонка. С Ляхновым и Мочаловым из отряда на службу к немцам-убийцам ушел Косынин Игнат. Его семья несколько дней раньше была убита и сожжена в доме в поселке Коллектив в д. Дуброво.　

Трудно представить нелепее и подлее поступка, которые совершили Мочалов и Косынин. С этими презренными людьми ушли Ильенков Семен из деревни Гречухи (кстати этому негодяю повезло. У него в доме было все в порядке). Но его проклинала его жена за то, что тот покинул отряд. Она рассказала о зверском убийстве семьи Гречухина Матвея и укоряла Семена в измене. Кроме названных имен, из отряда ушло к врагу еще несколько человек. Это послужило поводом для серьезного разговора о положении в отряде.　

Дорого обошелся приход в отряд немецкого агента Ляхнова Ивана Ивановича. Трудно было сразу определить масштабы потерь и их характер. Необходимо было усилить бдительность.　

Фашисты применяли разные формы разведки сил и боевого духа партизан. Иногда они применяли примитивные способы.　

Против отряда «Народный мститель», занимавшего оборону по соседству с отрядом «За свободу», равно как и другие отряды второй Калининской партизанской бригады.　

О буднях того времени рассказывает адьютант начальника штаба партизанского отряда «Народный мститель» Дмитрий Иванович Масленок: «…В первых числах февраля нам предстояло встретить передовой отряд карателей у деревни Низинка, в районе озера Язно. Население нами было предупреждено и люди скрылись в дальнем лесу. Местность здесь холмистая, кругом лесные заросли. Основные силы отряда «Народный мститель» расположились на высоком холме, склон которого становился круче к его вершине. Остальные подразделения отряда находились вокруг небольших холмов и курганов. В одном из домов, находившемся на отшибе группа местных жителей, целая бригада женщин, шили из парашютного полотна масхалаты. В мои обязанности адьютанта входило в тот день развозить в подразделения отряда сшитые халаты. Подъезжая к одному из подразделений, я был остановлен знаками, подаваемыми партизанами. Осмотревшись, я увидел, что из леса, находящегося у самой деревни с севера, где находились каратели, ехал человек на санях. Сани в прошлом играли роль санитарного фургона. В данном случае брезент с его дуг был снят. Остался только остов. Этот человек подъехал к одиноко стоящему дому. Возле дома лошадь остановил. Человек, в немецком обмундировании зашел в дом, покинутый хозяевами еще утром. Зайдя в дом, он там оставался длительное время. Партизаны окружили дом. Боец Жаворонков вступил с этим человеком в разговор. Ответа не последовало. Позже из дома раздались выстрелы. Во избежание неминуемой нелепой смерти окруженного, разговор продолжали. Но вместо ответа, вновь раздался выстрел. Тогда Жаворонков бросил в окно гранату. Вначале зазвенели стекла. Граната влетела внутрь дома. Там и взорвалась. Два товарища Жаворонкова устремились в дом. В дыму и пыли обнаружили винтовку с перебитым гранатой цевьем. По открытому люку в комнате, поняли, что фашист спрятался под полом. Оттуда его извлекли. Немец был ранен. Немец несколько раз повторял слова: «Мутер, киндер». Каково было слушать эти слова, который на днях убивал чужих матерей. Трудно сказать о его роли в той войне.　

Партизаны вынесли немца во двор, положили в сани, на которых он приехал в деревню и повезли в штаб. При этом мы догадывались, что гитлеровцы держат под наблюдением эту операцию. Но были приняты меры предосторожности.　

В тот день фашисты больше никаких акций не предпринимали. Они ночевали в лесу. На следующий день подобная разведка повторилась. Опять из лесу выехала лошадь с санями. На санях стояла большая деревенская бочка. Здесь была попытка выдать своего разведчика за заблудившегося хозяйственника. Было непонятно, зачем гитлеровцы играют в такие глупые игры. Человек, ехавший в санях, проехал дом, в котором накануне был захвачен его предшественник и направился на партизанские позиции. Подъехав вплотную к партизанским окопам, немец вдруг сбросил с саней свою винтовку, потом свалился на землю сам и закричал: «…Здорово! Иван гут!». Конечно, видеть такую картину было довольно комично. Эта встреча происходила вне поля зрения противника. Пленному приказали подняться с земли. Он встал и опять прокричал: «…Рус, Иван гут!» Дальнейший допрос ничего нового не дал. В дальнейшем пленного пристроили на работу возле кухни. Он долго там работал и был весьма доволен этим. Интересно, что после такой странной разведки, на направлении, где на пути следования находился наш отряд, наступление противник прекратил.　

А тем временем в нашей деревне в связи с уходом партизан в Белоруссию и карательной экспедицией жизнь приобрела унылый характер. От партизан не было никаких известий. Из Суток иногда навещали нашу деревню небольшими группами полицейские… Заслуживает внимания следующий случай.　

Однажды после установившейся тишины на другом конце деревни послышались автоматные выстрелы. Одно время стрельба приобрела характер боя. Но вскоре стрельба прекратилась. Когда я увидел, что по деревне холят люди, решил подняться на пригорок и пойти в конец деревни. Там я увидел соседей — мальчишек. Они стояли возле каких-то вооруженных людей. Оказалось что полчаса тому назад в нашу деревню пришло три пьяных полицейских. Зайдя в один из домов, они изнутри, в окно увидели, что через несколько домов с конца деревни пробирается группа в три человека. Полицейские знали, что их люди не должны быть в это время тут. Они высчитали, что данные люди были партизаны. Полицейские выскочили из дома и открыли огонь по партизанам. Те будучи вооружены, открыли ответный огонь. Но положение партизан осложнялось тем, что они не знали количество врагов. Нынешние полицейские, служившие в прошлом в советской армии. Это были: Смирнов Степан Иванович — житель нашей деревни, дезертировал из красной армии и перешел на службу к немцам. Иван Фадеевич, его аналогичная биография. Третьим полицейским был Мочалов Василий Дмитриевич. Это было невероятно. Мочалов Василий, которого я хорошо знал, как сына соседа моего дедушки, подвергшегося расстрелу карателей, но чудом спасшийся. Мочалов, сына которого убивали фашисты в тот страшный день вместе с родной матерью. Мочалов, который был в партизанском отряде за «Свободу» и был в первом бою с карательной экспедицией… И теперь этот Мочалов служит убийцам своей матери, своего малолетнего сына. Пользуясь тем, что возле полицейских стояли деревенские мальчишки, подошел к ним и я. Полицейские в это время обсуждали результат боя. Смирнов разглагольствовал о том, что он своевременно крикнул команду несуществующему взводу: «Второй взвод, обходите справа!», «Первому взводу, заходите в тыл противника!». До партизан в то время было метров двести. Возможно такие полицейские хитрости и сыграли свою отрицательную роль. Мочалов же захлебывался от мысли, которую он повторял: «Не понимаю, вот целишься… точно видишь, что попадешь, нажмешь спусковой крючок, выстрел… и мимо». Это он повторял несколько раз. Что-то бормотал в свою пользу Иван. Ему тоже не терпелось показать себя с положительной (как ему казалось) стороны. Слушателями же полицейских были мальчишки. Было омерзительно слушать подобные речи от русского человека, воевавшего совсем недавно против врагов и переметнувшего к нему, после того, как этот враг убил его самых ближайших родных. Это было чудовищно. Не только оправдания, но и объяснение не могло быть. Вот почему этот случай стоял в моей памяти всю жизнь. Даже теперь, когда я пишу эти строки, не могу быть спокойным. Меня осуждают теперь за то, что после войны я поехал домой к Мочалову в Литву, где он живет после отбывания срока наказания. Мол ничего не дала такая поездка. С их точки зрения, конечно, эта поездка ничего не дала. Но я ведь и ехал не за этим. Я знал о преступлении Мочалова. Но ни один юрист не знал об аморальности Мочалова. Я же ехал в город Клайпеда для того, чтобы посмотреть на человека, совершившего самое страшное преступление. Это как бы убийство своими руками своего сына, своей матери. Он обрек на пожизненное страдание отца и тогда через несколько недель после расстрела его близких, рассказывал как он стрелял в защитников его родных, его родины! Я рисовал в своем воображении страшного физически человека, с подлыми повадками, хитрым с виду омерзительным. Но он был сама невинность. Словом, ничто не говорило о его подлинном лице.