Война глазами мальчишки

Я УЧАСТВУЮ В ЖИЗНИ ОТРЯДА

На следующий день командира отделения Трофимова вызвали в штаб. Возвратившись из штаба, Трофимов взял себе в помощники Гречухина Павла, ушел на склад боепитания. Уходя нам сказал, чтобы мы готовились к выполнению боевого задания. Детали он обещал доложить по прибытии из склада. Через полчаса он возвратился. Он продолжил приказ о предстоящем задании. Стало известно, что Трофимов в штабе получил боевое задание: заминировать железнодорожное полотно в районе севернее железнодорожной станции Пустошка. Выход для выполнения боевого задания завтра. Сейчас же мы приступили к получению боеприпасов. Я наравне со всеми получил 60 патронов для винтовки, десять брусков взрывчатки — тола, весом по 200 граммов каждый. К этим брускам прилагалось десять детонаторов. В них бы ли вставлены небольшие куски бикфордова шнура. На конец бикфордова шнура был надет шнур длиной 4–5 см, шнур от парашютных строп. При вручении всего этого имущества мне терпеливо рассказывали партизаны о их назначении. Объясняли, чтобы я не клал в одну сумку взрывчатку и детонаторы. Обращали внимание мое, чтобы я не клал также взрывчатку с продуктами питания. В том числе и сухари. Последние от такого соседства становятся горькими, несъедобными. Не говоря о том, что это небезопасно для здоровья. Я был доволен, что мне не делалось никаких скидок, как новичку. Наскоро позавтракав второй раз, мы быстро собрались и двинулись в путь.　

Это было в первой половине августа 1943 года. Стояла солнечная, тихая погода. Мы спокойно вышли из деревни. Никто нас не провожал, не давал наставлений. Здесь это не допускалось. Все знали цель своего похода. В задание мы шли вместе с Шурой Дядиным. У всех было на уме прибытие Яночкиной в наш отряд. Мы знали ее отца и догадывались о коварстве этого визита.　

Яночкин — ярый враг. Он не ограничится своими прямыми обязанностями. Конечно, он расставил своих шпионов во всех придорожных деревнях. Его соглядатаи есть везде. Неясно только, знает ли он о своей дочери? Итак, мы идем на железную дорогу. Район действия: в пределах железнодорожного узла Пустошка. Я осматриваю отделение в походе. Оно имеет внушительный вид. Вооружение нормальное. Пулемет Дехтярева, автомат, бинокль и прочие необходимые вещи. Пожалуй, сегодня самое главное — это взрывчатка, которую мы несем все. У каждого ее по два килограмма. Сергей Ерохин несет большой моток. В нем подготовленные Ерохиным веревки, чтобы взрывать мины, приводить в действие. По их изготовлению Сергей большой мастер. Он свивал их из отборного льна, особенно тщательной очистки при помощи трепла. Веревка получалась тонкая, прочная, легкая, поддающаяся маскировке. Она рассчитана на мину натяжного действия. Чеку, установленную на ударном стержне именно при помощи ее вытягивают в решающий момент. Мину натяжного действия устанавливают тогда, когда нет времени для поджигания бифордова шнура. В отличие же от мины нажимного действия, эту мину нельзя разминировать даже тогда, когда ее заметят. Человек всегда сторожит свою мину и она взорвется тогда, когда этого захочет партизан. Только теперь я понял смысл работы, которую делал Ерохин в свободное время от обмолота хлеба в деревне Клиновое. Осматривая отделение в пути, я заметил впереди идущую девушку. Это Надя Федянкина. Она в нашем отделении сегодня в первый раз. Перед нашим уходом в задание она пришла к нам на квартиру с Инной Борисовой. Борисова приехала из Ленинграда к родным в деревню Гречухи на отдых. Да так в «гостях» и «встретила» оккупантов. В отряде она работала медсестрой, по совместительству была помощником у комсорга в отряде. В отряде она нашла свою любовь. Вышла замуж за Жукова — командира взвода. Жуков погиб при походе в северные районы области. Теперь она опять осталась одна. Отряд ее дом родной. Инна пришла к нам на квартиру с гитарой. Надежда Федянкина — с карабином. Инна спела песни, аккомпанируя на гитаре. Потом она пошла в санчасть, а Надя пошла с нами в задание в качестве политработника. В ее обязанности входило читать информации о положении на фронте среди местного населения. И вот только теперь, увидев ее, шагавшую среди бойцов нашего отделения, вспомнил наши проводы. Постепенно обдумывая это задание, я понимал, что оно самое настоящее, боевое. О подобных заданиях я ни с кем не говорил. Да никто со мной не стал бы говорить. Каждое задание проходит по-своему. Нельзя предвидеть его. Словом, — поживем — увидим. А ждать-то теперь недолго. Временами на меня наступал страх. Действительно, я уже слышал о разных случаях, в том числе и нелепых. Вот этот первый партизанский поход, о котором я грезил много времени. Но проходил он как-то не так триумфально, как я рисовал в своем воображении. Словом, везде одна обыденщина. Обычные разговоры между партизанами на остановках. Мы шли той дорогой, которой я шел с взводом в партизанский отряд. Дома я не был около месяца. Теперь я иду с винтовкой. В наших деревнях немцев нс было после операции в начале этого года. Сюда ни немцы, ни полицейские носа не кажут. Их заперли в райцентры Пустошку и Идрицу. Обложили фашистов на железнодорожных станциях. На большее они не рассчитывают. Идти на партизан малыми силами враги боятся, а с фронта отзывать войска командование не рискует. Наступило длительное затишье. Конечно, это затишье не устойчивое. Оно может быть нарушено в любой день с непредсказуемым результатом. Я стал думать о положении моих родных. Чем ближе я подходил к своей деревне, как вооруженный партизан, тем неувереннее я себя чувствовал. Впервые деревенские жители увидят меня в таком виде. И вот мы вошли в мою деревню.　

Трофимов сказал, что в деревне Байкино мы должны пообедать, разойдясь по знакомым. Потом, после обеда, продолжим свое движение. Я пригласил к себе домой Ваню Морозова, пулеметчика нашего отделения. С ним у меня сложились хорошие отношения. Он согласился. И вот мы с ним вошли в наш дом. Не буду рассказывать о том, как встретила меня мать. Конечно, в отношениях с матерью наметились какие-то изменения. Это чувствовалось в вопросах, которые задавала мне. Узнав о том, что я иду вместе с партизанами в боевое задание, мать стала беспрерывно вздыхать. Вскоре мы ушли к месту сбора отделения. Через десять минут мы уже были в дороге. Мы двигались в колонну по одному. Вот прошли перекресток двух большаков, по которому двигались когда-то фашистские экспедиции «Заяц-беляк». Сейчас он был пуст. Миновав его, мы двинулись в сторону Пустошки. Шли мы прямо по обочине большака. За последних полгода, случай в деревне, прибытие фашистов в деревню Зекры, был единственным, когда гитлеровцы осмелились забраться так далеко в партизанский край. Так проследовали через деревни Вашенино, Павлово, Носова Гора, Кулаково. В каждой деревне, через которую мы проходили, мы расспрашивали у местных жителей о наличии фашистов в этих местах. При этом получали однозначный ответ: в ближайшие дни, и в прошлом никаких данных о пребывании гитлеровцев вблизь лежащих деревнях никто не слышал. В те дни на полях были видны редкие люди, убиравшие урожай. По всему было видно, что в этом году сева озимых не будет. Лошади в деревнях были забраны частью немцами и полицейскими, частью — партизанами. Я этот поход переносил относительно легко, несмотря на то, что была жаркая погода. Будучи дома, я взял кепку вместо шапки и теперь то и дело утирал ею пот. Вот за лесом показалась деревня Обитель. Трофимов сказал, что в этой деревне будет привал. Нужно подождать наступления вечера. Дело в том, что до железной дороги осталось не более пятнадцати километров. А туда мы будем подходить после наступления темноты. Мы прошли домов десять, взошли на возвышенность в деревне. На видном месте стояла церковь. Она находилась почти посредине деревни. Мы решили расположиться на отдых возле церкви. Отсюда хорошо видна дорога, идущая в Пустошку. Командир Трофимов приказывает двум бойцам: Гурьеву Дмитрию и Сергею Раменкову выйти вперед, дойти до ближайшего холма и осмотреться, имея в виду дорогу, идущую в Пустошку. Отделение же будет располагаться в деревне. Бойцы ушли вперед. Они спустились с холма, на котором стояла церковь, прошли небольшой мостик и стали подниматься на следующий холм, заслоняющий от нашего глаза дорогу. Оставшиеся возле церкви партизаны, повалились на траву, и приняли произвольную позу, отдались отдохновению в эту жаркую погоду. Надя приступила к чтению, захваченной в отряде листовки «Вести с нашей Родины». Там давался краткий обзор военных событий за последние десять дней. Вокруг нее собралось много деревенских жителей. Они пришли, чтобы увидеть и услышать партизан. Они были с детьми, одетые в ярких платьях, головы покрытые косынками. Я приподнял голову и посмотрел на эту пеструю толпу. Надя читала листовку, Иван Трофимов мирно расхаживал среди жителей, опасаясь, конечно за большое скопление народа возле вооруженных партизан. Я опять опустил голову на траву. И вдруг в этот миг я услышал негромкий, но уверенный голос одного из наших людей: — Немцы Я тут же поднял голову и глянул в ту сторону, в которую только что ушли наши разведчики. В это время они бежали назад. К тому времени те уже поднялись от подошвы холма к его вершине. Они бежали, как бегут дети взапуски. Со стороны было смешно смотреть на бег взрослых людей. Смотрю выше на вершину холма и вижу то, что не думал увидеть такой момент: на вершину холма с противоположной стороны поднимается две колонны немцев. Они двигались по обочинам большака. Шли в колонне по одному. Их количество постоянно увеличивалось. Сколько их было, не видно. Вершина их скрывала от нашего взора. Меня удивило то, что несмотря на то, что наши бойцы убегали от немцев изо всех сил, те же шли спокойно, почти вслед за убегающими. Видимо, и гитлеровцы не поняли, что происходит перед ними. Во-первых, наши разведчики были одеты в немецкую форму, с немецким оружием, во-вторых — перед их взором предстала картина, не говорящая о наличии　боевой обстановки: десятки женщин, столпившихся возле церкви. Не исключено, что наших разведчиков немцы приняли за своих, а собравшихся женщин — за торговлю на базаре или молящихся прихожан. Это длилось несколько минут. Я уже хорошо вижу немцев. Они идут по пыльной обочине. У них закачены рукава френчей. Френчи расстегнуты. Автоматы закинуты за спину. Вид у них довольно-таки мирный. Первое, что я бы сделал — это убежал из деревни. Но боюсь это делать. Никто не пытается убежать. Даже не спешат стрелять. Я не понимаю, что происходит. Почему такое безразличие в то время, когда немцы идут к нам? Смотрю назад, туда, где раньше находилась толпа местных жителей. Я с удивлением увидел, как Надя свернула свою агитационно-массовую работу и занимала свое место на огневой позиции. Ваня Трофимов находился среди перепуганных женщин и давал им указания, куда уходить. К тому времени бойцы, видя, что им некому давать указания, стали занимать позиции для предстоящего боя. Теперь я понял, что люди готовятся именно к бою. Тем временем враги все выходили новые и новые на дороге, идущей через вершину холма. Впереди идущие в колонне уже спустились вниз к мосту. Два наших партизана приближались к нашим позициям. Они сошли с дороги, по которой бежали и уже шли тихо по обочине, стремясь не мешать нам вести прицельный огонь. Я лежал рядом с Иваном Морозовым, и внимательно следил за тем, что он делал. Тот же устанавливал свой пулемет на верхнюю жердь изгороди, но поняв, что так стрелять неудобно, снял пулемет с верхней жерди и поставил на среднюю перегородку. Потом лег сам или стал на колени и тут же дал очередь по приближавшимся к нам фашистам. Я смотрел за тем, как Иван стрелял вначале по колонне, идущей по одной обочине, а потом переносил огонь на колонну, идущую по второй стороне. Я слышал одиночные винтовочные выстрелы. Это стреляли бойцы вразнобой. Лишь один я не стрелял. Я ждал команды, чтобы бежать. Я оглянулся назад. Теперь я не увидел там ни женщин, собравшихся на несколько минут, чтобы нас послушать, ни Трофимова. Их как корова языком слизала. Я по примеру Вани Морозова стал примерять свою винтовку к стрельбе, положив ее вначале на верхнюю перекладину изгороди, но убедившись в том, что оттуда стрелять неудобно, переложил ее сразу на нижнюю перекладину. Здесь вид заслоняла трава, высоко растущая. Нужно было действовать быстро и я вскочил и подбежал к углу церкви. Но тут же сообразил, что я буду хорошей мишенью для врага, отбежал от церкви. В это время громко Морозов Ваня кричит, что у пулемета оторвана шляпка от патрона и исправить в таких условиях пулемет нельзя. Тут я услышал голос Трофимова: он приказал отделению отходить за церковь. Там дальше — крутой спуск с горы, на которой стоит церковь. Момент, когда отделение решило отступать, я не пропустил. Но вот выстрелить я момент пропустил. То, что увидел, совершенно был парализован от увиденного. И механически смотрел за тем, что делают в бою, наблюдал, как ведут себя немцы в бою. Кстати, при первых выстрелах колонны разбежались в разные стороны дороги, в поле. Некоторые из них тут же залегли или были убиты, некоторые бросились вперед с целью охвата деревни с двух сторон. Но в то время никакой стрельбы со стороны врага я не слышал. Теперь же, когда партизаны побежали, я пристроился к ним за церковью. Передо мной бежал Сергей Ерохин. У него на плечах была зеленая сумка с пулеметными дисками. Я смекнул, что за дисками будут наблюдать остальные. Не бросят же они боеприпасы. Я же не знал дороги домой. Спускаясь за Ерохиным, я вспомнил, что у меня загнан патрон в патроннике и я не выстрелил. У меня еще хватило ума на то, чтобы выстрелить вверх во избежании несчастного случая. Мы бегом бежали с горы, на которой стояла церковь, а выстрелов со стороны гитлеровцев не последовало. У меня в голове шумит. Такого я еще не испытывал. С глаз текут слезы. Видимо, от перенапряжения зрения. Приходится смотреть во все стороны. И вот только теперь хлынул поток пуль. Это мы услышали все сразу. Стреляли очень плотно. Но от пуль нас спасла гора, на которой стояла церковь. Вскоре я услышал: что-то тяжелое пролетело над нами и одновременно ощутил какой-то вакуум, возникающий над моей головой. Тут же в двухстах метрах впереди нас взорвался снаряд. Снаряд пролетел над нашими головами. Все та же гора мешала гитлеровцам стрелять по нас прямой наводкой. Фашисты тоже были захвачены нами врасплох. Они не знали, с какой силой имеют дело. И, видимо, стреляли, кто раньше и с чего успеет. Но вот послышались новые звуки. Дмитрий Гурьев предупреждает: в бой включился миномет. Этот нас достанет. Миномет может стрелять навесным огнем. Но все дело в том, что за это время мы достигли густого кустарника. Если раньше противник нас не видел, а стрелял по площади, то еще труднее стрелять результативно теперь. После нарыва мины, мы бежали к маленький воронке, возникшей в результате взрыва и при звуке очередной мины, а она напоминала звук и шорох книги, когда ветер шевелит ее листы, мы научились улавливать. Словом, фашисты не жалели ни патронов, ни снарядов. Они взрывались десятками. Впоследствии мы узнали, что нам встретился пехотный батальон, прибывший на отдых с фронта. Фронт находился от Пустошки километров 90—100. Эта встреча для них была непонятной. Еще долго свое возмущение гитлеровцы выражали обстрелом окрестности деревни. Особенно доставалось прибрежным лесам, которые подходили к Неведрянскому озеру. Но мы к этому времени отошли в другом направлении на почтительное расстояние. И чувствуя себя в безопасности, обсуждали эту злополучную встречу с фашистами. Эта встреча выбила нас из графика. Бой этот не считается. Задание мы не выполнили. Обстрел леса постепенно прекратился. Мы собрались вместе. Но Алексея Гречухина среди нас не было. Никто его не видел, после того, как мы ушли из деревни. Поэтому мы не знали, где в этих условиях его искать. Мы надеялись, что ночевать в деревне Обители гитлеровцы не станут. Вначале мы не знали, что предпринять, куда идти. Решили поступить следующим образом: возвратиться в деревню Байкино, переночевать там, подождать Гречухина, может быть он найдется. Если не вернется, то пойти в деревню Обитель и узнать о его судьбе. Без решения этого вопроса возвращаться в отряд нельзя. Мы лесом возвращались к вечеру в деревню Байкино. Этим же вечером к нам присоединился Гречухин. Мы были безмерно рады этому. Оказывается, что к моменту начала боя у него уже были натерты сапогами ноги. Но он думал, вновь обернуть более удобно портянки. И дело улучшится. В жизни так уже бывало. Но неожиданный поворот событий нарушил его планы. Однако к тому времени он не мог бежать от врага. Оценив обстановку, Гречухин решил переждать в высохшей канаве обстрел. А после этого не спеша выбраться в лес. Лежа в канаве, он видел всех нас, убегающих из деревни. Он смешно копировал каждого из нас. Изображал нас, как мы убегали от фашистов. В боях Алексей участвовал много раз и в этот бой, складывающаяся обстановка вследствие его, не представляла для него ничего необычного. Он находился в деревне, оставленной нами и занятой врагом. Он знал, что гитлеровцы не будут обследовать каждый куст и каждую канаву. Они обычно проверяют домашние строения. Так они поступили и на этот раз. Гитлеровцы пробыли два часа в деревне, походили по селению и уехали к вечеру в Пустошку. С собой на подводах они увезли четыре убитых фашиста. К нашей радости, надо сказать, к удивлению фашисты на этот раз не тронули деревни и ее жителей. Об этом бое, который произошел несколько часов тому назад, слышала мать. Она слышала сама взрывы снарядов. Стрельбу пулеметов. Ночевать в деревне Байкино мы не рискнули. Пошли в деревню Ярыжино, там рядом лес. Там решили мы возвратиться в отряд и доложить о неудачной попытке пробраться к железной дороге. Там вполне резонно решили оставить за нами это задание, дав один-два дня на отдых и отправить на это задание вновь. Но мы шли довольные тем, что не имели потерь. В отряде к информации командира отделения Трофимова отнеслись недоброжелательно. Осудили тот факт, что была допущена никому ненужная стычка с фашистами. И действительно, как мы и ожидали, через два дня несения караульной службы в отряде, мы, отделение Трофимова, были отправлены вновь выполнять боевое задание. Трофимов принес со склада сам недостающие боеприпасы, истраченные в бою в деревне Обители, речь шла о нескольких десятках патронов и довел их количество до шестидесяти на каждого, мы вышли из деревни Верятино. Вначале мы шли прежним путем. Но уже после перекрестка большаков свернули в болото и двигались по нему, изредка выходя в перелески. На этот раз мы твердо решили обходить деревни. Так, двигаясь и периодически отдыхая, мы к двенадцати часам подошли к шоссейной дороге. Пролежав на траве вблизи шоссе около получаса и убедившись в том, что поблизости нет врагов, мы проскользнули незаметно через шоссе по одному и продолжали путь к железной дороге. Приближаясь к ней, мы поняли, что здесь не все обстоит нормально. Вероятно перед нами какая-то партизанская группа пыталась минировать железнодорожное полотно и была обнаружена гитлеровцами. Враг нервничал, обстреливал лес и болота, прилегавшие к железнодорожному полотну. Мы пробыли здесь около часа. Враг не успокаивался. Мы решили идти на шоссейную дорогу и там установить мину нажимного действия. Мы осторожно оставили место возле железной дороги и пошли к шоссейной дороге. Здесь было спокойно. Патрулей не было. Вначале мы перебрались на ту сторону, откуда мы　пришли из отряда, а позже приступили к изучению окружающей обстановки. Для создания безопасности работы по минированию на дороге была выставлена охрана по два человека в двух направлениях от операции. По одному человеку вышли по обе стороны дороги на расстояние ста метров. Несколько человек, сменяя друг друга беспрерывно штыком копали яму для загрузки взрывчатки. Яма строилась с таким расчетом, чтобы, начиная с узкого горлышка, она расширялась к своему устью, была вместительная. Вначале был снят тонкий слой асфальтированной поверхности. Работа спорилась. Мы с Шурой Дядиным едва успевали в кепках относить вырытую землю во время копания ямы для взрывчатки. Землю мы относили метров за пятьдесят от будущей мины в кусты. Одновременно бойцы копать не могли. Они бы мешали друг другу. Яму копали долго. Она оказалась глубокой к основанию. Наконец, закончили основную работу по подготовке ямы. У меня Трофимов потребовал выложить тол, все десять шашек. Он их укладывал рядами в яму. Так были разгружены несколько сумок у бойцов. В яму было уложено около шести килограммов взрывчатки. Потом Трофимов приказал одному из бойцов найти на полотне асфальтированной дороги конский помет для маскировки мины. Трофимов из своей сумки вытащил английскую мину, похожую на небольшую рулетку. Выступ на «рулетке» представлял собой рычажок, после нажатия на который мина срабатывала. Осмотрел все необходимые предметы для установки мины, Трофимов тихо скомандовал нам уйти с шоссе в кусты. Устанавливать мину он остался один. Вскоре он присоединился к нам. Подойдя к нам, он сообщил, что мина установлена удачно. Маскировка проведена отменная. Мина должна была сработать. И мы потихоньку ушли с этого места. На востоке наступило едва заметное просветление. Такова оказалась нелегкая работа по минированию. На деле, отделение бойцов, в течение ночи установило одну мину на шоссе. Ожидать взрыва мины мы не стали. Результаты нашей работы будут проверены другими партизанами, которые будут работать здесь. Взрыв мины будет определен по указанным нами координатам. В этот раз, мы как и прежде, возвращались на свою базу через мою родную деревню Байкино.　

Теперь мы пришли сюда спокойными. Немцы по-прежнему не показывались в этих краях. Моя мать истопила баню, одну из благоустроенных бань в деревне. Эта баня Склюдовых. Иван Павлович находился в нашем отряде. Правда, партизанил он, находясь в четвертом взводе. И его с нами не было. Мы дежурили возле бани и мылись поочередно. Выкупавшись, приступил к дежурству и я. Я получил бинокль для наблюдения. Это принесло мне большое удовольствие. После бани мы поужинали с Ваней Морозовым и Денисом Федотовым у моей матери. Создавалась иллюзия спокойствия и благополучия. И все-таки при таком состоянии ночевать мы пошли в Ярыжино. На следующее утро мы отправились в отряд. К обеду мы уже были в расположении отряда и командир отделения докладывал о выполнении задания. После этого наше отделение получило неделю отдыха. В это время мы несли караульную службу. Так что это не было ничего неделанием. Но пожить неделю в относительной безопасности, не страшась встретиться с врагом в каждую минуту было большим счастьем. Караульное помещение отряда находилось в доме, который был крайним в деревне Верятино. Наш отряд стоял в деревне, которая была крайней, где находились постоянные базы партизанских отрядов. Так что мы играли одновременно форпост партизан на том направлении. Со стороны фашистов нападений на партизанские отряды за последние месяцы не практиковалось. Короче говоря, гитлеровцы не рисковали нападать на партизан ночью, да еще и малыми силами. А больших сил у них по-прежнему не было. Теперь враг стал прибегать к новой тактике борьбы с партизанами. С утра и до вечера в партизанский край прилетали самолеты. Это были, как правило, небольшие самолеты — «хеншель», по размеру были похожи на наш «кукурузник», то только у него вместо биплана, имелось одноплан. Нам запрещалось открывать огонь по гитлеровским самолетам в целях безопасности крестьянских домов. Фашистские летчики буквально обнаглели. Они снизжались на малую высоту и летали чуть ли не над крышами домов. Высмотрев цель, как они считали достойную, они тут же поджигали постройку зажигательными шашками. Какая-то летная часть обучала молодых пилотов в бомбардировке мирных домов. Сжигать все поголовно враги не спешили, а постоянно терроризировали мирное население. На деятельность же партизан фашисты влияния не оказывали.　

Проведя в отряде при проведении караульной службы, около недели, мы получили новое задание. Оно было не совсем обычное. Состояло же оно в том, что нам предстояло проникнуть днем в деревню, где находился полицейский гарнизон, и взять в этой деревне коров, лично принадлежавшим полицейским, увести их из деревни. Личный состав отделения и взятых коров сохранить. Это было потруднее минирования шоссейной и даже железной дорог. Но приказ есть приказ. Я совсем еще не понимал всей сложности этого задания. Но потому как задумчевее стали мои товарищи, видимо, выполнявшие подобные задания, я стал осторожнее касаться предстоящего задания. Но время выполнения задания и мы в составе отделения направились не в сторону Пустошки, в окрестности, которой предстояло провести эту операцию. Мы должны обеспечить питанием весь отряд. О нашем задании все партизаны знали, и мы это чувствовали. Шли мы обычным путем. Избегали, как никогда встречи с полицейскими или немцами. Шли только лесами и болотами. Ведь мы знали, что от выполнения данного задания зависит боеспособность всего отряда. Нам не привозят из-за фронта ни хлеба, ни мяса, ни соли. Для партизан боепитание превыше всего. Самолеты едва успевали снабжать нас этим. Об остальном мы должны позаботиться сами. Бывалые партизаны нашего отделения знали в одной деревне надежного человека. Его решили взять в качестве проводника. Он должен не только привести нас в деревню, но и указать в стаде корову, принадлежащую полицейскому. По пути мы находим место, где мы устанавливали мину на прошлой неделе. Решили, не дожидаясь результатов проверки другими партизанами, сами посмотреть на результаты своей работы. Здесь как и в прошлый раз было тихо. Только вблизи на железной дороге то и дело взлетали ракеты. Иногда звучали пулеметные очереди. Мы быстро отыскали то место, где мы устанавливали мину. Правда, то место стало непохожим на прежнее. Яма от взрыва изменила дорогу. Она была глубокая, но она удивила меня своей широтой. К удивлению нас всех, на этом месте ничего не говорило о том, что здесь подорвалась машина на мине. Гитлеровцы обычно убирали все, что оставалось от взрыва. Постарались они и на этот раз. Убедившись в том, что ничего на месте взрыва не осталось, командир отделения Трофимов решил оставить рядом со взорвавшейся миной, новую, с кислотным взрывателем. На установленную временную дистанцию происходит разъедание кислотой проволоки, удерживающей пружины и она срабатывает. Происходит взрыв. Установка такой мины не потребовала много времени. Вскоре мы продолжали путь в намеченную деревню. Начинало светать, а мы никак не находим деревни. А к выгону стада в поле мы должны быть на месте. Я шел в конце колонны и не примечал того, что мы несколько раз проходили по одному и тому же месту. Короче говоря, проводник нас водил по кругу. Дмитрий Гурьев это заметил и о своем подозрении поговорил с командиром отделения. Отделение было остановлено. К проводнику подошел Гурьев и серьезно поговорил с проводником. После этого мы вскоре оказались возле нужной нам деревни. Проводник понял, в какую нелепую обстановку он влип. На глазах у деревни ему бы пришлось указывать партизанам коров, принадлежавшим полицейским. Партизаны уйдут, а ему придется жить в деревне. Его, безусловно опознают. И в тот же день он будет расстрелян. Это все поняли. Было решено, что надо так сделать, чтобы проводник был вне глаз местного населения. Во время рассвета на землю ложился густой туман. Проводник издалека указал нам дома полицейских. Но нужно было подождать, чтобы члены их семей сами вывели коров в поле. К тому времени мне было приказано, чтобы я между картофельными рядами подполз к бане, стоявшей в огороде полицейского, взобрался на нее и наблюдал о происходящем в деревне. Покинуть баню только по стуку о подошву моих сапог. Долго, как мне показалось, я лежал на бане. Не видно было ни полицейских, ни партизан. Признаться я оробел. Вся деревня находилась в глубоком сне. Туман создавал впечатление, что еще ночь продолжается. Наконец по деревне начался рев коров. Я увидел, как из дворов стали выводить на поводках коров. Мелкий рогатый скот выгоняли отдельно. По опыту нашей деревни я понял, что при выходе из деревни есть какие-то посевы и чтобы уберечь их от потравы, коров проводят мимо этих посевов на поводке. В это время я услышал долгожданный стук по моей подошве. Я оглянулся и увидел указание рукой, направленное партизаном, куда мне следовало двигаться. Достигнув кустов, я встретился с другими бойцами. Они уже знали, куда надо было двигаться. Мы прошли густыми зарослями вдоль деревни, в ее конец. Сквозь туман можно было скорее догадаться, чем увидеть скопление коров. Слышен был разговор людей. Мы пошли ближе к людям, там был и скот. Проводник, стоявший за кустами, определял, какая из коров принадлежала полицейскому. Партизан, находившийся возле проводника, отходил от него, направлялся к бойцу, которому предстояло брать корову. Через несколько минут у меня на поводке была корова. Я ее повел в кусты, где стояло несколько партизан. Было конфисковано семь коров. Вскоре мы двинулись цепочкой за проводником. Туман скрыл нас. Спустя минут десять со стороны деревни раздалась сильная стрельба. Стреляли из пулеметов и автоматов. Нас повел проводник через болото. К удивлению, коровы были довольно послушны. Они реагировали на наши требования. Особенно это касалось быстроты передвижения. По нашему желанию, когда стрельба стала приближаться, коровы под наше бичевание побежали бегом. Чтобы они ни издавали звуков, их морды были завязаны веревками. Все мы, не раздумывая, ринулись за проводником в болото. К счастью оно не оказалось сильно вязким. Преследователи не последовали за нами в болото, а стреляя, продвигались полями. Они явно потеряли нас, не зная направления нашего движения. Коровы проворно преодолевали вязкие места, шустро реагировали на наши понукания. Видимо, нервное и целестремительное поведение людей, сопровождающих их отражалось на поведении животных. Они становились понятливее. Близкая стрельба сзади и с боку не давала и нам покоя. Но полицейские не рискнули прочесать болото. Они опасались нашего прикрытия. И не зря. В конце нашей необычной колонны двигался Морозов с ручным пулеметом. Выстрелы преследователей стали раздаваться правее нашего пути движения, а потом сзади стрельба стала жиже и, наконец, полицейские, признав свою беспомощность, перестали стрелять. Видимо они повернули назад. И вот наш проводник спокойно сообщил нам, что болото кончилось. И действительно. Вскоре мы вышли на окраину поля, заросшего лесной порослью. Мы были недалеко от деревни Обитель, где произошла стычка с фашистами на прошлой неделе. Проводник, сделавший для нас так много был с благодарностью отпущен. Мы попросили в одном из домов деревни напиться. Жажда мучила нас, как людей, так и коров. Помню, как я долго не мог напиться. Пил прямо из ведра. Не хватало кружек. После краткого отдыха, я принимался пить снова. Долго не задерживаясь в этой деревне, мы продолжали путь. Страх преследования гнал нас в отряд. Переночевать мы решили только в деревне Ярыжино. Близость Богородицкого леса успокоила нас. В этой деревне были свободные колхозные сараи. Жители деревни помогли нам накормить отощавших животных. Они и подоили животных. Ранним утром, подоив коров и напоив их, жители передали нам животных, готовых к дальнейшему путешествию. И вот мы в отряде. Когда в штабе доложили о взятии коров в полицейском гарнизоне и именно у полицейских. Отношение к нам заметно улучшилось. К нашему возвращению уже было проверено выполнение нами предыдущего задания по взрыву машины с грузом, хотя и хозяйственным, гитлеровской армии. Командир отделения информировал об установлении мины с кислотным взрывателем. Взрыв ее был расчитан на время большей интенсивности движения. От прямых похвал в отряде воздержались, но нам предоставили недельный отпуск с нескрываемым удовольствием. Конечно, нас не освободили от сторожевой службы. Выполнение задания по доставке скота в отряд не считалось в отряде почетным. Но нельзя закрывать глаза на бытовую сторону партизанской жизни. В конце недели, в которую отдыхало наше отделение, мы участвовали в доставке обмолоченного зерна другим отделением на базу, устроенную на поляне, окруженной непроходимым болотом. Вначале была оборудована пешеходная дорога из слег к сховищу. К непроходимому болоту зерно подвезли на телегах. А потом через гать и слеги, в мешках, переносили зерно на плечах. Так мы проработали две ночи. Запас хлеба на зиму увеличивался. Никто не знал, сколько времени придется воевать. Трудно было нам, трудно было народу, но никто не унывал и не скулил. Никто за нас не будет воевать против оккупантов. К тому времени в отряде была создана мастерская. Здесь шили обувь и одежду для особенно обносившихся партизан. Главное внимание уделяли пошиву сапог. К этому времени партизаны научились выделывать кожи животных. В качестве дубильного сырья использовалась кора лозы ивника. Технология выделки кожи была не сложной. Шкуры убитых животных, снятых с туши, пересыпали измельченной лозой и помешали в бочки с водой. Обычно месяца было достаточно, чтобы кожи подготовить к тому, чтобы в последствии после дополнительной обработки, шить добротные сапоги. В отряде «За свободу» нашлись сапожники-умельцы. Была создана сапожная мастерская. В ней работали: Кожин Федор, Агеенко Иван, Жуков Николай, Романов Петр, Юрин Максим и другие. Всего в мастерской работало десять мастеров. Несмотря на то, что они работали спорно, потребности в обуви было много. К этому времени работал партизанский деготьный завод возле деревни Клиновое. Деготь гнали из коры березы. Он имел отличное качество.　

В отряде строго запрещали проявление мародерства среди мирного населения. Помню тот случай, когда в отряде «За свободу» расстреляли за мародерство Романа X. Будучи в боевом задании он возвращаясь в отряд, отстал от своих товарищей и в одном из домов реквизировал женскую кофточку. Нелепость такого поступка возмутила женщину и она следом за мародером последовала в отряд. Об этом она заявила в штаб отряда. Здесь тут же приступили к расследованию дела. Дошло до бригады. Однажды личный состав отряда собрали на лесной поляне. Построили в карре. Состоялось приведение в исполнение приговора военного трибунала. Собравшимся партизанам зачитали приговор трибунала. После зачтения приговора мародер был тут же расстрелян. Это произошло в сентябре 1943 года, недалеко от деревни Верятино. Борьба с мародерством имела принципиальное значение. Дело в том, что в то время имели место отдельные группы, под видом партизан занимались грабежом, подрывали содружество партизан и местного населения. Тем страшнее было поведение отдельных партизан, которые играли на пользу наших врагов. Правда, случаи мародерства были единичны. В целом свои бытовые проблемы партизаны решали самостоятельно. Трудно было с солью. Но здесь разрешалось партизанам обращаться к мирному населению с просьбой о пожертвовании по возможности.　

Хочу рассказать о встрече с бывшей жительницей поселка Идрица, ныне живущей в Великих Луках. В 1987 году, собирая материал о нашем отряде, я посещал бывших партизан Второй Калининской партизанской бригады. Мне удалось встретиться с интересным собеседником. Этим собеседником была Солазко Нина Ивановна. В начале войны она переехала из поселка Идрица в город Калинин, чтобы сдать документы для поступления в Калининский педагогический институт. Оккупацию Идрицы представляла как краткосрочной. Но в последствие оказалось, что не только оккупация западного Калининской области Идрицкого района, но большинство районов области стало реальным фактом. Инна Ивановна попросилась в райкоме комсомола, чтобы ей помогли попасть туда, где борятся с оккупантами. В райкоме ей помогли. После окончания спецшколы она была направлена в оккупированные врагом районы Калининской области. После многонедельных трудностей нахождения в тылу врага, она попала во Вторую калининскую партизанскую бригаду. Вскоре ее утвердили в штабе бригады помощником комиссара бригады по комсомолу. Проработав в этой должности в течение года, она была утверждена на бюро Калининского обкома комсомола инструктором по работе среди молодежи оккупированных фашистами районов Калининской области. Рассказывая об этих огненных годах, Салазко показала мне дневник, который к счастью, она вела, работая инструктором обкома комсомола по работе среди молодежи оккупированной фашистами западной части Калининской области. Среди записей этого периода я обратил внимание на один из пунктов мероприятий, в нем говорилось: 1. Заслушать отчет о работе помощника комиссара отряда «За свободу» т. Байкова. Естественно я попросил Нину Ивановну рассказать, как это мероприятие проводилось. Она рассказала… проводилось совещание помощников комиссаров отрядов Калининской партизанской бригады. Это было 25 июня 1943 года. Наша бригада только вышла из окружения в Кудеверьском районе и возвратилась в Витебскую область. В это время отряды проводили операции мелкими группами. Отсюда вытекала специфика комсомольской работы в отряде. Была договоренность с командирами отрядов, чтобы они, по возможности, обеспечили явку своих людей на совещание. Совещание проводилось почти при стопроцентной явке участников этого совещания. Совещание проводилось в деревне Воробьи Невельского района. И несмотря на то, что эта деревня сильно пострадала во время зимней фашистской карательной экспедиции «Заяц-беляк», население деревни тепло встретило участников комсомольского совещания. Нас угощали обедами, девушки каким-то чудом изыскали возможность накрыть стол красным полотном». Дальше Салазко вспомнила об отчетно-выборной комсомольской конференции Второй Калининской партизанской бригады.　

— …Комсомольскую конференцию мы готовили и проводили под знаком юбилея комсомола. Конференцию проводили в деревне Морозове Невельского района. На конференцию пришли первый секретарь подпольного райкома комсомола Смирной Вася, второй секретарь подпольного райкома комсомола Прохорова Таня, секретарь подпольного райкома комсомола, Шура Афанасьева и другие члены подпольного райкома комсомола. Начало комсомольской конференции было назначено в 18.00 часов. Но люди, члены комсомола, делегаты, прибыли раньше. На конференцию пришли 21 человек. Началась работа конференции 3-го сентября 1943 года. Ее открыл секретарь Пустошкинского подпольного комитета партии, комиссар Второй Калининской партизанской бригады Александров А. А. После открытия Александров попросил комбрига Рындина руководить конференцией, а сам ушел по неотложным делам. Закончилась конференция поздно вечером. С окончанием конференции стихийно возникли песни, танцы. День — 3-го сентября 1943 года остался надолго в памяти комсомольцев. На второй день, я как инструктор обкома комсомола, направилась в Седьмую Калининскую партизанскую бригаду. При седьмой Калининской бригаде находился Идрицкий подпольный райком комсомола. Читая дальше дневник Салазко, я попросил ее прокоментировать следующую запись: «1.9.43 г. провести митинг в деревне Неведро». Нина Ивановна сказала: «…При проведении митинга в Неведро, мы исходили из того, что в этой деревне было много знакомых, сочувствующих партизанам отряда «За свободу». К этому времени в деревне была целая группа подпольщиков-агитаторов. Возглавляла эту группу Ксения Николаевна Трощенкова. Рассказывали, что группа распространяла листовки среди прихожан Неведрянской церкви. Сочувствовал и доброжелательно относился к партизанам и местный священник Филиппов (Михалыч). В отряде «За свободу» мне дали для помощи два бойца-партизана». В это время я уже находился в отряде «За свободу». Поскольку я жил с теми партизанами, которые сопровождали Салазко на проведение митинга в деревне Неведро, то я вспомнил один приход в нашу квартиру двух девушек. Они пришли за партизанами-комсомольцами, которые должны сопровождать Салазко в деревню Неведро. Этими партизанами были Морозов Иван и Денис Федоров. Одна из пришедших девушек была наша медсестра Инна Борисова, член комитета комсомола отряда «За свободу». Вторая же нам была незнакома. Все обратили внимание на незнакомку. Это была миловидная девушка с хорошими манерами. Обратили внимание на ее одежду. Юбка и жакет были сшиты из немецкой шинели. Но видно, что тут портной показал свое искусство. Одежда была сшита добротно, красиво. Костюм ничуть не походил на военную одежду. Нина Борисова представила нам незнакомку. Она сообщила, что идет речь о сопровождении Салазко в деревню Неведро, для проведения митинга. Кандидатуры согласованы на всех уровнях. Она назвала фамилии сопровождающих. Они вышли в Неведро утром следующего дня. В Неведро они пришли после обеда. Недавно в церкви началась служба. К этому времени они знали о времени службы. Сопровождающие остановились недалеко от церкви. Салазко подошла к самой церкви. Изредка дверь тихо открывалась и редкие прихожане заходили внутрь. Подошла к двери и Салазко и, когда дверь открылась при входе очередной верующей, она заглянула во внутрь. Так она заглядывала несколько раз. Салазко примечала, как поступали прихожане входя в церковь. Она приметила, что при входе в храм прихожане осеняли себя крестным знаменем. После этого делали малые поклоны перед пресвятой богородицей и становились на свободное место. Нина Ивановна решила зайти в храм и посмотреть на лица прихожан. Она вошла во внутрь и поступила, как и все. Постояла немного, не шелохнувшись. Потом, пребывая при чтении молитв и песнопении, Салазко присматривалась к тому, как верующие покидают храм. Она заметила, что редкие верующие, которые направлялись к выходу, все как один избегали пространства между царскими воротами и находящимися посредине церкви иконами. Эти несложные, но свято соблюдаемые правила и обычаи Нина Ивановна исполнила, когда почувствовала, что богослужение подходит к концу. Все обычаи она исполнила при выходе. Она выходила не одна. Салазко неторопливо отошла немного от церкви, остановилась и подождала, когда из храма стала выходить основная масса верующих. Дождавшись того, когда мимо нее проходила густая масса, она произнесла: «…Люди! Слушайте!» Дальше она заговорила о людском побоище. Как-то незаметно для себя стала говорить о положении на фронте, о положении в советской стране. Некоторые люди не останавливались, проходили мимо, некоторые, постояв минутку, шли дальше. Но были и такие, которые слушали со вниманием. Они то и дело задавали вопросы, не ожидая пока кончит оратор. Нина Ивановна не заметила, как она отошла от заученного текста. Она начала делиться о своих впечатлениях о недавнем посещении города Калинина. Там она была в связи с утверждением ее в должности инструктора обкома комсомола. Ее выступление получилось дольше предполагаемого. В конце встречи Салазко заметила, что одна девушка прорывается подойти к ней поближе. Кончив, выступление, Нина Ивановна, сделала несколько шагов ей навстречу. Оставшись вдвоем, девушка тихо сказала: «…Я комсомолка. У меня дома　спрятан комсомольский билет. Я не знаю, что мне сейчас делать?» Они договорились встретиться. Нельзя было в то время привлекать внимание людей.　

Итак, митинг состоялся. И хотя он прошел не так, как предполагала его провести Салазко. Но не она здесь заказывала музыку. Провела так, как позволяли обстоятельства. Люди ждут не столько митингов, как правдивого слова о событиях. Да и можно ли говорить в фашистском тылу, на оккупированной территории о митингах. В отчетах же эта встреча пошла гулять, как митинг. И, пожалуй, люди недоумевали, какой мог быть митинг почти на глазах у гитлеровцев. В расположение отряда наши агитаторы добрались благополучно. Между тем будни партизанской жизни текли сами по себе. В дни отдыха от боевых заданий по-прежнему мы несли сторожевую службу. Теперь мне стали доверять ответственные посты. Вначале я охранял то недостроенную школу, то неизвестный мне домик. Уже то и дело мне выпадала честь стоять у штаба отряда. Здесь, стоя днем, я мог иногда пробегать глазами стенную газету отряда. Она вывешивалась на внешней стороне стены дома. Отсюда я черпал сведения о других взводах, хотя и эпизодические. Через деревню Beрятино, где располагался наш отряд проходило много партизан из других отрядов. Часто они, идя после недельного отсутствия в отряде, не знали пропуска. Я видел, что спросив пропуск и не получив ответа, наши часовые что-то пробурчав себе под нос, пропускали их через деревню. Однажды я стоял на посту днем. Мимо меня по дороге проезжал на двуколке мужчина. Тут я решил не играть с ним в секреты. Откуда, мол этому мужику знать пропуск, я перешел к вопросу сходу: «А почему Вы не спрашиваете у меня пропуск? А потому, что Вы его все равно не знаете. Ответ мужика меня сильно озадачил. Он сказал «…Вот, если бы я не знал пропуска, то тогда, если бы Вы нашли нужным, тогда и начали подвернувшийся разговор. А так, на Ваш вопрос «С какого я отряда? я затрудняюсь в ответе. Я — командир отряда Фоменко. Надеюсь о таком отряде слышали. Я стушевался. Я не знал, как вести себя дальше.　

Фоменко, видя мое состояние, заговорил со мной. Он спросил: командир отряда у себя? Нам нечего было играть. Командир отряда знает, что штаб соседнего отряда находится именно в этом доме. Хотя строго говоря, я опять нарушил обязанности часового, вступив в разговор с посторонним. И я опять подумал про себя: «А какой же это посторонний, если он командир отряда?». Словом, я был сбит с толку случившимся. Фоменко прошел в штаб отряда, а я раздумывал о том, что нужно было бы предпринять, если бы я был молодцеватым партизаном? Во всяком случае я приблизился к окну дома, где находился наш штаб и стал прислушиваться, как заговорщик к тому, что происходит в штабе. К моему удовлетворению, я услышал веселый разговор между двумя людьми. Словом, я окончательно растерялся. И стал думать о своем глупейшем положении, в которое я попал. В шутку про себя я подумал: «Хоть убегай с поста, лишь бы не быть посмешищем отряда». Вскоре из штаба вышло два человека: Иванов и Фоменко. Два командира отряда. Они разговаривали о своем. Но мне показалось, что увидев меня, они переглянулись и слегка улыбнулись одновременно. Я подождал пока командиры ушли подальше от штаба и с горя подошел ближе к стенгазете «Боевой листок» и стал ее читать. Из нее я узнал, что Ширяков Григорий, мой сосед, приехал в свою родную деревню Байкино во время войны, беженец из-под Ленинграда вместе со своим отделением, которым командовал, на прошлой неделе подорвал фашистский поезд и спустил его под откос. Эшелон шел на фронт. Он был загружен живой силой и техникой. И об этом пишется так, как будто привезли воз дров из леса. И это о моем соседе. Я просто не знал, что происходит вокруг моего отделения. В нашем отряде в третьем взводе творится такое, что раньше об этом в кино показывали, а сейчас сообщают в «Боевом листке», и узнают о событии единицы. Кроме постовых, стоящих возле штаба, никто эти газеты и не читает. Вскоре закончилось время моего караула и наряд полностью закончил свои обязанности. Не знал я, что Фоменко приезжал к нашему командиру для того, чтобы согласовать совместные действия при выполнении предстоящего в ближайшее время задания. Кончив караульную службу, я вновь впал в полосу безделья и тоски. Для меня было это несносно. Читать было нечего. Разговоры и мелкие дела взрослых были не интересны для меня. Вне всякого сомнения, партизанский отряд мало приспособлен для мальчишек. Единственным занятием было чтение немецких оккупационных газет на русском языке. Иногда здесь печатались остроумные рассказики, напечатанные русскими эмигрантами несколько десятилетий назад и сейчас грубо приспособленные к времени оккупации России. Иногда печатались подборки поговорок и пословиц, примет погоды и прочих общечеловеческих истин. Газеты часто приносили партизаны, громившие волостные управы и забиравшие в качестве трофеев эти поделки. Всем нам нравилась фашистская характеристика облика советского партизана, напечатанная в фашистской газете. Многие носили выписки из этой статьи или вырезку статьи из газеты. Я даже помнил ее на память. Фашистская газета писала: «Красные партизаны это двуногое зверье… Таких партизан не надо гнать наганом или же заградительным пулеметом. Они сами ищут боя и каждый из них сам по себе политрук». Эта гитлеровская характеристика по душе пришлась нам всем. В первый день у всех у нас в отделении оказался день не занятый. Позавтракав, мы почти одновременно вышли во двор. Стояла теплая сентябрьская погода. Подождав, когда утренняя роса полностью испарилась, мы разлеглись во дворе на травке. Не успели мы полежать и полчаса, как к нам во двор вошел командир отряда. Я смотрел на то, как поведут себя старые партизаны, чтобы самому последовать их примеру. Мне было интересно, как среагируют партизаны на приход командира отряда. И был крайне шокирован тем, что последние никак не реагировали на его приход. Даже не поднялись с земли, на которой они лежали. Командир первым с нами поздоровался, ему ответили дружно, но не но военному. Командир быстро присоединился к нам. И повелась беседа, начатая еще до прихода командира. Я присутствовал на всей беседе. Постепенно сложилась непринужденная атмосфера. Никто ничего не спрашивал, не просил. Никто никому не обещал. Шел разговор, какой часто бывал у наших деревенских мужиков. Я напрасно опасался, что разговор коснется меня. Будь то плач моей матери в день моего ухода в партизаны или недавнего моего дежурства у штаба. Но, к моему удовольствию, в отряде такие разговоры не поощрялись и обо мне никто даже и не вспомнил. После такой встречи я почувствовал себя более увереннее в отряде.　

После ухода командира, командир взвода Кондратьев сказал личному составу взвода о том, что назавтра мы все уходим вместе с отрядом в боевое задание. Идем на магистраль Рига — Москва. Место действия будет определено позднее. Предлагалось подготовиться к длительному переходу. Каждому из нас предлагалось подготовиться к этому. Утром после завтрака, впервые за все нахождение в отряде, я услышал команду: «Взвод, выходи строиться!». Нас вывели взводом со двора на пригорок, находившимся возле нашего дома. Здесь свободного места, пригодного для построения всего отряда было предостаточно. Сюда прибывали другие взводы нашего отряда. Мы получили команду: «Вольно!». Впервые в строе видел я свой отряд. Наши бойцы с любопытством рассматривали личный состав других подразделений отряда. Увидя мое любопытство к новым людям, мой сосед по строю, он же сосед по дому в деревне Байкино Бурдуков Николай сам вызвался, чтобы просвятить меня относительно личного состава отряда. Он первый обратил внимание на то, что с нами готовилась к походу медсанчасть отряда. Стояла группа девушек с сумками, на которых значился красный крест. Он стал рассказывать о медицинских работниках. Возможно, сказал он, с ними первыми придется познакомиться в бою. Вот та девушка, стоящая возле Инны Борисовой Данилова Наталья Владимировна. Она старшая медсестра, так как у нас нет своего врача и он посещает наш отряд из другой медсанчасти бригады в случае крайней необходимости. Данилова исполняет должность заведующей медздравпунктом. Так, что она — самый главный. Она знает свое дело. Когда мы были в «Северном походе», под Новоржевом, меня замучили фурункулы. Данилова строго отнеслась к моей, казалось бы, не страшной, но изнуряющей болезни. Она принялась к систематическому лечению. Дошло дело до того, что она в тех условиях организовала и проводила переливание крови. И болезнь отступила. А то был еще случай из нашей лесной жизни: многие из нас заболели цынгой. Вначале она обратила внимание на общее состояние здоровья Александра Иванова — командира четвертого взвода. Тут же был проведен медицинский осмотр всего личного состава отряда. Оказалось, что признаки болезни цынги присутствовали у большинства из нас. Эта болезнь незаметно вошла в отряд. Данилова забила тревогу. Заставила всех бойцов заваривать чай из хвои сосны. Мы варили иглы сосны и пили воду в обязательном порядке. Будучи в окружении в Кудеверском районе, в нашем отряде появилось много раненых. Перевязочного материала почти не было. Вместо ваты Данилова применяла мох. Применение мха при перевязке заметно помогало. Раны быстрее заживали. Часто можно было видеть Данилову, скачущую на лошади во время похода. Она сама мчалась с тем или иным требованием к командиру отряда. Ее каракулевая кубанка в сочетании с таким же воротником ее куртки, вызывали чувство гордости за свою медсестру. Николай продолжал знакомить меня с другими бойцами. Вот к Бурдукову Николаю подошел молодой боец из соседнего взвода. Он был среднего роста, худощавый. Я остановил свой взор на этом бойце. По возрасту он был немного старше моего. Он сказал несколько слов Николаю и тут же занял свое место в своем взводе. Николай продолжал объяснение относительно незнакомых мне людей. О только что подошедшем бойце он доброжелательно отозвался. Сказал, что этот боец хороший человек. Это был Амущенко Амос Иванович. Он из Пустошкинского района. Этот человек не оставит в беде. Наш разговор прекратился. Была подана команда: «Построиться!». Потом команда «Смирно!» и я увидел, что к строю подходили наши отцы-командиры. Они много не заняли времени для речей. Сказал несколько слов командир отряда. О задании было сказано в общих словах. Отряд тронулся в путь. В пути отряд перестроился по-взводно в колонну по одному. Шли мы молча. Каждый думал о своих планах. Я думал о том, что совсем недавно я хотел просить командира взвода, чтобы он походатайствовал перед командиром отряда, чтобы тот отпустил нас домой. В отряде я не находил применения своих сил. Как мне стыдно было за такие мысли. Как хорошо, что мы не додумались заговорить об этом с командирами. Сегодня я не знал, куда мы идем, но по всему ходу событий было видно, что мы идем на большое дело. Становилось как-то страшновато. Мысли носили меня с одного вопроса на другой, пока я не почувствовал, что я натер ноги сапогами. «Это же надо! — подумал я, — идем впервые в такое интересное задание и на тебе, случилась непредвиденная неприятность». Настроение у меня испортилось. Теперь все мои мысли сводились к тому, как выйти из создавшегося положения. Я продумывал различные варианты. Вдруг на привале я увидел у одного партизана с четвертого взвода, на ноги одеты калоши. Они были привязаны к ногам тоненькими веревочками. У меня мелькнула мысль сделать такую обувь и себе. По всем признакам мы идем в задание через деревню Байкино. Дома я подберу подходящие калоши. Настроение у меня улучшилось. Жизнь показалась опять мне веселой. Опытные партизаны моего взвода не разделяли ни той печали, в которой я только что пребывал, ни моей радости, которая меня посетила в связи с моим открытием моего будущего переобувания у меня дома. Они думали о своих делах уравновешенно. На　одном из привалов, партизаны с нашего взвода заговорили между собой. Их беспокоил вопрос о том, куда мы идем? Некоторые из них высказывали предположение, что нам предстоит посетить те места, где отряд в апреле 1943 года дважды попал в окружение. Судя по рассказам партизан там пришлось им хлебнуть горя. Там было мало у партизан нашего отряда связей с местным населением. Немного партизан находилось в нашем отряде. Не было и таких лесов, какие были на юге Пустошкинского и Идрицкого районов. Короче говоря, никто из побывавших в этих районах не хотел бы туда возвращаться. У каждого свои заботы. Правда, печаль старых партизан коснулась и меня. Но только лишь в том плане, что переобувшись дома, я теряю свои сапоги надолго и обречен ходить в калошах. В противном случае, я переобулся в свои сапоги при возвращении в отряд через свою родную деревню. Итак, старые партизаны думают о своей жизни, а я думаю о своих сапогах. Я это понимал, что я не должен так думать. Но я не мог думать иначе. Видимо, сказывался возраст. Диапазон мысли у меня был не тот.　

Задолго до приближения шоссейной и железной дорог, мы стали избегать даже проселочных дорог, а двигались в основном лесными тропинками. Видимо, у командира отряда были хорошие проводники. Вскоре на очередном привале на лесной поляне, мы заметили, что мимо нас промаршировала большая чужая колонна. Наши командиры спокойно реагировали на данное событие. Было ясно, что мы идем составной частью более большего партизанского подразделения. Вполне понятно, что скорее всего мы идем всей Второй Калининской партизанской бригадой. Это значит, что движется вместе с нами семь отрядов. По количеству бойцов, это по самому грубому подсчету, движется около тысячи партизан. Каждый из нас может принести оккупантам много хлопот. Значит, враг не может безразлично относиться к нашему продвижению. Ему, пожалуй, известно о нас. К вечеру мы двигались нескончаемым болотом. В болоте был сделан очередной привал. Каждый, как мог, выбирал место посуше. В тумане, который лег на землю к вечеру, мы разводили небольшие костры, немного обсушились, поели, выданные нам в отряде сухари. Длительный поход вызвал у нас хороший аппетит. Хорошо, что вода была повсеместно. Вскоре мы продолжили движение. Бывалые партизаны определили, что мы находимся в десяти километрах от железной дороги. Судя по маршруту, колонна намеревается выйти к железной дороге на дистанции Пустошка — Нащекино. С приближением вечера колонну стали потарапливать наши командиры. То и дело приходилось по колонне передавать приказ: «Колонне, подтянуться!». Темнеет. Без всякого предупреждения выходим на шоссе, пересекаем его и двигаемся в сторону железной дороги. Прошлый раз я помню, что на том участке дороги расстояние от шоссейной дороги составляло метров триста. Значит, мы у цели. Знаю, что нас дальше ждут неожиданности. По колонне катится приказ полушепотом: «Залечь!». Передаю сзади идущему и ложусь по примеру передо мной стоящему. Я ложусь на месте, где стоял. С железной дороги начали обстрел нашей колонны. Хотя стреляют вслепую, свист пуль заставляет меня искать по примеру соседей укрытия. Отползаю на два-три метра назад и оказываюсь под укрытием бровки — отличная защита от пулеметного огня. Я лежу в своем убежище. Я понял, что устал и сейчас мне безразлично, что происходит вокруг меня. Успокаиваю себя, что лежу в безопасности, и проваливаюсь в сладкую дремоту. Местность постоянно освещается ракетами. Иногда я отхожу от дремоты и вслушиваюсь в возможные команды, передаваемые по колонне. Но в этом плане все тихо. Только отмечаю про себя: враг начал обстреливать близлежащее болото из миномета. Вероятно, поняв, что под влиянием их пулеметного обстрела мы, испугавшись, отошли в болото. Мины рвутся недалеко от нас, но там, откуда мы пришли. А мы лежим у полотна железной дороги. Слышу выстрелы бесшумки, словно щелчок. Видимо, стреляют наши разведчики. Но непонятно в кого они могут стрелять. Словом, лежим и ничего не знаем, что творится вокруг. А сон опять одолевает. Иногда понимаю, что мы обнаружены противником, но он не знает о количестве партизан. Наступает затишье. А, возможно, я опять впадаю в сон. Просыпаясь, я стараюсь разглядеть соседей. Вне всякого сомнения, они тоже спят. Иногда фашисты стреляют. Пули летят низко, буквально над лежащими партизанами. Но мы за бровкой, которая нас защищает. Пули летят низко. Слышен не столько свист пули, сколько ее шипение. Стреляли трассирующими пулями. Под мирное сопение соседа я начинаю, проснувшись, думать. А восток тем временем, светлеет. Мы лежим. Знаю, что так долго продолжаться не　может. Я настораживаюсь. Жду команды. И она передается по колонне: «Передайте по колонне, отходим хвостом назад», я передаю приказ своему соседу, лежащему сзади меня. Но он не передает команду дальше, значит спит! Я подползаю к нему ближе и толкаю ею. Сосед приходит в себя, соображает, что от него требуют. Он передает соседу приказ, разбудив его. Я убеждаюсь в том, что команда пошла по цепи. Наконец, слышу и уже вижу, как мой сосед сзади отползает назад. Я следую за ним. Наконец, люди приподнимаются и пригнувшись вначале идут, а потом бегут назад. Продолжающийся обстрел не меняет свою интенсивность. Значит, враг не заметил того, что мы отходим. Вот и шоссе. Его я перебегаю вслед за товарищем. В этот момент об исходе нашей операции не думаю. Прокатывается по колонне новая команда: «Передайте по колонне: «Бегом!». Эту команду ждали все. Вскорости мы побежали. Поступает новая команда «Передайте по колонне: «Бегом!.. быстрее!». Мы побежали. Все поняли необходимость этого приказа. Так мы бежали около часа. Убеждаемся, что гитлеровцы пока нас не преследуют. Но это мало нас успокаивает. Наверняка фашисты разберутся. Они вызовут помощь для преследования такого большого количества бегущей армии партизан. А возможно, такая помощь уже вызвана. Но бежать становится тяжело. Мы перешли на шаг. Мы двигались лесом. Вскоре мы вошли в первую на своем пути деревню. Это была деревня Шалахово. Только теперь мы узнали, что мы преодолели двадцать пять километров от железной дороги. Судя по расстоянию, командование даст нам отдохнуть. Но, к своему огорчению, понял другое. Мы шли не тем путем, каким мы шли к железной дороге. Теперь мы возвращаемся значительно восточнее моей деревни. Мы проходим мимо моей деревни и я остаюсь в калошах. Теперь никто не знает, что произойдет в будущем. Возможно, мы повторим свой поход на железную дорогу.　

В пути мы получили разъяснение, что отряду «За свободу» предстоит ночевачь в деревне Авинище. Скоро мы туда дошли. Другие отряды расположились в ближайших деревнях: Гусино, Еловка, Ерастовка, Воробьи. Эти деревни сильно пострадали от фашистской карательной экспедиции зимой 1943 года. Несмотря на это, местное население отнеслось к нам, как к своим детям и братьям, у которых общее горе и общая борьба. Мы были расположены на начлег. Никто　не думал о пище. Те, кто был свободен от наряда, тут же расположились спать на соломе, принесенной в дом. Рано утром, когда мы еще спали, из отряда прибыли наши хозяйственники с продуктами. Когда я проснулся, то услышал разговоры о готовящейся пище. Не успел я прийти в себя, как боец, пришедший со двора, сообщил мне, что меня вызывают на улицу. Ничего не понимая, я вышел из дому. Во дворе я увидел свою мать. Оказывается слух о большом количестве проходивших партизан через ближайшие деревни докатился и до моей деревни. Зная, что я в отряд отправился в калошах, моя мать быстро сообразила, что эти партизаны и есть те, с которыми я ушел. Быстро взяв с собой сваренную курицу, не забыла она и сапоги для меня. Зная, что впереди у партизан обязательно должен быть отдых после выполнения задания, она направилась в путь, идя наперерез проходящей колонне партизан. В Гусино отдыхал один из отрядов Второй Калининской партизанской бригады.　

Ей удалось в пути обменять мои сапоги на более подходящие для меня. И вот они нашли меня. Узнав об этом, я был безгранично рад: и то, что я увидел мать, и то, что теперь приобрету вид, как и все. Я вошел в дом вместе с матерью. Мать отдала курицу нам на отделение. Не ожидая, пока будет готов наш обед, который готовила наша хозяйка, мы приступили к курице. Во время нашей трапезы во дворе внезапно прозвучал сильный взрыв. Вместе со всеми, я выскочил из дома во двор. Первое, что я увидел, это огромный клубок дыма, возникший возле хозяйской бани. По своему размеру он был равен самому помещению бани. Вдали над леском летел немецкий маленький самолет-разведчик, называемый партизанами «костылем» за свои расставленные в сторону шасси. Из этих двух фактов я сделал свой вывод: немецкий самолет сбросил бомбу. Тогда я не подумал о том, как самолет, находясь вдали от возникшего клуба дыма мог сбросить бомбу? Но когда вскоре раздался новый взрыв в конце деревни, я засомневался. Кто-то высказал более реальное предположение: «костыль» (Хеншель) корректирует огонь своей артиллерии. Правда, это предположение не очень то объясняло происходящее событие: откуда взяться здесь немецкой артиллерии?　

Теперь нужно что-то предпринимать. Но командир взвода не знал обстановки. Он не знал, что предпринимать. Спустя несколько минут, когда выстрелы повторились, он приказал взводу занять круговую оборону. Вскоре в наш взвод прибежал связной штаба отряда. Он передал приказ командира отряда: противник ведет артиллерийскую подготовку. Готовиться к встрече пехоты фашистов. Одновременно связной передал　приказ командиру Кондратьеву выделить одного бойца в качестве связного со штабом. Связным был определен Денис Федотов. Кондратьев подозвал меня к себе. Он в руках держал лопату. Обращаясь ко мне, он сказал: «Лопата одна. Все мы ею не успеем выкопать окопы. Возьми ее, хоть ты успеешь себе выкопать». Он указал на яблоню и сказал, что бы я там копал себе окоп, пока не началась атака гитлеровцев. Я не получил указания, как мне копать окоп. Но поскольку Кондратьев занялся другим делом, а я успел отойти к яблоне, стоящей чуть в стороне от расположения взвода я, чтобы не смешить ребят своим вопросом об окопе, решил копать его по своему соображению. В это время Кондратьев разъяснял нашей хозяйке, куда надо ей уходить. Он попросил мою мать помочь хозяйке управиться с маленькими детьми. Я же приступил к созданию своего окопа. Как впоследствии оказалось, выкопал я свое укрытие вдоль фронта наступающей вражеской пехоты. Впрочем я успел выкопать окоп, глубиной в два штыка. Стрелять из окопа было почти невозможно. В нем можно было только лежать, уткнувшись в землю носом. Враг перешел от пристрела целей к массированному ее обстрелу. Я, не ожидая указаний, растянулся в мелкой траншейке и больше не поднимал голову. Ложась в свою траншею, я увидел, как взвод располагался за бревнами, лежащими возле хлева. Потом, укладываясь поудобнее, скося глаза, я заметил, как командир взвода стал за угол хлева. Видимо, это он делал для удобства наблюдения. Я опустил голову на землю. Мне нечего было делать. Я начал считать секунды между выстрелами вражеской батареи и прилетом в наше расположение снарядов. Я соотносил скорость распространения звука и скорости прилета к нам снаряда. Я не мог взять в толк: вначале я слышал 3–4 хлопка, доносившиеся с деревни Гусино, потом　считал до десяти и более. Позже слышал не долго вой снарядов и тут же взрыв серии снарядов. Я ломал голову над тем, что я слышал эти звуки в такой последовательности. Мои же школьные познания говорили о том, что снаряд должен быть прилететь ко мне раньше того, как я слышал выстрелы. Это меня как-то отвлекало. Хотя взрывы снарядов особенно ожидание его, парализовали мое сознание. Тогда всем организмом я почувствовал: страшное дело прицельный огонь из орудий. Я видел летающего «костыля». Он еще корректировал стрельбу из орудий. Я ждал его улета, заклинал, чтобы прекратился обстрел. У меня мелькали мысли о матери. Я не знал, успела она до обстрела деревни убежать с хозяйкой и ее детьми в лес. Залпы выстрелов орудий стали реже. Теперь я стал считать секунды и между залпами. После разрывов снарядов я стал слышать вполне ощутимо полет шмелей. В этом я был вполне убежден. Один такой «шмель» подлетел ко мне близко. Его шум прекратился после того, как возле моих ног упало «яблоко». Только теперь я сообразил, что «шмели» — это ни что иное, как осколки, а падение «яблок» — это падение тех же осколков. Как безобидно летает смерть. Наконец, долгожданная тишина наступила. Не надо было считать секунды полета снарядов, не нужно с ужасом ждать разрывов снарядов. Теперь я могу оглянуться назад и увидеть расположение взвода. Мне бросилось в глаза, как Шура Дядин набивал патронами диск от ручного пулемета Дегтярева. Морозов стрелял из пулемета в невидимую для меня цель. Потом я увидел, как в конце деревни появились всадники. На очереди Морозова кони среагировали мгновенно. Они, видимо, по команде своих хозяев, легли на землю. Впереди конницы уже бежали по деревне автоматчики. После прекращения разрывов снарядов, эти движения для меня казались детской игрой. Вначале я ничего не понимал. Дело в том, что я был не заметно для себя, оглушен взрывами снарядов. Для меня теперь бой с пулеметной и автоматной стрельбой казался, как немое кино. Во время кратковременного затишья я вдруг четко услышал писк стайки воробьев. Видимо, они перелетают с одного места в другое — решил я. Эти стайки воробьев стали пролетать все чаще. Но пулеметной стрельбы я по-прежнему не слышал. Но писк воробьев слышал отчетливо. Они пролетают надо мной, то немного снижаясь, то набирая высоту. Их пульсирующий полет постоянно слышался вблизи. «Разлетались!» — подумал я. У меня не было и признака сомнений в происхождении этих звуков. Но вдруг меня обожгла мысль: «Да не воробьи это разлетались, а автоматные пули». Удивившись своей догадке, я повернул голову в сторону своего взвода. Перед моим взором предстала такая картина. Командир взвода Кондратьев, как бы, играя с кем-то в прятки: он то прятался за угол, то высовывался из-за угла, держа перед собой автомат. Из автомата мигали огоньки. Я по прежнему не воспринимал звуков выстрелов. Их порог был ниже моего восприятия. Я стал осторожно присматриваться, куда стреляет Кондратьев. Вскоре я убедился, что он стреляет в меня. Это открытие испугало меня. Теперь я слышал звук его автомата. Он напоминал мне звук, издаваемый портянкой, когда ее рвут на куски. Не веря в то, что Кондратьев стреляет в меня, я посмотрел в противоположную сторону. Вот теперь-то я понял, что происходило вокруг меня. Почти рядом со мной, за углом соседнего дома высовывался и тут же прятался другой человек. Я попытался рассмотреть его. Это был фашист. Он также стрелял в меня. В действительности он меня не видел, а стрелял он в Кондратьева. Между Кондратьевым и фашистом происходило нечто дуэли. Когда я понял это, то от этого даже не испугался. Наоборот я обрадовался, что из-за меня Кондратьев жертвовал собой. Я как можно осторожнее повернулся, чтобы не размахивать винтовкой, а подтянул ее к своему плечу. В это время я заметил, что Кондратьев продолжал махать рукой, как бы зовя кого-то к себе. Теперь стало ясно, что звал то он меня, стреляя в фашиста. Я знал теперь, что побежать к Кондратьеву я смогу после того, как убью фашиста. Крик Кондратьева я не слышал. Вначале обстрела деревни Авинищи я был контужен, разорвавшимся снарядом в двух метрах позади меня. Многое происходящее вокруг меня я не понимал. Я подтянул приклад винтовки к своему плечу. Не прижимая его плотно, снял затвор винтовки с предохранителя, прижал приклад к плечу и выстрелил в верхнюю часть тела. Мой выстрел для фашиста был неожиданным. Он выронил автомат, словно потерял к нему интерес. Убедившись в том, что фашист не поднимается я посмотрел на Кондратьева. Теперь он не звал меня к себе. Словно и он потерял ко мне интерес. Теперь он показывал мне рукой в сторону другого конца дома.　

Повернув голову в сторону дома, я заметил другого фашиста, который нес перед собой длинный стержень, на конце которого вырывалась струя огня. Я знал такие стержни. У фашистов они использовались для поджога строений. На конце стержня после снятия крышки была нашлепка, состоящая из вещества, подобная той, которой покрыта спичка. Достаточно ее потереть о спичечный коробок, как тут же возникает пламя. Потом это пламя переходит в стабильную струю огня. Его горючим материалом служит специальный твердый материал, способный поджечь даже трудно загораемый материал. В данном случае гитлеровцы использовали это изобретение для поджога деревенских домов. Этим фашистом занялся Кондратьев. Я же, пригибаясь к земле, побежал в расположение взвода. Когда я лег рядом с ребятами и посмотрел на поджигателя, то увидел гитлеровца лежащим на земле. Только　длинная струя пламени бесполезно вырывалась из своего патрона. Кондратьев расплатился с поджигателем. Но положение осложнялось. Группа фашистских автоматчиков ворвалось в расположение нашего взвода. Но теперь мое отсутствие на нейтральной полосе не мешало нашему взводу повести интенсивный огонь по противнику. Фашисты отошли на несколько домов к концу деревни. Они обрушили свой огонь на позиции четвертого взвода и особенно на позиции двух смельчаков Анущенко Амоса и Бурдукова. В это время к нам прибыл связной штаба отряда. Получено такое распоряжение. Дать возможность четвертому взводу отойти к лесу. Защитить этот взвод огнем. После этого отхода, четвертый взвод занял новые позиции, прикроет своим огнем наш отход. Мы продолжали вести интенсивный огонь по гитлеровцам. Это дало возможность командиру четвертого взвода Александру Ивановичу без потерь отвести свой взвод на опушку леса. Теперь создались условия для отхода второго т. е. нашего взвода. Мы отошли от дома, где мы ночевали, спустились с бугра и побежали в указанном нам направлении. Вскоре мы тоже достигли леса. Путь нам преградила небольшая речка. Не раздумывая, я вслед за бойцами себе подобными бросился к речке в сапогах. Она была неглубокая. Когда я оказался на противоположной стороне, то обратил внимание, что некоторые бойцы поступали по другому. Сложившиеся обстоятельства позволили им поступить иначе. Одна группа партизан на том берегу реки разувалась, моментально складывала портянки в сапоги переходила реку, держа в одной руке оружие, во второй — обувь. Другая группа, перейдя речку, обувалась. На эту операцию разувание — обувание уходило две-три минуты. Эти две-три минуты для них не существовало боя. Но зато они имели сухие ноги. Это был для меня хороший урок. Мы отошли вглубь леса и находились в нескольких километрах от деревни Авинища. Здесь мы встретились с жителями деревни. Они сказали, что все жители деревни живы и здоровы. В лесу мы дождались утра. Отряд двинулся на свою базу, в деревню Верятино. Несколько человек остались для того, чтобы найти тело Дениса Федорова. Партизаны видели, как во время артиллерийского обстрела возле бегущего связного штаба отряда Федорова рядом взорвался снаряд. В том бою вторая Калининская партизанская бригада потеряла шесть человек.　

Так бесславно мы вернулись в свою деревню Верятино. В будущем командование бригады отказалось от выхода на подобные задания большими силами. Группа, возвратившаяся для похорон Федорова, рассказывала, что снаряд разорвался в трех метрах от Дениса. Он был изрещечен осколками. Цевье его винтовки перебито. Рядом с телом Дениса было еще три воронки от снаряда. Корректировщик имел возможность корректировать огонь даже по одиноко бегущему человеку. Корректировщик понял роль безбоязно бегущего человека. Нашего Дениса Федорова похоронили на северной окраине деревни Авинище Невельского района. С каждого отряда были выделены люди для захоронения своих товарищей. К счастью фашистам не попались на глаза убитые.