Война глазами мальчишки

ПАРТИЗАН ВАНЬКА-БАНДИТ

Теперь все охотнее стали поговаривать о партизанах. Особенно много говорили о партизане Ваньке-бандите. Это был бывший житель большого селения Сутоки. О существовании Суток знали в соседних районах. Славились довоенные Сутоки ярмарками. Особенным колоритом выделялись праздничные ярмарки. Такие ярмарки назывались Кермашами. Они бывали раз в году. Таким праздником в Сутоках

праздновали 28 августа. Именно в этот день здесь была ярмарка-кермаш. Со всей округи съезжались сюда люди. Продавали товар, меняли, гуляли из конца в конец торговых рядов парни с девчатами, пели песни, плясали под гармонь. Малышня то и дело подбегала к китайцу, сидевшему, скрестив ноги, на коврике возле товара, и старалась стащить у торговца его пестрые изделия. Сутокский китаец торговал в ту пору раскидаями, веерами, бумажными цветками, да крутобокими жар-птицами, с виду невзрачная, а развернешь ее, раздует птица свои бумажные бока и заиграет всеми цветами радуги. А фонарики… Это бумажное чудо из чудес, казалось освещало деревенскую избу, словно заменяя керосиновую лампу. Что и говорить, умел китаец клеить свой товар, умел и предлагать. Не обходилась ярмарка-кермаш и без пьянок. А где пьянка — там и драка. В кровь раздерутся бывало, сутокские с укленскими да березянскими, а проснутся на следующий день, обнимутся — расцелуются, похмелятся на мировую, и по домам, за работу. И кто кому шишку набил или синяк подставил — нет дела. Но случалось пьяному здоровяку под руку попадет хороший кол, и громил он всех; своих и чужих, слева направо и наоборот, не разбирая, кто прав, кто виноват. И коль находилась на ту силу другая, драка шла до полной победы.

В то лето случай этот произошел в Сутоках. Не обошлось дело и без провокаторов, недругов Москалева. Они подогревали драку. Москалев, защищая свою честь, ударил колом, наиболее ярого, я тот и не поднялся, умер тут же. Ивана, ясное дело, схватили и посадили за убийство надолго. Но годы прошли и вернулся он из тюрьмы еще здоровее прежнего, стал в колхозе работать, но приобрел до конца дней своих кличку — Ванька-бандит. Перед войной это было. Сидел как-то Иван возле дома. А мимо вдруг идет пьяный — разлюли-малина, нос разбит, руки в крови — и ну к Ивану приставать, обниматься да целоваться.

— Да пошел ты, черт сопливый, — оттолкнул его Иван.

Приятель завалился под куст, а проезжавшие мимо старицкие мужики узнали в нем своего, погрузили на подводу и повезли домой. У этого случая не было бы продолжения, кабы назавтра не поползли по деревни слухи. Нашли возле клуба зарезанного человека, вызвали и методом тыка определили подозреваемого. Да, им оказался Иван. Пришли в его дом, глядь — на стуле рубашка лежит, а воротник-то в крови. Как не уверял Иван, что убийство не его рук дело, как не доказывал, откуда кровь на рубашке взялась, не поверили Ваньке-бандиту, пришили ему рецидив и получил Иван 15 лет за несовершенное убийство. Часть срока отбывал в Эстонии, а другая часть была заменена пятилетней высылкой на «сто первый километр», которым стал для Ивана город Великие Луки. Освобождение к нему пришло в сорок первом по воле новой власти, видевшей в уголовниках опору режима на местах.

Многие бывшие осужденные поступали тогда на службу в полицию, а Иван правдами и неправдами стремился на родину. И однажды осенним утром, миновав немецкие посты, он постучался в родной дом. Дома его встретили мать и сестра. Иван скрашивал, как мог, работой, их прозябание, но мысль о борьбе с фашистами не покидала его. И однажды в разговоре признался:

— Не знаю, что делать, Домна, мучаюсь не одну ночь. Пора прибиваться к какой-то стороне. Фашистам служить не могу, не по совести это, да и нагляделся… наверное, уйду в лес.

К тому времени в наших краях партизанская борьба в ее организованном виде еще не набрала силу, и Иван стал готовиться к ней в одиночку. Домна поглядела на брата.

— Пропадешь, Вань, кругом немцы. Убьют ни за что.

— Вот и плохо, если ни за что, — промолвил он.

— Дело твое, — не стала перечить сестра, а сама подумала, — опять дом без хозяина будет. Ой, чует мое сердце… — и не сказала ничего брату. Любила своего брата, Домна, — статного, высокого, черноглазого, парня необыкновенной силы, привлекательной красоты и необузданного нрава. Запоет, бывало, он на гулянке — свечи гаснут, в пляс — залюбуешься, ну, а если из недругов с их подлыми замашками станет кто поперек дороги — держись. С этого дня и стал Иван основательно готовиться к партизанской жизни. Вместе с сестрой собирал он по лесам винтовки, патроны, и к сорок второму году арсенал его был так богат, что не нуждался в поддержке особых «тыловых служб», да и землянка в лесу, о которой знал лишь он и его сестра, была готова. Для того, чтобы уйти из дома, нужен был случай. И он представился.

В 1942 году Пасха выпала на шестое апреля. В одном из домов собрались люди, дабы отмстить этот религиозный праздник. Гулянье было в полном разгаре. Вдруг распахнулась дверь и в избу вошел Иван.

— Веселитесь, — с гневом произнес он, — а народ кровь проливает, с фашистами бьется, стукнул кулаком по столу.

Бабы врассыпную, а Домна бросилась к брату.

— Ванюша, да как же, праздник ведь.

— Уйди, Домна, — Иван оттолкнул сестру, а один из мужиков вцепился Ивану в рубаху, посыпались пуговицы…

— Сволочь пьяная, последнюю рубаху порвал, — оттолкнул он мужика и вышел из избы.

— И порву. И тебя, бандита, немцам сдам, — поплелся мужик следом. — Слышь, Ванька, все равно тебя убьют. Коль тюрьма не исправила, так другие из тебя дурь повышибут.

Не выдержал Иван, развернулся, да и ударил перочинным ножом в бок. Тот упал, застонал. Сбежался народ.

— Несите, мужики, его к беженке, она же докторша, — сделали вывод бабы. Операция длилась недолго. Мужик остался жив. А Иван тем временем отвязал лошадь бургомистра и уехал.

С тех пор Ивана в деревне не видели долго. Только все чаще стали ходить слухи о том, что кто-то убил полицая, средь бела дня обстрелял из пулемета немецкую колонну. Никто не знал, что этот «кто-то» и есть Иван Москалев, а если по прозвищу — так Ванька-бандит. Знала об этом лишь его сестра Домна. Это она ходила в лес, носила брату еду. Покормит, бывало, расскажет все деревенские новости, и домой.

— Держи язык за зубами, красные все равно придут, — напутствовал всякий раз он сестру, — тогда со всеми сволочами сочтемся, и с немцами, и с полицаями. А я, возможно, скоро появлюсь дома.

Домна уходила, Иван оставался. Правда, однажды, после случая с двумя бабами, в сознании односельчан Ваньки-бандита окончательно укрепилась мысль о том, что шалить на дорогах и в других деревнях мог только он. А дело было так. Две сутокские бабы собирали в лесу грибы. Дерево за деревом, гриб за грибом (не заметили, как отошли от деревни).

— Здорово, бабоньки, — вдруг услышали они мужской голос. Оглянулись — позади них на пригорке стоял высокий мужчина в плащ-палатке и со станковым пулеметом на плече.

— Ванька! — крикнула одна.

— Ванька-бандит.

И обе женщины, побросав корзины с грибами, бросились бежать в деревню. А вечером прошел слух о том, что на большаке кто-то обстрелял из пулемета немецкий обоз. С тех пор и стали приписывать все проделки Ваньке-бандиту. А приехавший в Сутоки немец говорил от имени командования, что за Ванькину голову обещано вознаграждение.

— Да, да, знаем, бандит он, — кивали односельчане.

— Найн, — говорил немец.

— Эс, ист гросс-бандит, — и многозначительно поднимал вверх указательный палец.

К тому времени «гросс-бандит» уже работал в открытую. Среди бела дня приходил он в деревню, и полицейские-одиночки разбегались огородами, словно мыши, а кому прыть в тот момент изменяла, того пуля находила на месте. Поэтому слух о Ваньке-бандите повергал в трепет даже деревенские полицейские гарнизоны.

А Иван тем временем уже обзавелся напарником. Молодого парнишку Ваню Ильченко нашел он в одной из себежских деревень. Приглянулись друг другу сразу. Так и воевали вместе, сначала вдвоем, а затем в составе Второй Калининской партизанской бригады.[10]