Война глазами мальчишки

Я — БОЕЦ-ПАРТИЗАН ОТРЯДА «ЗА СВОБОДУ» ВТОРОЙ КАЛИНИНСКОЙ ПАРТИЗАНСКОЙ БРИГАДЫ

С июня 1943 года партизаны отряда «За свободу» после длительного перерыва стали вновь посещать мою деревню Байкино. На это были две причины. Во-первых, через нашу деревню лежал путь от постоянной базы партизан отряда «За свободу», деревни Верятино Россоновского района Витебской области в район постоянных боевых действий железнодорожный участок Идрица — Пустошка. Во-вторых, из нашей деревни в отряде пребывали, вернее служили, много бывших ее жителей. В это тревожное время каждому хотелось быть ближе к родным. Бояться о доносах теперь было не нужно. Фашисты в «медвежий угол» малыми силами боялись показываться, а больших сил у врага не было. Засада в деревне Зекры была редким исключением лета 1943 года и она вызвала крайнее удивление. Теперь наша деревня прочно вошла в партизанский край. Разгром немецко-полицейского гарнизона в селении Сутоки сильно изменил ситуацию в нашем крае. Был уничтожен форпост гитлеровцев на партизанских тропах. Партизанам это сильно облегчило их работу по продвижению к железной и шоссейной дорогам. Разгром гарнизона Сутоки сильно нарушил агентурную работу фашистов. Теперь от нашей деревни было около тридцати километров до ближайшего вражеского гарнизона.　

Особенно часто у нас в деревне бывали партизаны из бывшего взвода Богданова. После его ухода командиром отряда в другую бригаду, его обязанности были возложены на бывшего командира отделения этого же взвода Кондратьева Павла Алексеевича. Узнали в деревне другого командира отделения Трофимова Ивана Дмитриевича, а также состав его отделения. Партизанское подразделение отдыхало в д. Байкино идя на задания или возвращаясь из него.　

Ну уж больше других знали партизан этого взвода мы, мальчишки. Леша Шемелев, Шура Дядин и я. Время нахождения в нашей деревне партизан мы проводили вместе с ними. В один из приходов в нашу деревню я видел стоявший на партизанской телеге пулемет «Максим». Это тот самый пулемет, который мы вместе с Сашей Поздняковым взяли в овраге, возле деревни Байкино и Поздняков понес его в Гречухи, чтобы отдать его в партизанский отряд. То, что этот пулемет, который я увидел, стоящий на партизанской телеге, и есть наш, я убедился в этом, когда увидел самодельные пробки спускающего патрубка воды из кожуха пулемета и самодельные крышки от масленок, вмонтированных в рукоятки спускового механизма. Да, это был мой старый знакомый! Я погладил его по кожуху. Но пулемет стал каким-то официальным и равнодушным. Официальнее, как мне показалось, стал и Саша Поздняков. Но это мне не мешало завести дружбу с ребятами из взвода, некоторые из них по возрасту ко мне были даже ближе. Вот, например, Федотов Денис. Тот был такой, что совсем, кажется, был готов, вместо винтовки СВТ, владельцем которой он был, согласен отложить　ее и пойти играть в войну с самодельной винтовкой. Конечно, в дальнейшем я понял, что простота Дениса имела свои границы. При товарищеских отношениях с партизанами взвода не трудно было высказать свое желание пойти к ним на войну. Некоторые бойцы обещали переговорить с командиром взвода Кондратьевым Павлом Алексеевичем. Мы не верили в то, что такой разговор состоится. Но он состоялся. Сказал свое слово за принятие нас в отряд и Саша Поздняков. Особенно ратовали за нас Денис Федотов и Ваня Морозов, пулеметчик взвода, почти наш одногодник. В то же время, старшие по возрасту партизаны советовали нам не спешить с уходом в партизаны. Но поскольку во взводе молодых партизан было большинство, то за ними и оказалась сила. Однако, на первых порах разговоров об отряде мы слабо верили в возможность вступления в отряд.　

Не верили мы и в то, что командир взвода Кондратьев согласится о нас говорить с командиром отряда Ивановым. Теперь вместо Мартынова стал командиром отряда Иванов. Все это мы знали. А Иванов для нас был человек новый, незнакомый. И для Кондратьева этот человек — новый. Нет, не захочет с ним разговаривать Кондратьев. Словом, мы слабо верили в успех своего дела. А разговор о нашем уходе в партизанский отряд поддерживали многие. Однако события, которые развернулись через неделю, перевернули нашу жизнь. Этого никто из нас не ожидал. Однажды возвращался из боевого задания взвод Кондратьева; как обычно они остановились в нашей деревне Байкино отдыхать. Хозяевам сказали, что отдохнут пару часов и ночевать в деревне не будут, а пойдут в отряд. Среди партизан мы заметили несколько человек незнакомых. В это время, как и всегда, мы, ребята, были вместе. Нас подозвал к себе Кондратьев. К нему мы шли как на обычную просьбу, не надеясь, конечно, на главную беседу. Никто не думал, что ему кто-нибудь доложил о нашем желании пойти в партизаны. Когда же мы подошли к нему, он сразу спросил: «Вы хотите пойти к нам в партизаны?» Мы, грезившие мыслью о партизанах, в этот момент как раз и не думали об этом. Вопрос Кондратьева захватил всех нас врасплох. Но все же, хотя и без энтузиазма, мы одновременно ответили: «— Хотим!». «— Тогда садитесь ко мне ближе и поговорим о деле. Я хочу, — продолжал Кондратьев, — поговорить с вами всерьез. Первый вопрос: говорили ли вы о своем желании своим матерям и как они смотрят на ваше　желание уйти в партизанский отряд? Ведь вы уходите не в гости!». Узнав от нас, что мы разговаривали со своими матерями, имеем предварительное согласие, Кондратьев нам сказал, чтобы мы шли по своим домам и были там неотлучно. Скоро он с товарищами по службе придет к нам домой. Мы повиновались.　

И вот наступил решающий момент. Я сижу дома. Мать предупредил в общих чертах. В окно вижу: к нам в дом идут несколько партизан во главе с Кондратьевым. Только теперь мысль о моем вступлении прошла через мое сознание и сердце. Меня охватило волнение. Вот сейчас будет решена моя судьба. И я начну жить как партизан! Кондратьев заходит в наш дом, здоровается, здороваются и другие партизаны. Среди них был командир отделения Трофимов Иван Дмитриевич. Мать отвечает на их приветствие. Она здоровается с партизанами, как со старыми знакомыми. Для начала обменялись общими словами. Кондратьев приступил сразу к делу. Он сказал: — Екатерина Сергеевна! Мы, группа партизан, возвращаемся из задания. Мы выполняли свои дела. Нам стало известно, что на днях фашисты, целый отряд, прибудет в вашу деревню. Будут забирать подростков для отправки их в Германию. Ваш сын как раз подойдет им. Мы предлагаем Вам направить Вашего сына к нам в отряд. — Да, какой же он воин? — запричитала мать, — да он же ребенок, довоевались. Уже взрослые не хотят воевать, до мальчишек добрались. — И вся речь моей матери дальше пошла в таком же духе. Выслушав спокойно упреки моей матери, наполненные гневом и возмущением, Кондратьев спокойно продолжал:　

— Мы зашли к Вам, чтобы сообщить Вам о надвигающейся опасности. Мы же не забираем Вашего сына в партизанский отряд насильно. Это Ваше дело выбирать, куда ему идти. Выбирайте, только сделать это надо сейчас. Итак, куда пойдет Ваш сын? К фашистам или к нам, в партизаны? Все теперь зависит от Вас. Сам Ваш сын дал согласие пойти к нам. Теперь, когда эмоции прошли, она сильно задумалась. Видимо, в эти минуты перед ней прошла вся жизнь. Перед се глазами проплыла смерть ее близких в деревне Дуброво, что произошла в начале этого года.　

И тогда моя мать распрямилась и сказала твердо — …пусть идет с Вами! И не пойдет он служить убийцам своего дедушки и бабушки, тети! Кондратьев сказал: — «Самое разумное решение!» Разговор продолжался в тоне согласия. Теперь уже мать убеждала Кондратьева в преимуществе службы в партизанах, о рабской жизни в гитлеровской Германии. Причем, моя мать, так красочно описывала ту другую жизнь, словно только что отведала их «прелести». Вскоре Кондратьев и Трофимов пошли для разговора с матерью Леши Щемелева, Ольгой Степановной. Думаю, что там разговор был очень похож на тот, который я слышал в нашем доме. Мне же мать собрала одежду для службы в партизанском отряде. Она перестала плакать и по деловому со мной обсуждала, что мне с собой взять. Единственное, что я сказал, так это ложку, чтобы тут же ее засунуть за голенище сапога. Предварительно мы с матерью решили в партизанский отряд идти непременно в сапогах тети Любы, погибшей от рук фашистских убийц. Меня уговаривала взять зимнюю шапку, в которой я ходил перед войной в школу. Она была похожа немного на кубанку. Одел я новую фуфайку. Пригодилась кожаная сумка лесника, подаренная дядей Демой. Пока сегодня она пригодилась для пищи. Меня заставила мать одеть теплое белье. Впоследствии я сильно пожалел о том, что во всем слушался. Ведь не в ночное время я собрался. Сюда, собираясь в партизаны, всего не припасешься. Позже я узнал, что нужно было все. Время менялось, менялась и погода. Менялся образ жизни. Вскоре вернулся от Щемелевых Кондратьев. Он сказал, что там повторилось то, что было в этом доме и скоро мать придет к нам с Лешой. Разговаривая с Кондратьевым о моей дальнейшей жизни, мать постепенно готовила обед и было что-то похожее на проводы новобранца в армию в былые годы. Благо, что в это время пища в нашей деревне была в изобилии. Был во время посажен огород, водились птица, овцы, свиньи. Так, что готовить прощальный обед тогда было с чего. Тем не менее в наш дом собрались партизаны, пришла моя тетя, потом другая, т. е. пришли сестры моего отца тетя Маня и тетя Нюша, и тетя Прасковья. Как водится на Руси, проводили меня защищать Родину. Правда, без выпивки, но с пожеланиями служить как следует. Прощанье было короткое. Вскоре все вышли во двор. Стали готовиться к походу. Я обратил внимание на то, что никто из партизан не закурил. Видимо, образ их жизни не благоприятствовал этому.　

Итак, мы тронулись в путь. Моя мать провожала взвод партизан до деревни Ярыжино. Там готовила к отправке в партизаны мать Шуры Дядина. Туда направился раньше нас Трофимов. В партизаны я шел со своей винтовкой. Правда, она была ржавая, что вызывало у меня чувство огорчения. Но меня успокаивали партизаны: в отряде почистишь, время у тебя будет предостаточно. И все же я досадовал, что имел много оружия, было всякое, а как самому пришлось идти, так себе оставил самое плохое. Я задумался о том, что случилось сегодня. Действительно, до последнего дня я не верил в реальность того, что меня возьмут в отряд. Не говоря уже о том, что об этом не могло быть и речи несколько месяцев тому назад. Мне припомнились слова Кондратьева, сказанные им в нашем доме: «Время сейчас тревожное. Мы не знаем, как повернет дело через несколько дней. По всему видно, что ваш край, хотя он и медвежий, но фашисты его не оставят в покое. Разрушат его дотла. Еще неизвестно, как тут пройдет фронт на Запад».　

Когда мы пришли в деревню Ярыжино, то увидели спокойно собиравшегося Сашу Дядина. Словно, для него было обычное дело. По лицу матери его было понятно, что у них был такой этап сборов, когда одной стороной предлагается взять ту, или иную вещь, а с другой отвергается. Слава богу, что это прошло для меня час назад. И тут было краткое застолье. Прощанье в Ярыжине было несколько сокращено. Дело в том, что Кондратьев хотел попасть в отряд еще засветло. Он поблагодарил за воспитание своих сыновей Ирину Михайловну, Ольгу Степановну и Екатерину Сергеевну. На этом мы распрощались с жильцами деревни Ярыжино, со своими матерьми, и мы отправились в поход.　

В начале похода я чувствовал себя хорошо. Но так как раньше пешком далеко от деревни своей не отходил и навыков дальней ходьбы у меня никогда не было, то вскоре я себя почувствовал неважно. День был безоблачный. Июльская жара обычная. Одет, я по совету матери, был намерено тепло. Все это сделало мой поход каторгой. Через два часа ходьбы, я почуствовал себя вроде бы усохшим. Мне казалось, что я стал ниже ростом. Я то и дело подходил к товарищам для того, чтобы удостовериться, действительно ли я стал короче. К своему удивлению я обнаруживал, что я оставался прежним. Мы проходили Чайки и то место, где был разгромлен и уничтожен Чайкинский гарнизон. Сейчас ничто не напоминало о прежних баталиях. По пути мы часто проходили мимо групп женщин, которые жали рожь. Урожай, видимо, был не плохой. Пожилые партизаны вздыхали, когда смотрели на хлеб. Женщины жали рожь серпами и складывали снопы в стоянки. Когда мы проходили мимо них, женщины прекращали работу и молча смотрели на нас. Я же это внимание принимал на себя. Будто они смотрят и удивляются тому, что какой, мол, молодой, а уже с винтовкой. В действительности не один я был молодым. Большинство из идущих партизан были такими. На самом деле, они думали о том, придется ли им есть тот хлеб который убирали? Слишком время тяжелое было, а еще труднее приближается. А между тем наш небольшой отряд все шел. Вот и солнце село. Постепенно наступили сумерки, а мы все время шли. Я едва передвигался. К моему удивлению, не один из партизан не проявлял ропота. Мне казалось тогда что все это у них показное. В действительности, для них это было так привычно, что и никто и не думал, что могло быть иначе. Уже было совсем темно, когда заговорили о еде. Начали говорить о приближавшейся деревне. Я подумал, что это она теперь станет моим вторым домом.　

Мы вошли в деревню, расположенную на плоскогорье. Оглядеть ее всю в темноте, я не мог, но понял, что по размерам она немного больше моей родной деревни Байкино. Кто-то в темноте еще раз уточнил, что мы пришли в деревню Верятино. Потом мне партизаны вполголоса комментировали по мере продвижения нас по деревне. Мне показывали партизанские службы, помещения. Вот миновали пост. Часовой спросил у нас пропуск. Но вместо пропуска, командир отделения, узнав по голосу спрашивающего, назвал себя и объяснил, что возвращаемся из задания. В отряде отсутствовали неделю и не знаем пропуска. Он объяснил, что вместе с ним находится командир взвода Кондратьев. Часовой, несмотря на то, что узнал Трофимова и Кондратьева, предложил всем оставаться на месте, а Кондратьеву велел одному подойти. После того, как часовой удостоверился в том, что действительно прибыли свои, нам было велено проходить. Вскоре мы проходили мимо дома, в котором размещался штаб отряда. Он был на небольшом расстоянии от дороги. Здесь тоже стоял часовой, но этот нас не окликнул. Против штаба стоял опрятный небольшой домик. Мне объяснили, что здесь размешается наш госпиталь. Сейчас там нет раненых. Через несколько домов мы повернули в калитку дома. Теперь мы оказались у небольшого палисадника. Как и везде, в нашем доме, не горел свет. Партизаны разговаривал и между собой вполголоса. Нас встретила бабушка, ласково поздоровалась. Я понял, что нас встречала хозяйка дома. Уже по дороге в дом кто-то из командиров сообщил хозяйке, что с нами пришли три новых товарища и они будут ужинать со всеми. Хозяйка доброжелательно сказала, что она заждалась нас с задания, и очень рада, что все вернулись. Она осведомилась у командира, все ли здоровы, нет ли раненых. Получив успокаивающий ответ, она сказала, что ужин ждет нас. Она сказала, что выполнила их заказ и сготовила ужин и на вновь прибывших. «Ага, о нас, значит, уже знали, хозяйку осведомили, уходя из отряда», — подумал я. Мы с Шурой Дядиным расквартированы были в доме, где располагался командир взвода Кондратьев. Леша Шемелев расквартирован был в доме, где находилось другое отделение. Там же мы и питались с сегодняшнего ужина. Мне повезло. Я оказался именно в том отделении, где у меня было больше друзей. Здесь были Денис Федотов, Иван Морозов. Здесь был даже Саша Поздняков. Правда, с ним у меня сложились такие отношения, которые не называются приятельскими. Видимо, он сразу решил не допускать панибратства. Он считал, что его нескрываемая дружба отразится на его авторитете. Он пулеметчик отделения. А эта категория превелигированных партизан. Как бы там ни было, но у нас не сложилось приятельских отношений с Поздняковым. По всей вероятности, сказывался наш возраст. А в этом возрасте разница в три года — дело великое. Но вначале я расскажу об ужине. В первый ужин ложка, захваченная из дому была мною использована. Ужин был праздничный, благодаря стараниям нашей хозяйки. Даже, я бы сказал не каждый ужин у матери в обычный день был такой. Я удивился обилию мяса. Это уже не зависело от гостеприимства хозяйки. Тут постарались товарищи. Не обошлось без помощи старшины отряда. На второе блюдо была картошка с большим куском мяса и с подливой, надо сказать отличной. Кончился ужин хорошей кружкой молока. В партизанском крае коровы были сохранены у всех хозяев. После ужина мы всем отделением пошли ночевать в сарай (по белоруски — пуня). Спали на сене. Лучшего отдыха и желать было нельзя. На второй день мы завтракали опять вместе. Познакомились с семьей хозяйки. С ней жила дочь с мальчиком, лет восьми. Дочь во время войны с фашистами, приехала из города Витебска. Мальчик был хороший, вежливый и бойкий. Он громко для всех объявил, что его зовут Витей, а его фамилия Вечерский. И еще раз в заключение он заявил, что он — Витя Вечерский. После завтрака на второй день мы, новенькие, в сопровождении командира взвода Кондратьева пошли в штаб отряда для знакомства с командиром отряда. И вот мы подходим к дому, где размещается штаб отряда. Это был обычный дом, или хата, по белорусски. Это типичное строение, состоит из единственной, просторной комнаты. Одна четверть этой комнаты занимает не менее просторная печь. Дом имел сени. Тоже просторное помещение, несколько уступающее жилой комнате. В летнее время сени служат местом отдыха. Мы вошли в комнату. За столом, стоящим почти в центре комнаты, сидел человек, худощавый, крупный, видимо, высокий, с продолговатым лицом. Он внимательно смотрел на нас, когда мы входили в штаб. Нам разрешили присесть. Мы поздоровались и сели на скамью. Кондратьев доложил командиру о нас. В конце рассказа о нас, он добавил, к моему неудовольствию, что при расставании больше всех плакала о сыне мать Вавилова. При этом Кондратьев кивком головы показал на меня. Командир отряда переспросил мою фамилию. У меня забилось сердце. Мне казалось, что сейчас командир выскажет сомнение в целесообразности зачисления именно меня в отряд. Во всяком случае, казалось мне, выскажет мне свои упреки, до чего, мол, дожился Вавилов, что о нем плакала мать больше всех. Словом, я стушевался. Командир помолчал несколько минут и, к моему удовольствию, начал говорить, обращаясь к нам, новичкам. К счастью, он не стал заострять внимание на то, о ком плакала больше мать. Он стал характеризовать нашу будущую жизнь. Говорил о будущих боях с фашистами, которые могут начаться в любой час, о трудностях, ожидающих нас впереди. В конце беседы командир спросил нас всех сразу: — «Как вы поступите, если я прикажу кому-нибудь из вас поползти одному на железнодорожное полотно и заминировать его?». На этот вопрос первым тотчас ответил Шура Лядин. Он сказал: — «Если поползешь ты, то поползу и я!» Этот ответ покоробил меня и я сжался от досады. Меня удивило обращение Дядина к командиру на «ты». У меня пронеслось в памяти обращение в школе к учителю. И поэтому такое обращение резануло мне ухо. Тем более за Дядиным подобного не водилось. Возможно, он это сделал исходя из ложного понимания своей значимости. Но Степан Логинович не обратил внимания на форму обращения к нему. Видимо, он не хотел ставить Дядина в неловкое положение. В конце концов, отряд — это не школа. Потом сам, мол, присмотрится к форме обращения к командирам. Командир повторил свои вопрос, немного конкретизировал его. Он спросил: «А как ты поступишь, — теперь уже обращаясь конкретно к Дядину, когда я сам не поползу на полотно, а прикажу тебе ползти туда одному?».　

Дядин выбрал компромиссный ответ. Он ответил: «Ну, если надо и ты прикажешь, то поползу». Командир одобрительно отнесся к такому ответу. В конце беседы командир отряда «За свободу» Второй Калининской бригады Иванов Степан Логинович сказал: «Я принимаю вас бойцами партизанами отряда «За свободу» во второй взвод, которым командует Кондратьев Павел Павлович. Будьте достойными партизанами».　

Беседа закончилась. Мы встали, попрощались, как умели и вышли. По прибытии на квартиру мы были устроены официально там, где нас приняли первый вечер. После возвращения нас от командира отряда, мы не знали, что нам делать. Каждый из партизан занимался своим делом. Некоторые вообще ничем не занимались. И нам это было совсем непонятно. Непонятно потому, что эти люди рады тому, что находятся в отряде, в безопасности. Они этого отдыха заслужили за неделю, которую они провели перед тем, как нас привели в отряд. Да, нам было непонятно, как это можно просто отдыхать. Я даже в то время думать об этом не умел. Мне показался этот день самым скучным. Попав в новые условия, трудно было найти дела. Занятий, которые бы интересовали меня, не было. Боев и тревог тоже. Люди, знавшие и бои и тревоги, наслаждались спокойствием. Мне же казалось это не партизанское занятие. Просто времяпрепровождение. А для настоящих партизан наступила пора передышки. Все знали, что такие передышки в партизанской жизни бывают редкими и нужно пользоваться ими. Для меня же эти передышки становились невмоготу. Я тяготился этим. Боевых событий не было, а маленькие мальчишечьи милости в боевом отряде не существовали. Все время я мечтал о том, что пойду в партизанский отряд. А вот пришел в отряд, а тут делать нечего. Страшная тоска овладела мною. Мне казалось, что партизаны будут так вечно отдыхать, а война пройдет мимо их. И им только скажут, что война окончена. Теперь я стал думать о том, что, пойдя в этот отряд, я свалял дурака. Ведь можно было воевать, находясь дома. Можно было делать засады на фашистов в одиночку. Натягивать, например, проволоку, ловить разъезжавших в одиночку немецких мотоциклистов. Наносить им смертельные раны путем всевозможных ловушек. Какая-то тоска овладела мною. Тогда я еще не понимал, что тосковал о матери, брате, тосковал по дому, по детству, по всему тому, что составляло мою жизнь. Я еще желал играть в войну, а не воевать. Я стал подумывать об уходе из отряда. Помаленьку стал агитировать своих друзей уговаривать командира взвода Кондратьева, чтобы тот упросил командира отряда отпустить нас домой. Для вида, они соглашались со мной, что делать там в отряде нечего, но на деле они никак не думали действовать. Я же требовал действий настойчиво. К счастью, мои идеи не нашли живого соучастия у моих товарищей. Видимо, они меньше скучали о доме. Да и мне если бы кто-то сказал, что я скучаю о родных, о доме, я бы тогда крепко обиделся. Теперь то я понимаю, что так это тогда и было.　

Но помаленьку партизанские дни начали занимать наши души и сердца, и разум. На третий день нашего пребывания в отряде нам было приказано по отделениям выйти на окраину деревни на практические занятия. Отряд собрался в лесной заросли, возле деревни. Было построение, которое заняло несколько минут. Нам, построенным, было объявлено о практическом боевом занятии. Предложено было разойтись и занять удобные места для наблюдения. На полегоне была смонтирована секция железнодорожного полотна, длиной в 12 метров. На полотне были уложены шпалы, к ним костылями прикреплены рельсы. Выглядела эта секция, как настоящая железная дорога. Учителем на этом занятии был сам командир отряда. Начал он с того, что всем сказал подойти к нему ближе. Потом из сумки вытащил 200-граммовую толовую шашку. Потом показал и рассказал, что это детонатор. Во втулку вмонтирован отрезок бикфордова шнура. Бикфордов шнур горит со скоростью 1 сантиметр в секунду. На другой конец бикфордова шнура одет отрезок от стропы парашюта. Этот шнур горит один сантиметр в минуту. Это позволяет партизану не спешить, а все делать как следует. После этого командир отряда показал сам, как надо подползать к железнодорожному полотну, как прикреплять толовую шашку к рельсу. Ставить надо шашку с той стороны, куда будет убегать партизан. Это необходимо делать для того, чтобы осколки от поврежденного рельса не поразили минера. После этого Степан Логинович сказал, что он сейчас на наших глазах подожгет шнур от парашюта. Когда он будет покидать полотно железной дороги, то все одновременно с ним должны покинуть это место и удалиться на сто метров. А там залечь и ждать взрыва. После того, как командир отряда покинул иммитированное железнодорожное полотно и мы, отбежав сто метров, залегли, пришлось ждать несколько минут. Но вот прозвучал взрыв, и мы но приказу Степана Логиновича приблизились к месту взрыва. На месте взрыва мы увидели поврежденный рельс. Он имел отверстие в центре. Кроме того, была трещина. Рельс был выведен из строя. Практическое боевое занятие окончилось. Для нас, новичков, оно немало значило. Видимо, таких как мы, было в отряде много. После похода в северные районы области отряд обновился.　

На следующий день поступил новый приказ: нашему отделению необходимо идти в деревню Клиновое, что на восток от деревни Верятино в десяти километрах, и в течение недели провести обмолот, убранной местным населением ржи. Партизаны, находящиеся в нашем отряде, передали урожай, собранный на поле их родителей, погибших в феврале 1943 года от рук фашистов. Теперь нам предстояло смолотить убранную и свезенную на гумно рожь. Все партизаны нашего отделения, кроме нас, новичков, этот приказ восприняли с ликованием. Мы же такое решение восприняли с презрением. Среди довольных приказу был Ерохин Сергей, отец моего одноклассника по Малаховской семилетней школе. Жизнь же для меня в это время показалась сущей бессмыслицей, как она показалась Тому Сойеру, когда он увидел длинный забор, к покраске которого его принудили. Положение усугублялось тем, что это был приказ командира отряда. Не просится же сейчас домой, в то время, когда пришлось выполнять первое, хотя и не боевое, задание. Другого выхода не было, как выполнять приказ, несмотря на разное понимание этого приказа. Леша Щемелев остался со своим отделением в Верятино. Командир отделения решил облегчить мое горе: он разрешил мне вместо винтовки, на задание взять немецкий автомат с несколькими патронами. Это, конечно, подняло у меня настроение. Об этом я и мечтать не мог. Теперь я с интересом стал готовиться к выполнению задания. Оно стало для меня боевым. В то время, когда мы пребывали на обмолоте ржи, другие партизаны рыли ямы для хранения хлеба, готовили к зиме землянки. На второй день мы направились на выполнение задания. Наш путь проходил через деревню, где размещался отряд Фоменко Второй Калининской бригады. Мы остановились в деревне, чтобы немного отдохнуть. Вскоре у наших партизан нашлись старые знакомые. Подошел ко мне мальчишка, партизан этого отряда. В этом отряде он служил давно. Но у него не было такого автомата. Об этом он с огорчением поведал мне. Я бдительно следил за мальчишкой-партизаном и за его действиями. Главная же моя задача состояла в том, чтобы он не обнаружил мои мизерные запасы патронов. Я с облегчением воспринял приказ Трофимова продолжить свое движение. Вскоре мы прибыли к месту обмолота. Здесь был продуман наш быт, в том числе и питание. В тот день была проведена подготовительная работа. Обмолот начался на следующий день. Рожь решили молотить на открытом воздухе. Для этого каждый из нас подготовил для себя рабочее место. Это место состояло в том, что на деревянные козлы ложилась одна из половин дверей сарая. Каждый брал сноп ржи в руки и со всей силы бил колосьями о дверь, расположенную с уклоном. От ударов зерно ручьями сыпалось по доскам на землю. Колосья были сухие и молотьба шла споро. Потом каждый сноп обрабатывали палкой. Несколько человек из нас обеспечивали работающих снопами. Вот такую работу мы проводили весь день с перерывом на обед. Работали до наступления темноты. Никто нами не командовал. Все понимали, что это надо. К концу рабочего дня обмолоченное зерно сгребали в одну кучу и Ерохин Сергей, как наиболее опытный из нас приступал к веянию. Для этого он набирал в савок зерно и отбрасывал от себя с разворотом. Тяжелые зерна падали на землю, а легкая пыль и мякина уносилась ветром. Зерно становилось чистым. После работы ужин и сон. Мы сами охраняли себя ночью. Караульная служба неслась по всем правилам военного времени. Так я постепенно постигал службу в партизанском отряде. Постепенно я втянулся в работу. Стал меньше тосковать. Теперь уже я понял, что недовольство службой в отряде　исходило от изменения образа жизни, от неудовлетворения. Через неделю, когда задание командира отряда было выполнено, необходимо, было доложить об этом. Командир отделения Трофимов приказал мне пойти в отряд и доложить командиру отряда о выполнении задания по обмолоту хлеба. Мне Трофимов объяснил, как это надо докладывать, заменил мне немецкий автомат на карабин, и я отправился в Верятино. Прийдя в деревню, где мы располагались на постоянном жительстве, я сразу же направился в штаб к командиру. Мне было приятно, что отделение окончило работу. И с хорошим результатом. Семь возов добротного зерна вывезли хозяйственники из тока, где мы молотили.　

В штабе я нашел командира отряда Иванова Степана Логиновича. В своем докладе я сказал главное: задание выполнено. Что делать отделению? Мне казалось, что я выполнил поручение. После моего доклада, который внимательно слушал командир, Иванов поблагодарил за труд, сказал о форме доклада замечания. Дальше не повел разговор о том, как надо докладывать, и попросил меня занять место за столом, за которым сидел только что он, а сам стал на мое место. При этом он попросил у меня карабин. Степан Логинович сказал, что сейчас представим, что командиром отряда будет Вавилов, а бойцом-партизаном — Иванов. Вначале он показал, как только что докладывал я. И если моя речь была в какой-то мере допустима, то мое поведение, стойка, шатание карабином вместе с интонацией доклада даже мне не понравилась. Командир точно копировал мой доклад и мою стойку. Оказывается, что я то удалял от себя винтовку то приближал, переминался с одной ноги на другую. Жестикулировал свободной рукой. Он не стыдил меня и не ругал. Иванов просто доложил мне о выполнении доклада. При этом это у него получилось так естественно и легко, что казалось, что иначе и быть не могло. Это я запомнил на всю жизнь. После этого он посоветовал зайти к моей хозяйке на квартиру, покушать и возвращаться в отделение. Теперь уже вместе с отделением я возвратился в отряд. Усталый, но довольный я возвращался в отряд.　

За время нашего отсутствия в отряде произошло событие. В наш отряд пришла дочь Яночкина Александра, бывшего начальника полиции Лопатовского бывшего сельсовета, а ныне Лопатовской волости. Того Яночкина, которого фашисты за его ревностную службу повысили до должности начальника Пустошкинской железнодорожной полиции.