Война глазами мальчишки

НАЧАЛО ВОЙНЫ

Весть о начале войны в нашу деревню пришла не так, как можно видеть в кино или читать в книгах о начале войны. В деревне Байкино Идрицкого района Калининской области никто не знал о начале войны до обеда 22-го июня 1941 года. Все взрослое население было на работе. Мы, мальчишки, занимались своим обычным делом возили навоз на поля. Радиосети в нашей деревне не было. О радиоприемнике, говорить нечего. Не мудрено, что в деревне о войне узнали во второй половине дня, когда пришла почтальонша. Она сообщила, что звонили из райцентра Идрицы и сказали, что началась война. Утром 22-го июня Германия напала на нашу страну. Весть постепенно стала известна всем. Мы, мальчишки, о войне узнали же по прибытии в деревню почтальонши. Пользуясь отсутствием указаний от взрослых и в связи с окончанием вывоза навоза на участок, мы раньше на несколько часов закончили работу. Никто не знал, нужно ли работать в день начала войны. Я распряг лошадь дома и, сев на нее верхом, поехал на пастбище. Наше обычное моего — Гороватка. Эта местность находилась в километре от деревни. В мальчишеской голове стоял хаос. Я не знал, как себя вести. Неожиданно для себя я запел песню «Если завтра война…». В эту песню я вложил свою обиду на «друга» Гитлера. Его я изображал, как предателя общего дела. Войну я рассматривал с моральной стороны. Я не мог понять, как мог этот человек нарушить свои слова. К тому времени нас в школе уже подготовили отношение к Гитлеру. Между тем я продолжал петь. Особенно прочувственно я выводил слова о возмездии с нашей стороны. Дело кончилось тем, что я был сброшен лошадью. От этого мое горе увеличилось. И я пошел домой. В пути слезы от обиды на Гитлера и на лошадь немного прошли. Дома не было никого. Это дало мне возможность успокоиться. К вечеру пришли отец и мать с работы и я сообщил им о том, что началась война. Вскоре весть овладела деревней. Пошли разговоры. Печаль овладела крестьянами нашей деревни. На следующий день мы работали по-старому: мальчишки возили навоз из скотного двора на колхозные поля. Только гонок на лошадях с порожними от груза телегами, не было. Они отпали сами по себе. 23 июня пришло подтверждение сообщений о войне. Постепенно народ стал свыкаться со своим трагическим положением.　

24 июня 1941 года перед обедом я вез навоз на поле, расположенное возле деревни Ярыжино. Выло ясное небо. Кругом тишина. Въехав на гору, я невольно окинул глазом пространство. К моему удивлению, на горизонте над деревней Погары, что находится в двух километрах на западе от моей деревни, летел, снижаясь, самолет У-2. В наших местах самолет это диковина. Теперь он делал такие виражи, что по всему стало ясно, что он ищет посадочную площадку. Он сделал крутой разворот над деревней Погары и, снижаясь, полетел над западной частью деревни. Вскоре он скрылся за деревьями и домами деревни. Неопытным глазом я определил, что самолет сделал посадку. Моему удивлению не было конца.　

— Откуда появился самолет? — рассуждал я. Второй день всего, как началась война. Если бы немецкие войска двигались походным маршем в глубь нашей страны, то и тогда они должны были бы в начале занять земли Латвии. В сообщении «Совинформбюро», напечатанном во вчерашних газетах, говорилось об упорном сопротивлении наших войск.　

Разгрузив на поле подводу и, поговорив с женщиной, которая стаскивала навоз с телеги, я поговорил с ней о самолете. Самолет та видела тоже. Она сказала, что самолет вел себя в воздухе очень странно. Она также предположила о его посадке. Приехав в деревню, я принялся рассказывать о самолете. Но его видел не только я. Мы тут же решили: во время обеденного перерыва найти место посадки самолета. Обед в колхозе длился два часа. Этого времени было достаточно, чтобы найти предполагаемый самолет, сделавший посадку. Среди мальчишек, отправившихся искать самолет, который совершил посадку, были Леша Шемелев, Шура Дядин и я. Как мы и предполагали, самолет находился на опушке леса у деревни Погары. Здесь Погары почти смыкались с другой деревней Скураты. Мы робко подошли к толпе. Она окружала таинственную машину, виденную нами только в воздухе. Самолет лежал на земле вверх колесами. Каждый, кто видел приземление, старался рассказать это невиданное событие тому, кто его слушал. Мы были благодарные слушатели. Через несколько минут возле нас было уже много желающих нам рассказать ими увиденное. От многоразовых повторений, мы поняли, что пилот не имел никаких навыков, он заблудился. Бензин кончился. Пилот был рождения из дальних мест, ничего не ведал о переувлажненности здешних почв. Болотистую, низинную лужайку он принял за удобную посадочную площадку. Как только самолет свой груз перенес на шасси, они увязли в болте. Самолет опрокинулся «на спину». При посадке пилот повредил ногу. Выбравшись из кабины, он с тревогой ожидал бегущих к нему людей.　

— Я первый добежал до самолета, — почти кричал один мальчишка, — летчик у меня спросил: — Немцы в деревне есть? А я ему сказал: — Какие немцы? Выдумали, где искать немцев! Это же Калининская область. Она тянется до самой Москвы! Пилот верил с трудом. Ну я ему точно объяснил. Вырисовывалась скверная картина. Значит, есть люди, которые допускают мысль о приходе немцев в наш сельсовет. Пилот повеселел. Он добродушно рассказал о своей неопытности. Он признался, что впервые летел самостоятельно без инструктора. К тому времени мы пришли к месту посадки самолета, пилот ушел в помещение сельсовета. Там был телефон и он мог позвонить в райцентр. В Индрице был аэродром. Мы же, пользуясь отсутствием пилота, рассматривали диковинную для нас, машину. Я впервые видел вблизи самолет. К сожалению, мое знакомство было не из приятных. Винт был согнут при посадке, крылья поломаны. Валялись ошметки. Мы вернулись домой. Через день мы были озадачены событиями. На большой высоте над нашей местностью стали пролетать немецкие самолеты. И несмотря на эту высоту, хорошо были видны на крыльях самолетов кресты. Это явление выводило нас из нормального состояния. Мы, дети, воспитанные при советской власти, никогда не видели, чтобы кресты изображались на казенных предметах. Тут же данное явление вызвало у нас чувство враждебности. Эти штрихи говорили нам о том, что фашистам плевать на то, что мы думаем. Старушки же, видя эти кресты, крестились, возлагая на них добрые предзнаменования. По большаку, проходившему недалеко от деревни Свибло, беспрерывно шли толпы беженцев из Латвии. Люди двигались медленно, неся с собой самое необходимое. Некоторые вещи прикрепили на велосипеды. Я несколько раз ходил на большак и видел эту жуткую картину. Люди шли из Себежа на восток, к Невелю, а дальше на Москву. И вот над этими жалкими потоками беженцев надменно проплывали, и надо думать, улыбались от удовольствия, наши враги. От всего виденного сжималось мальчишечье сердце. Было горько и обидно за те фильмы, которые мы видели несколько недель назад. В их правдивости никогда и ни у кого не могло возникнуть сомнений. Фильмы были святы для нас. Их мы воспринимали, как саму жизнь.　

Каждый день приносил новые события, непохожие на другие. Через нашу деревню все чаще стали проходить небольшие группы красноармейцев. Они говорили, что были в окружении. Теперь выйдя из него, идут в глубокий тыл. В деревню Лопатово прибыла воинская часть. При помощи местного населения она начала возводить противотанковый ров. Но, видимо, у военных подразделений в первые дни не было указаний, как создавать этот противотанковый ров. Его рыли как огромную канаву. И уже проделали большую работу. Потом срезали один берег канавы, превратив его в откос Второй же выступал под прямым углом. Теперь мы уже не удивлялись тому, что около десятка самолетов-кукурузников летели рано утром на запад. Все понимали — это спешная помощь, будь то боевая или санитарная. А группы красноармейцев все шли. Они рассказывали о событиях на фронте.　

Трудно мне, пятикласснику, поверить, зная географию нашей страны, что эти люди идут с фронта. По моим соображениям, нашу местность отделяло огромное расстояние. Да и газеты этому подтверждение. Через несколько дней произошел загадочный случай, объяснению которого мы никак не могли дать. Никто нам в этом не мог помочь По большаку через деревню Лопатово к идущему в город Невель, средь бела дня, мимо роющегося противотанкового рва, ехал немецкий солдат, как ни в чем ни бывало, в форме по всем правилам. Ехал он не спеша. Видимо, воинская часть, работающая на сооружении противотанкового рва была предупреждена, мотоциклиста расстреляли на ходу. В то время фронт, по моим расчетам, которые я делал по сводкам «Совинформбюро», был приблизительно в четырехстах километрах. Тяжело было сознавать, что нас обманывают сознательно, зная, что это — неправда. И все же, я надеялся, что подойдут наши войска, враг будет разбит и выдворен из нашей страны. Хотя дальнейшие события ставили под сомнение мои планы.　

Мой отец был направлен в Идрицу для вывоза со складов военного гарнизона имущества. Там тоже не верили в серьезность событий. Он приезжал домой раз в неделю на короткое время и только качал головой. Говорить нам он не мог.　

В нашей деревне началось растаскивание колхозного имущества. Телега, на которой я вывозил навоз и стояла возле дома, куда-то исчезла. Каждый двор что-то имел. Я застал на колхозном дворе сани-розвальни. Взял я непригодный для работы плуг. Власти в колхозе не стало. Она перестала существовать. И это спустя две недели после начала войны. Наступила путаница, неразбериха в жизни и в умах людей. Начались поиски мест, где можно было вырыть окопы. Соседи в тайне копали для своей семьи убежище. Но никто не знал, как их копать, как оборудовать. Помню, как под руководством моего дяди Демы мы соорудили окоп. В лесу мы выкопали котлован, глубиной в полметра. Этот котлован завершили надстройкой, напоминавшей шалаш. Потом, строя окопы и укрытия, мы их совершенствовали, исходя из здравого смысла. К этому времени мой отец был призван в армию. Как оказалось потом, когда он пришел в Идрицу, там были немцы. Его и подобных ему, фашисты взяли в качестве военнопленных. И дальше события развивались по отработанным путям. Его направили в лагерь военнопленных в Восточную Пруссию　

Однажды вечером, когда зашло солнце, через нашу деревню прошло большое воинское подразделение. Вполне возможно, что это прошел полк. Солдаты шли тихо, но лица были веселые. Казалось, что они радуются предстоящему сражению. А то, что оно произойдет завтра, они не сомневались. Но, видя такую картину, я не мог согласиться с той мыслью, что к нам придет фронт. Пушки, которые тянули лошади и прочее военное имущество, радовали мой глаз и я продолжал надеяться, что произойдет чудо. Враг повернет от нашей деревни назад, в Германию. Но чуда не произошло. На второй день наступило хорошее утро. Мы позавтракали. Ничто не предвещало неприятностей. «А может быть, немцы одумались? И все будет хорошо?». Солнце поднималось все выше. Но именно в эту минуту иллюзий раздался несильный взрыв. За ним последовали другие. Мы стали прислушиваться. Взрывы проходили между деревнями Свиблом и Байкино. Стало ясно, что идет обстрел наших войск со стороны немцев.　

Иногда мы слышали взрывы далеко на западе. Это рвались наши снаряды. Эго мы узнали от людей, бывавших на войне. Сражение нарастало. Мы быстро освоили эту несложную науку, и уже могли сами комментировать каждый взрыв. Стало ясно, что сражаются те, военные, которые проходили вчера через деревню. Так длилось около двух часов. Вначале нас, ребят, наши родители, загнали в окопы, сделанные на скорую руку, неумело. Они были вырыты в берег маленькой речки, проходившей между двумя холмами. Это было недалеко от моего дома. Из окопов под различным предлогом мы отлучались. Мы осмелели. Нам было приятно комментировать разрывы снарядов. Кто-то из старших ребят научил отличать выстрелы из орудий от выстрелов из минометов. У нас была возможность заниматься этим. Бой шел, хотя и недалеко от нас, но он развивался несколько впереди и никак не затрагивал нас. Так что мы могли хладнокровно судить обо всем. К обеду снаряды стали рваться вдоль большака, идущего на восток. Вскоре мы увидели, как по дороге, ведущей из деревни Погары к лесу, на лошадях потянули пушки. Но вокруг них снаряды не рвались. Теперь уже без помощи взрослых мы поняли, что наша защита отступает. Мы побежали к своим семьям в окопы, чтобы прокомментировать это событие. Там уже волновались за нас. Меня мать заставила забраться в дальний угол окопа. Надо сказать, что сидеть в окопе было невыносимо скучно. А сидеть пришлось долго и я не мог знать, почему это ожидание затягивается. А главное то, что мы не знаем, что мы ждем. Приход врагов? Мы еще не знаем, что произойдет с нами. Теперь вместо разрывов снарядов послышалась стрельба пулеметов и автоматов. Вскоре через наши окопы побежали люди — это бежали красноармейцы. Потом наступило небольшое затишье. Женщины, сидящие у выхода окопа увидели раненого, тяжело двигавшегося, недалеко от нашего убежища. Она вышла и спросила: может быть, нужна какая-нибудь помощь. Раненый боец попросил воды. Женщина дала ему напиться молока и спросила: а далеко ли немцы? Тот повернулся на запад и показал рукой на холм. Боец сказал — вот, за этим холмом. За мной они движутся. Она выразила сомнение в том, что бойцу трудно уйти от немцев. Но тот заверил, что успеет уйти. После возвращения женщины к нам в окоп и ее рассказе о разговоре с раненым, наступили жуткие минуты. Трудно сказать, какие они были. Пожалуй, можно их назвать зловещими. Прошло, может быть, минут пять. И все стихло. Вдруг я заметил, как ствол чьей-то винтовки отодвинул одеяло, которым был завешен вход в окоп. К этому стволу присоединился другой. Голоса на непонятном языке загорланили у нашего окопа. Нас обнаружили. Я не могу описать чувство, которое я испытывал в этот миг. Помню, что следил за стоящими людьми, которые находились в окопе. Сам я не знал, что делать. Вскоре люди, сидящие у входа окопа, стали выбираться из укрытия. До меня очередь для выхода из окопа пришла не скоро. Когда я выбрался наружу, увидел, что все обитатели убежища стояли перед немцами. Видимо, перед какими-то начальниками. Все жители моей деревни стояли с поднятыми руками. Вспоминая тот случай, не могу без улыбки проигрывать в памяти те кадры. Стояли перед немцами, вооруженными до зубов, малолетние дети, дряхлые старики, женщины. А здоровые верзилы получали наслаждение от этого зрелища. По сигналу руководителя представления, нас повели вдоль окопов, к дороге. Потом направили на возвышенность, где стоял дом моего дедушки и остановились возле более старшего начальства. Мы же оставались в неведении. Когда нас привели к деревенской дороге, наше движение немного замедлили. Здесь состоялся следующий акт пьесы. На высоком противоположном берегу реки, стояла группа немцев. Один из них держал на плече станковый пулемет. С какими-то выкриками, он скинул с плеча в канаву неизвестный для нас пулемет. Другие солдаты бросили туда два ящика патронов, какие-то мелкие предметы. Мы двигались дальше в направлении взгорка, где собралось начальство. Подойдя к ним, нас остановили. Тут нам приказали опустить руки. Толстый немец, перед которым нас остановили, имел на ремне две кобуры. Он стал медленно расстегивать одну из них. Меня охватил ужас. Что он будет делать дальше?

Помню свои мысли: — «Теперь он будет стрелять в нас, — подумал я. Но он поднял пистолет стволом вверх и выстрелил. Этого маневра я не ожидал и поэтому не сразу заметил взвившуюся в небо ракету. Вначале я заметил, что все взоры жителей обращены вверх. Потом мы сообразили, что он дал сигнал о взятии населенного пункта Байкино. Тут же установился полевой телефон. Вскоре начался разговор. Видимо, подразделение получало новый приказ.　

Я обратил внимание на то, как вдали от деревни, на опушке леса, на взгорке, словно на учении шли немецкие солдаты. Вот они залегли все разом и, надо сказать, это было красивое зрелище. Тут же поднялись и побежали. Пробежав метров тридцать, вновь залегли, никакого сопротивления со стороны наших войск не было. Да их и не было в этом месте. Немецкий начальник, который запускал сигнальную ракету, любовался зрелищем. Видимо, командир подразделения, которое находилось у опушки леса, знал, что за ним наблюдают. Отдохнув немного, немцы продолжали свой путь на восток. Итак, мы теперь в оккупации. Фронт прошел. Странно он прошел. Очень уж просто. К счастью, наша деревня не пострадала от этого. Не было жертв среди местных жителей. Не было в деревне и убитых красноармейцев. Все постройки целы. Словом, не произошло ничего, о чем можно было говорить. На территории нашей деревни, ее окрестностях не было больших уничтожений урожая в результате взрывов снарядов. Единственное, что осталось — это следы немецких солдатских сапог. Они наступали цепью, по 10–15 человек. Солдаты шли, видимо, отделениями. Но эту беду можно было перенести. Надо сказать, впечатление в нашей деревне немцы оставили благоприятное. Культурное обращение с местными жителями, все солдаты выглядели здоровыми, убранными. Нас удивило то, что все они недавно подстрижены «под бокс», выбриты. Выглядели празднично. Следующий день ничем не напомнил нам об изменении во власти. Короче говоря, не было никакой власти. Стали возвращаться домой призванные военнообязанные. Так, возвратился Ляхнов Макар Иосифович. Последние годы он работал страховым агентом участка и жил с семьей в деревне Могильно. Эта деревня находилась возле станции Нащекино. Теперь он вернулся в родную деревню Байкино. Короче говоря, вернулись, не успев попасть в райвоенкомат, все, кроме трех человек с нашей деревни. Среди невозвратившихся был мой отец.　

Вскоре Ляхнов Макар Иосифович посетил оккупационные власти в Идрице. Через день он уже показывал знакомым удостоверение личности, из которого было написано на русском и немецком языке, что Ляхнов Макар Иосифович является бургомистром Лопатовской волости. Таким образом, он являлся самым главным начальником на территории бывшего Пролетарского сельсовета, в центре деревни Лопатово. Вскоре стало известно, что начальником полиции Лопатовской волости стал Яночкин Александр Антонович, писарем волости стал Никанор Сидорович Гультяев — сын раскулаченного в тридцатых годах Гультяева Сидора. Тогда он с двумя взрослыми, семейными сыновьями скрылся. Заместителем начальника полиции волости Яночкина был назначен немецкой администрацией Кривошеев Григорий Артомонович.　

В то время населению не сообщали о том, за какие заслуги данные люди назначались в волостную управу.　

Об отдельных лицах можно сказать несколько слов. Кривошеев Григорий пошел на службу к немцам, чтобы отомстить, пользуясь властью, а вернее, безвластием убийцам своего брата. Возможно, были и другие мотивы для того, чтобы служить немцам Месть лежала в основе перехода на сторону оккупантов Гультяева Никанора, писаря волости, раскулаченного в тридцатых годах. Ляхнов Макар стал бургомистром волости без видимых причин. Он вошел в костяк новой администрации вместе с его друзьями, работающими в райцентре.　

Открыто Яночкин Александр начал сотрудничать с немцами с одного случая. Грузовая машина с немецкими солдатами подъехала к его дому в деревне Малахи. Офицер, возглавлявший машину, предложил Яночкину быть проводником в экспедиции в деревню Блиново. Там предстояло арестовывать местных коммунистов. Яночкин с удовольствием поехал на эту операцию. В Блиново коммунисты были арестованы. Вскоре к Яночкину прибыла легковая немецкая машина. Цель поездки — дальнейший арест коммунистов в Блиново. Правда, на этот раз немецкая машина была обстреляна неизвестными в местном лесу и каратели повернули ни с чем назад. Какие связи были у Яночкина с оккупантами раньше — сейчас трудно судить. Дело в том, что в момент освобождения нашей местности, Яночкин бежал со своими хозяевами.　

С первых дней новой власти немецких ставленников начались репрессии. Так, староста деревни Скураты донесла без оснований на сапожника инвалида от рождения Павлюченко Петра, отца Вити Павлюченко, с которым я учился. Она явилась в Малахи и доложила немецкому офицеру о ее подозрении в связи Павлюченко с партизанами. Этого было достаточно, чтобы его арестовали вместе со всей семьей и вскоре расстреляли. Среди членов семьи были Витя и Аня, учившиеся со мной в одном классе Свибловской начальной школы. Семью Павлюченко отвезли в гестапо в райцентр Идрицу. Там долго не думали. Всю семью расстреляли. Фашисты не проводили никаких расследований. Зато немецкая администрация была довольна работой, назначенной ею старосты деревни Скураты Полины. Вскоре заместитель начальника полиции Лопатовской волости при помощи своих доносчиков, выследил еврейскую семью, состоящую из бабушки, замужней дочери и внучки. Семья находилась в одной из деревень Лопатовской волости временно. Она продвигалась к линии фронта с надеждой перейти его. Выследив эту семью, Кривошеев самолично сдал ее в руки гестапо.　

Ряды немецкой полиции Лопатовской волости пополнялись. Люди были разные. Из деревни Байкино в полицию пошел служить по первому предложению Смирнов Степан Иванович. Он дезертировал из рядов Красной армии, перешел фронт, и пришел к родителям. Сложное чувство было дома у родителей. Ведь в Красной армии служил второй их сын Иван. Кстати, он достойно закончил войну.　

Вступил на службу в немецкую полицию Ляхнов Иван Иванович. Он приходился двоюродным братом бургомистра Ляхнова Макара. Ляхнов Иван не отличался самостоятельностью. Не имел он постоянной работы, специальности. Из соседних деревень тоже вступали в немецкую полицию на службу. Их было немного.　

В это тревожное время в наших деревнях проходили другие процессы. Одно из явлений этого процесса был сбор оружия на полях сражений. Мы обратили внимание на тот станковый пулемет, который немцы бросили в речку при взятии нашей деревни. Впоследствии Макарок Ляхнов, сын бургомистра Ляхнова Макара Иосифовича, проделал основную работу по спасению пулемета. С ним я дружил. Еще перед войной он познакомил меня с Поздняковым Александром Васильевичем, который летом приезжал в свою родную деревню Гречухи. Он с Макаром был старше меня на три года и　перед войной кончил восемь классов. Они собирали недостающие части от пулемета. К осени мы решили спрятать пулемет надежно. Посоветовавшись о судьбе пулемета, мы решили дождливым поздним вечером перенести пулемет дальше от деревни. Нес пулемет Поздняков. Его мы спрятали в глубокий овраг, завалив его разным хламом. Перед этим мы проверили надежность его смазки. Мы ждали реакцию местных жителей на пропажу пулемета. Но никто о нем и не вспомнил. Не знали о нем и в полиции. Так пулемет стал нашим. Никто из мальчишек не заговаривал о пулемете. Видимо, боялись дознания. Ведь растащили два ящика патронов и к растаскиванию имели отношение почти все мальчишки деревни. Ясно, что каждый из них имел свою винтовку. Но мы решили не информировать никого о пулемете.

А жизнь тем временем шла. Нас удивляло отношение немцев к колхозам. Они их не спешили ликвидировать. Более того, немцы как бы не замечали вообще колхозов. Крестьяне сами разделили убранный урожай, озимые и на колхозных машинах обмолотили его.

В один из июньских дней 1942 года немецкие оккупационные власти через бургомистра Ляхнова уведомили крестьян волости, чтобы те прибыли в назначенное время со своими коровами в центр волости Лопатово. Это мероприятие связано с планом оккупационных властей создать опытно-показательные хозяйства на территории района. Коров решили собрать в одно место, чтобы видеть воочую весь «материал», из которого будет создаваться это опытно-показательное хозяйство.

Я вместе с матерью повел свою корову в Лопатово. Когда мы прибыли в Лопатово на место сбора, то увидели огромное количество коров. Рев, человеческие крики оглашали всю деревню Лопатово. Хозяева со своими коровами были расформированы по их принадлежности к определенной деревне. Вскоре из здания бывшего сельсовета вышла большая группа людей (теперь в этом помещении находилась управа волости). В направлении сбора людей с коровами двигалось сборище немецкого военного представительства. Их сопровождали начальство волостной управы, полиция. Все было обставлено, как важное событие.

Все это омерзительное мероприятие началось с того, что перед собравшимся людом выступил немецкий офицер через переводчика. Он обратился к народу. В своей речи он говорил о великой Германии, о миссии германской армии в Европе по установлению нового порядка.

Из речи немецкого офицера выходило, наши коровы должны сыграть важную роль в установлении этого нового порядка. В конце речи офицера переводчик заключил: — опытно-показательное хозяйство будет создано из тех коров, которые будут изъяты у нерадивых хозяев; так как они не в состоянии справиться со своими коровами, то они попадут в хорошие руки.

Начался осмотр коров. Его проводили следующим образом: впереди начальства стояли немецкий офицер, бургомистр Ляхнов. Их окружали остальные члены управы. И вот началось мероприятие. Хозяин буренки подводил ее к немецким начальникам. Начался осмотр коровы. Уточнялись условия, в которых живет хозяин, его отношение к новым властям и кое-какие вопросы. О них говорилось тихо между определенными членами комиссии. Корова, выбор на которую выпал, в результате указке офицера плеткой, держащей в руке, отводилась в одну сторону. Другие коровы, не попавшие в число отобранных, отводились от них в противоположную сторону. Указание плетью офицера не подлежало обсуждению. Старушка, жительница деревни Лопатово, кстати, жила она рядом с помещением управления волостью, попыталась упросить офицера отдать ее корову. Эта старушка, видя в корове единственное средство к существованию, прося и унижаясь, стала перед офицером на колени, чтобы поцеловать руку. На эту попытку немецкий офицер ответил хлестким ударом по вытянутой руке старухи. Раздался пронзительный визг, перешедший в вопль. Я стоял рядом с жертвой. И хорошо видел эту дикую картину. К старухе подошли два полицейских. Они взяли за веревку, прикрепленную к рогам коровы, и повели ее к группе отобранных коров. В тот день многие хозяева лишились своих коров.