Вырождение международного правового порядка? Реабилитация права и политических возможностей

Введение

Эта глава берёт за предмет исследования весьма характерные идеологические проблемы Великобритании в отношении к правам человека, особенно давнишнюю «аллергию» британского правительства на социально-экономические права. В то же время я анализирую некоторые особенности «второго поколения» прав человека, и артикулирую это в связи с моей целью объяснить субстанциальное содержание прав человека.

Отправная точка, источник для ссылок и вовлечённости обеспечены «Тэннеровскими лекциями» Майкла Игнатьева, прочитанными в 2000 г. в Принстонском университетском центре по человеческим ценностям и изданными под заголовком «Права человека как политика и идеология»[770]. Рассуждения Игнатьева богаты и глубоки, но жёстко привязаны к западной, или скорее атлантической, концепции прав. Как метко подытожила Эми Гатманн, написавшая к лекциям введение, Игнатьев считает, что права человека не должны восприниматься как гаранты социальной справедливости, или замена всеобъемлющих концепций счастья[771]. Но он отмечает, что: «Коммунистическая традиция прав,— отдающая первенство экономическим и социальным правам,— удерживала капиталистическую традицию прав человека — подчёркивание политических и гражданских прав — от завышения самооценки…»[772]. К этому моменту я ещё вернусь.

Я хочу пойти дальше Игнатьева. Я исследую отношения между этими двумя концепциями. В этой главе я намерен исследовать и проиллюстрировать три аспекта отношений между правами человека и социальной справедливостью.

Во-первых, столкновение, конфликт между правами человека (или, по меньшей мере, некоторыми либеральными концепциями прав человека), с одной стороны, и социальной справедливостью, с другой, иллюстрируемый политической историей прошлого века, а также сочинениями некоторых ведущих специалистов и некоторыми случаями упрямства британского правительства.

Во-вторых, опосредование — путь, которым, для европейцев и всё больше, возможно, для Великобритании, социальная справедливость обеспечивает критерий прав человека. Или, по меньшей мере, собственнического индивидуализма, характеризующего либеральные теории прав человека. В США, напротив, определённые индивидуальные права, особенно свобода выражения и право собственности, всегда «кроют» (социально-) политические соображения.

В-третьих, взаимное существление через борьбу. Я утверждаю, что ни концепция прав человека, ни социальной справедливости, не могут иметь содержание, смысл и значение иначе как через их постоянное обновление и восстановление в реальной деятельности женщин и мужчин в вечно турбулентном и опасном мире, в который они ввергнуты.

Эта система имеет также то преимущество, что передаёт некий динамизм и турбулентность — можно сказать, диалектику,— связанные с этими двумя концепциями. Читатель может почуять гегелевское веяние.

Но сначала следует сказать несколько слов об этих двух концепциях. Оговорка, на которой я должен настоять, как это делает Адорно в своей «Негативной диалектике»[773],— что в этой области, прежде всего, концепция всегда обязательно неадекватна своему объекту.

Каков смысл этих концепций?

Права человека и социальная справедливость — два выражения, которые никогда прежде не использовались столь постоянно, особенно на правительственном уровне. Временами они кажутся пустыми, имеющими лишь риторическое значение. Каковы в действительности их референты? Возьмём, для начала, права человека.

Бесспорно, что нынешний «господствующий дискурс» прав человека коренится в западных традициях естественного права. Но я согласен с Аласдером Макинтайром, современным переводчиком Аристотеля и яростным критиком болтовни либерализма об этике и правах, что до XVIII века эта концепция не имела вообще никаких референтов или содержания — никто не использовал её, и она не получала никакого смысла[774]. Доставляет также его комментарий: «Со времени Декларации Объединённых Наций 1949 года о правах человека нормальной практикой этой организации стал отказ от добротных резонов в пользу каких-либо утверждений, и этой практике следуют весьма строго»[775].

Первые формулировки естественных прав, «первое поколение» гражданских и политических прав, находятся в революционных документах Французской и Американской революций. Что характеризовало обсуждение естественных прав или прав человека тогда и по сей день, это их неотъемлемо проблематичный — в сущности, самопроблематизирующий — характер. Что и радует при изучении этого предмета.

Что я имею в виду, достаточно пространно демонстрируется в не допускающей пренебрежения «Чепухе на ходулях»[776] Джерими Уолдрона. Здесь обоснованность, легитимность и даже последовательность прав человека сталкиваются с вызовом справа (Эдмунд Берк, ирландский отец английского консерватизма), из центра (Джерими Бентам, основатель утилитаризма и во многом либеральной мысли, английский Ленин, по меньшей мере, в том смысле, что его мумифицированные останки хранятся в Университетском колледже Лондона) и слева (сам Карл Маркс, нападающий на эготизм и атомизм прав человека, отделяющегося от общества, утрачивая свою «родовую жизнь».

В современном мире эти вызовы обнаруживаются в трёх основных областях. Во-первых, в дебатах об универсализме и культурном релятивизме — действительно ли права человека принадлежат всем человеческим существам всегда и всюду, или они исторически определены и культурно специфичны? Во-вторых, в одиозном понятии «столкновения цивилизаций», между двумя культурами с общим происхождением, и идее насчёт кросскультурных подходов к правам человека, развитых отважными мыслителями вроде ‛Абдаллаха ан-На‛има[777]. В-третьих, в предположении Олстона и других, что так называемые «права народов» «третьего поколения», права на самоопределение, на развитие, на чистую окружающую среду, на мир — были излиянием радикализма семидесятых и отжили свой век[778].

Есть более фундаментальная проблема. Едва ли найдётся теперь правительство, которое не объявляет о своей преданности правам человека, в то время как многие из них грубо нарушают эти права. Костас Дузинас в «Конце прав человека»[779] указывает, что права человека — «новый идеал, одержавший триумф на мировой арене», но «если XX век — эпоха прав человека, их триумф представляет собой, мягко выражаясь, некий парадокс. Наш период засвидетельствовал больше нарушений их принципов, чем любая из предыдущих и менее „просвещённых“ эпох»[780]. Он предупреждает: «Поскольку права человека начинают уходить от своих начальных революционных и диссидентских предназначений, поскольку их цель затемняется всё бо́льшим количеством деклараций, договоров и дипломатических ланчей, мы, может быть, вступаем в эпоху конца прав человека…»[781].

Это — весьма удачное описание проблематики Великобритании, страны, где 17 июля 1997 г. покойный Робин Кук положил начало «этической внешней политике» своей речью «Права человека в новом веке» и обещанием двенадцати мер по осуществлению приверженности нового правительства правам человека[782]. Риторика прав человека и близко не столь очевидна теперь, по меньшей мере, когда она проникает в министерские заявления. А Игнатьев находчиво комментирует: «Когда ценности фактически не ограничивают интересы, „этическая внешняя политика“ — самопровозглашённая цель британского лейбористского правительства — становится противоречием в определении»[783].

Однако Великобритания приняла Акт о правах человека 1998 г. и ввела его в действие в 2000 г., этим включив принципы Европейской конвенции о защите прав человека в британское право и практику. Это было, несомненно, значительным достижением, но подчинённым некоторым важным оговоркам, как объясняется ниже.

Социальная справедливость

Концепция социальной справедливости также имеет глубокие корни. Наиболее примечательно, что они обнаруживаются в учении католической Церкви. Многие сайты, которые выдаёт поиск по словам «социальная справедливость» (social justice),— церковные. Этот подрывной аспект католического учения находит своё выражение в теологии освобождения и сосредоточении на правах рабочих у католических профсоюзов европейского континента. Социальная справедливость играет центральную роль также и в исламе. Трудно сказать, есть ли это влияние Папы или имамов, но социальная справедливость как цель и в Великобритании стоит в центре правительственной риторики.

Можно лишь с изрядными иронией и сожалением вспомнить выпуск в 1994 г. отчёта Комиссии по социальной справедливости «Социальная справедливость. Стратегии для национального обновления»[784]. Председательствовал Тони Блэр, только что ставший лидером Лейбористской партии после внезапной смерти Джона Смита, детищем которого была комиссия. Блэр говорил (как сообщается на обложке издания), что это «существенное чтение для всякого, кто желает нашей стране нового пути вперёд». Отчёт утверждал, что социальную справедливость можно определить в терминах иерархии четырёх идей. Стоит их привести, просто во избежание недоразумений:

Ясно, что правительство Блэра принесло в жертву каждый из этих четырёх принципов на алтаре рыночной экономики и «войны против террора». Весьма спорно, будет ли правительство Брауна сколь-нибудь менее привержено этим двум императивам Блэра. Великобритания — западноевропейское государство с величайшим общественным расслоением, неуклонно ширящимся разрывом между богатыми и бедными и худшим досье относительно соблюдения прав человека и гражданских свобод.

Великобритания, конечно, не совершенно однородна. Шотландия (и Уэльс) имеет довольно отличающееся от Англии досье в отношении серьёзности, с которой они занимаются вопросами социальной справедливости. После деволюции Шотландия последовала хорошему примеру Индии, и имела в правительстве Мак-Лейша 2000—2001 гг. министерство социальной справедливости под руководством Джеки Бейлли, озадаченное помощью Шотландии в соответствии с ясно определёнными целями согласно очерченным выше четырём принципам. Иян Грей, а затем Маргарет Карран, были министрами социальной справедливости в правительстве Джека Мак-Коннелла в 2001—2003 гг. Министерство было устранено после выборов 1 мая 2003 г. Маргарет Карран стала министром общин. В октябре 2004 г. министром общин стал Мэлколм Чизхолм. Более важно, возможно, что 1 июля 2002 г. Мак-Коннелл открыл Шотландский центр исследований социальной справедливости[785].

Позже в этой главе я ещё вернусь к недавним событиям в британском дискурсе социальной справедливости и прав человека, в связи с болезненной темой глобализации.

Россия — «пробное дело»

Для начала, однако, я проиллюстрирую проблемы прав человека и социальной справедливости в связи с Россией. Сам я работал в России на британское правительство по контракту как советник департамента международного развития (ДМР) в 1997—2004 гг., содействуя конкретизации одного из пяти выпусков «Страновой стратегии для России на 2001—2005 гг.». Проект основывался на обязательстве британского правительства работать над устранением бедности — новом «пятилетнем плане» Великобритании. Выпуск, о котором идёт речь, назывался «Более отзывчивые и прозрачные политические системы, более широкий доступ к правосудию и приверженность правам человека» и предназначался поддержать процесс судебно-правовой реформы в России.

В то время, вопреки некоторым пессимистам, здесь шёл процесс реформы, в значительной мере касавшийся прав человека. Так, в 1996 г. Россия присоединилась к Совету Европы, а в 1998 г. ратифицировала Европейскую конвенцию о защите прав человека. В других главах я обращаюсь к этому процессу и его противоречиям гораздо подробнее.

Это было частью того, что стратегия ДМР описывала как «переходный процесс». Но, вот, в 2001 г. в США были изданы три весьма значительных книги, написанных как акт раскаяния в штатовской помощи в России с 1989 г., хотя и не разделяемого пока что правительством США. Их названия говорят сами за себя. Для начала, это «Провал крестового похода: США и трагедия посткоммунистической России»[786] историка Стивена Коэна. Далее — «Столкновение и сговор: странный случай западной помощи Восточной Европе»[787] политолога Джанин Уэдел. Наконец, массивный том, с возможно наиболее звучным названием,— «Трагедия реформ в России: рыночный большевизм против демократии»[788] политологов Питера Реддауэя и Дмитрия Глинского. Каждая из этих книг описывает и анализирует, весьма наглядно, в различных ракурсах и с точки зрения разных академических дисциплин, одно явление.

Вот как пишет об этом Стивен Коэн:

С понятной иронией Коэн добавляет: «А американские учёные называют всё это реформой, замечательным прогрессом и примером успеха».

Уэдел исследует примечательно влиятельное сотрудничество между гарвардскими специалистами (ныне преследуемыми в США за свои действия в России) и фигурами российского правительства вроде Анатолия Чубайса — в 1989 г. скромного лектора, ныне богатого управленца,— который определял столь многое в российской социально-экономической политике в 1990-х и по сей день.

Реддауэй и Глинский убеждённо определяют фундаментальную проблему в области социальной справедливости.

Россия, как предполагается, получила демократию, и из этого воспоследуют права человека. Однако Эндрю Эванс утверждает[791], что отношения между демократией и правами человека следует рассматривать с предосторожностью. Его вывод — не слишком потрясающий для многих из нас — что развитие демократии связано скорее с глобальными экономическими интересами, чем с предоставлением прав человека бедным и обделённым в менее развитых странах. Так, он утверждает:

Самое время обратиться к первому из названных мной аспектов отношений между правами человека и социальной справедливостью.

Столкновение

В либеральной мысли есть сильная традиция, согласно которой социальная справедливость — опасная угроза свободе, резюмированная, вероятно, Фридрихом фон Хайеком. Вторая книга его работы «Право, законодательство и свобода» была озаглавлена «Мираж социальной справедливости». Для него, социальная справедливость есть «мираж». Это выражение указывает на «притязания по сути дела социалистические»[793]; на самом деле, «в настоящее время широкая вера в „социальную справедливость“ является едва ли не самой опасной угрозой для большинства ценностей свободной цивилизации»[794]. «И пока в политике будет править бал вера в „социальную справедливость“, этот процесс с неизбежностью будет подводить всё ближе и ближе к тоталитарной системе»[795].

Фон Хайек добавляет: «…Повсеместно используемое выражение, имеющее для многих почти религиозное значение, вообще лишено содержания и служит лишь для того, чтобы внушить нам необходимость удовлетворять требования определённой группы…»[796].

Как указывает Стивен Лукс, такое восприятие — возможно ключ ко всей политической философии Хайека: справедливость не как честность, как для классического либерала, Джона Ролза, но как устранение произвольного принуждения[797]. Так, поддерживаемая Хайеком версия утилитаризма была нацелена на максимизацию средних ожиданий: «В хорошем обществе возможности каждого случайно взятого человека велики, насколько это возможно»[798]. Как указывает Лукс, это был принцип, который Ролз считал одним из главных конкурентов собственного[799].

Вместе с ещё одним фактором, такое восприятие — или предрассудок — находится в сердце британских проблем с социальной справедливостью, в сущности — с понятием социально-экономических прав.

Этот другой фактор — наследие «Холодной войны». Не следует забывать, что Совет Европы был основан в 1949 г. как идеологический аналог НАТО. Цель его состояла в том, чтобы самым ясным образом продемонстрировать, что сторона Запада от «Железного занавеса» действительно серьёзно относится к своим «трём столпам» — плюралистическая демократия, верховенство права (определённое как отсутствие произвола) и защита прав человека. Таким образом, обнародование Европейской конвенции о защите прав человека в 1950 г. было действительно революционным и доставило Великобритании большое неудобство. Впервые в истории был создан международный суд с властью вмешиваться во внутренние дела государств-членов и выносить облигаторные, обязательные решения. Но заметьте, что защищенные права были, за исключением, возможно, права не быть лишённым образования и ограниченного права на частную собственность, «первым поколением» гражданско-политических прав Французской и Американской революций. По прошествии времени Конвенция выглядела всё более дряхлой.

Если роль Совета Европы была продемонстрировать, что западные права серьёзны и могут отстаиваться индивидами против своих правительств, Советский Союз и его союзники имели свой идеологический аналог. Часто забывается, что в советские конституции — сталинскую 1936 г. и брежневские 1977—1978 гг.— были включены вполне артикулированные разделы по правам человека. Отличие состояло в том, что эти разделы открывались социально-экономическими правами. Советы не изобрели социально-экономические права. Как обязывающие правовые документы они впервые появились на Западе в 1919 г., в ответ на Российскую революцию, в Международной организации труда, ныне органе Организации Объединённых Наций. Но СССР и его союзники провели их в жизнь. Так, в советских конституциях мы обнаруживаем, на почётном месте, право на труд, право на социальное обеспечение и защиту, права на здравоохранение и бесплатное образование, право на досуг и культуру. И, действительно, советское государство в большей или меньшей степени выполняло эти конституционные обещания — тот самый социальный контракт, о котором пишут Реддауэй и Глинский. Конечно, советский гражданин имел, возможно, нежеланное рабочее место — было преступлением не работать, а женская занятость была весьма высока,— а жилище, возможно, было коммунальным. Но здравоохранение, образование и культурное обеспечение были непревзойдённы, в то время как свободы выражения мнения и объединений, право на уважение к частной жизни, свобода убеждений и совести не существовали. На самом деле, они были защищены,— но только если осуществлялись в интересах рабочего класса.

Эта полярная оппозиция, длившаяся с 1949-го по 1989-й год, является (наряду с влиянием Хайека) одной из коренных причин британской подозрительности к социально-экономическим правам.

Известно, что Акт о правах человека 1998 г. не защищает весь диапазон прав, содержащихся во Всеобщей декларации прав человека Организации Объединённых Наций 1948 г.— поскольку Советы участвовали в её составлении, неудивительно, что она хранит как гражданско-политические, так и социальные, экономические и культурные права — так же, как права солидарности.

В популярной книге «Ценности для безбожной эпохи. История нового билля Великобритании о правах» Франсиска Клуг описывает пробел в связи с социально-экономическими правами, кроме прав на образование и собственность, в Акте о правах человека, как аспект его устарелости[800]. Недовольная понятием «поколений прав», она определяет происхождение того, что называет «второй волной» прав, не в 1919 г., как последствие Российской революции, а в период после Второй мировой войны. Таким образом, утверждаю я, она упускает политическое содержание весьма реальной дихотомии между гражданско-политическими правами, с одной стороны, и социально-экономическими правами, с другой. Её «третья волна», в которой она помещает Акт о правах человека, связана с глобализацией, темой, которую я вкратце затрону. Но всё же она признаёт, что «…включение социально-экономических прав является решающим, если следует прояснить приемлемость подхода прав человека к текущим политическим дебатам»[801].

Её довод состоит в том, что «…совместные ценности, которые двигали представление о правах человека со Второй мировой войны — свобода, справедливость, достоинство, равенство, общность, а ныне взаимность,— неизбежно вызывают внимание к социально-экономическим правам, какие бы средства принуждения ни были приняты». Это ведёт «…прямо назад, на почву тех, кто ищет новой прогрессивной политики, отличной от левых и правых прежнего времени»[802].

Проблема, с моей точки зрения, состоит в том, что такой подход не только не объясняет пробел в связи с социально-экономическими правами в Акте о правах человека, но и не даёт никакой причины ещё для трёх явлений. Первое — это твердокаменный отказ Великобритании примкнуть в Маастрихте к Европейской социальной хартии. Великобритания и поныне делает упор на частное обеспечение и дерегулирование труда. Второе — это затяжные арьергардные бои, которые Великобритания вела за исключение солидарных — главным образом, трудовых — прав из Хартии ЕС по правам человека, и её настояние, что эти права никогда не должны стать подлежащими рассмотрению в суде[803].

Третье, и, по-моему, наиболее позорное — это глубокое нежелание Великобритании ратифицировать Европейскую социальную хартию (пересмотренную) 1996 г., которую она подписала в 1997 г. Это — пересмотренная, обновлённая версия Европейской социальной хартии 1961 г., задуманной как социально-экономический аналог Европейской конвенции о защите прав человека, но никогда ещё не дававшей права возмещения судебному органу. Новая Социальная хартия (пересмотренная) не только защищает широкий диапазон прав на труд и по месту работы, на жилище, на социальное обеспечение и т. д, но и впервые даёт право коллективной жалобы профсоюзов и неправительственных организаций в Европейский комитет по социальным правам[804].

Несмотря на подписание в 1997 г., Великобритания не приблизилась к ратификации. 13 января 2005 г. тогдашний министр, Берт Рэммелл, дал письменный парламентский ответ, что Великобритания подписала, но ещё не завершила процесс ратификации нескольких конвенций Совета Европы с 1997 г., включая Социальную хартию (пересмотренную)[805]. Он не привёл никакой причины, но в 2003 г. ответил, что «департамент труда и пенсий рассматривает вопрос, как будет функционировать пересмотренная Хартия и, с другими заинтересованными департаментами и деволюционированными администрациями, обдумает условия исходной Хартии в контексте будущих решений о ратификации пересмотренной Хартии»[806]. Неизвестно, когда Великобритания ратифицирует её. Россия подписала её в 2000 г., но весьма вероятно, что ратифицирует раньше Великобритании.

Ясно, что для Великобритании — как и для Соединённых Штатов, которые до настоящего времени не ратифицировали даже ООНовский Пакт об экономических, социальных и культурных правах 1966 г.— ключевой аргумент заключается в том, что только гражданские и политические права подлежат судебному рассмотрению. Ибо, согласно классическому принципу общего права, не может быть права, если нет никакого судебного средства, а из этого следует, что социально-экономические права — не права человека. На деле, утверждаю я, это — второе поколение прав, социально-экономических, на которых только и может базироваться социальная справедливость. Как показывают Черчилл и Халек, этот аргумент больше не заслуживает никакого доверия. Они отмечают, что рассуждение ведётся следующим образом. Экономические и социальные права — часто прогрессивны по характеру, и многие из таких прав «…изложены слишком неточным языком, чтобы быть обеспечены правовой санкцией в судебном порядке»[807]. Однако они напоминают нам, что индийский Верховный суд и южноафриканский Конституционный суд уже имеют юриспруденцию по существу в отношении обязательств, налагаемых конституциями Индии и Южной Африки, «многие из которых изложены в терминах, подобных находящимся в договорах, защищающих экономические и социальные права, в которых они определили не только обязательство, но также и средство»[808]. Таким образом, ясно, что социально-экономическим правам не присуще ничего такого, что бы исключало судебное определение их содержания.

Также важно отметить включение в Социальную хартию (пересмотренную) права коллективной жалобы. Ещё один аспект столкновения между либеральными правами человека — глубокая антипатия на Западе, и, в частности, в Великобритании, к коллективным или групповым правам, тема, которую я рассматриваю в этой книге в другом месте. Для Джона Пэкера, например,— а он был советником Верховного комиссара ОБСЕ по правам человека и одним из самых серьёзных теоретиков и практиков прав меньшинств,— философия прав человека обязательно либеральна и индивидуалистична, так что всякая коммунитарианистская тенденция ведёт к национализму, который является «по своему существу конфликтопорождающим»[809]. Великобритания ратифицировала Рамочную конвенцию о защите национальных меньшинств Совета Европы 1994 г., но на том базисе, что британское право не признаёт существования национальных меньшинств, а просто право индивидов не подвергаться дискриминации.

Однако легко видеть, что социальная справедливость никогда не будет исключительно вопросом индивидуальных прав. Группы, коллективы, меньшинства всегда будут наибольшей частью её предмета. Игнатьев замечает, беря за пример курдов, что «слишком долго права человека виделись как форма аполитичного гуманитарного спасения для угнетаемых индивидов»[810]. Но Игнатьев решительно придерживается индивидуализма. Согласно его образу мышления, «…права человека — только систематическая программа „негативной свободы“, набор инструментов против угнетения, набор инструментов, которые индивидуальные агенты должны быть свободны использовать так, как считают целесообразным, в более широких рамках культурных и религиозных верований, которыми они живут».

Но есть аспект отношений между правами человека, которых Великобритания не избежала.

Опосредование

Несмотря на то, что я сказал выше, европейский подход к правам человека не был просто артефактом «Холодной войны». Это — одна из причин, по которой Великобритания, несмотря на своё отличительное наследие общего права, оказалась способна постепенно и неохотно, но принять Европейскую конвенцию. И, как правительству время от времени приходится осознавать, учреждения государства всеобщего благосостояния и сильный коллективизм в Великобритании глубоко укоренены. Как отметил профессор Дейвид Фельдман, юрисконсульт парламентского Совместного комитета по правам человека в 2000—2004 гг., «…подход Конвенции намного больше гармонирует с чрезвычайно коллективистским культурным наследием, формирующим часть фундамента, на котором развилось и должно возводиться государственное устройство Великобритании»[811].

Это означает, что защита по Конвенции многих прав первого поколения, гражданско-политических, сочетается и уравновешивается правом правительства вмешаться, делая это с законной целью в интересах общества, согласно закону и пропорционально его цели. Это не относится к правам на жизнь и на свободу от пыток, но совершенно точно относится к правам на личную свободу и справедливый суд, уважение семьи и частной жизни, к свободам совести, выражения и объединений. Особенно в отношении свободы выражения, этот подход не мог более резко отличаться от американских традиций «прав как козырей», говоря словами Роналда Дворкина. В Европе, по меньшей мере, права человека — всегда продукт баланса между интересами индивида и общества. Игнатьев также критикует «…бо́льшую иллюзию, что права человека выше политики, набор моральных козырных карт, функция коих состоит в прекращении и разрешении политических споров»[812].

Нигде это не обнаружилось более ясно, чем в деле Джеймс и другие против Великобритании[813], одном из самых странных случаев — по меньшей мере, для моих студентов из экс-СССР,— которые рассмотрел Европейский суд по правам человека. Джеймс был не кем иным, как попечителем владения герцога Уэстминстерского, а сам герцог был вторым заявителем. Герцог жаловался, что его конвенционное право на частную собственность было нарушено актом 1967 г. о реформе системы владения на правах аренды тогдашнего лейбористского правительства, позволившим его арендаторам в районе Белгрейвия выкупить свои дома. Соответствующее положение Конвенции утверждает, что «никто не может быть лишён своего имущества иначе как в интересах общества…». Суд был должен определить значение слов «интересы общества» в случае герцога и лейбористского правительства. При этом он использовал выражение «социальная справедливость» не меньше четырёх раз.

Привожу самые значительные отрывки. Обратите внимание на ссылку на «социальную справедливость».

То же было применено к компенсации, которая могла быть меньше полной рыночной стоимости. Суд заявил что Конвенция

С моей точки зрения, значение этого решения и использованного Судом языка получило недостаточное внимание в новолейбористской Великобритании, кроме как, возможно, в ДМР Клэр Шорт (в противоположность Хилари Бенну). То есть, что права человека, как они ныне защищены законодательством, не так ограничены и уравновешены индивидуальной ответственностью, как настаивают коммунитарии в Кабинете, во всяком случае, когда это ответственность родителей-одиночек и получателей пособия. Напротив, истинная ответственность лежит на индивидах и корпорациях, владеющих истинной экономической властью и чьи права на нестеснённое наслаждение своей собственностью были значительно расширены.

Теперь я обращаюсь к такому аспекту отношений между правами человека и социальной справедливостью.

Взаимное осуществление через борьбу

Одна из причин, по которой меня особенно радуют преподавание и изучение прав человека, состоит в том, что к этой теме можно подойти лишь через множество дисциплин. Юристы всегда будут склонны сводить права человека к просто ещё одному набору позитивных инструментов. Для понимания корней понятия необходимы философы и антропологи. Невозможно уяснить практическое применение и содержание прав человека без сотрудничества с политологами и социологами.

Социальная справедливость ещё не существует как отдельная дисциплина, хотя внушительный Международный проект социальной справедливости, в котором работают социологи из Германии, США, Восточной Европы и бывшего СССР, изучал отношение между политической культурой и посткоммунистическим переходом с точки зрения социальной справедливости[814].

Но можно заметить, что вопросы социальной справедливости воодушевляют не только социальную политику, но и другие независимые дисциплины. Вот — выборка совсем недавних журнальных статей. Возьмём, к примеру, политику здравоохранения: Фабиенн Питер исследует равенство доступа к здравоохранению «…исходя из того, что общественное неравенство в области здравоохранения неправильно не просто потому, что фактические результаты отклоняются от некоторого рассматриваемого как идеал образца, а скорее потому и постольку, что они есть выражение и продукт несправедливых экономических, социальных и политических учреждений. Таким образом, стремление к равенству доступа к здравоохранению включается в стремление к социальной справедливости вообще»[815].

В области городских и региональных исследований мой бывший коллега Майкл Харло размышляет над фактом, что обеспокоенность конкурентоспособностью, стоящая в центре «нового лейборизма», покончила с социал-демократической идеологией «атакой на „зависимость от пособия“, а также упором на самостоятельность индивидов и сообществ, на консервативную концепцию сообщества и базовых ценностей»[816].

Если вернуться к правовой дисциплине, Джонатан Штайн утверждает, что новая сеть «Коммьюнити лигал сервис», предназначенная для улучшения доступа к правосудию, нуждается в миссии социальной справедливости[817]. Он утверждает, что «КЛС», стремясь к экономической эффективности в случаях индивидуальной юридической помощи, упускала возможность продвигать социальную справедливость. Образовательная политика — ещё одна область, в которой соображения социальной справедливости играют центральную роль.

Можно видеть, что все эти критические исследования посвящены не просто академическим вопросам. Они касаются реальных жизней женщин и мужчин. В частности, затрагивают ядро правительственной политики, внутри страны и за рубежом. Марсель Виссенбург, по-моему, верно указал на характер проблемы. Он утверждает, что практика «новолейбористского» «третьего пути» противоречит как идеям Джона Ролза о перераспределительной справедливости, так и социальной справедливости в более широком смысле. Вот его наблюдение: «Вместо того чтобы вымарать худшее в социализме и заменить лучшим из либерализма, кажется, что в отношении социальной справедливости „третий путь“ заменил лучшую часть социализма, перераспределительную справедливость, худшей частью либерализма, выживанием самых приспособленных»[818].

Почему я использую слово «борьба»? Я сказал бы, что вопросы социальной справедливости всегда и неизбежно касаются жизней и надежд групп, коллективов людей. Именно поэтому индивидуалистский либерализм так враждебен этому понятию.

В другом месте я ратовал за применение критического реализма, находя его корни в озарениях Карла Маркса. Как объясняет Норман Джерас:

В своей ранней работе философ Рой Бхаскар показал, как эти озарения, а не нынешний фешенебельный социальный конструктивизм, могут стать опорой подлинной социологии[820]. Одно из самых мощных проявлений этого образа мышления, по-моему, это настояние на научной реальности социальных структур. Социолог Маргарет Арчер объясняет:

Если понятие социальной справедливости приобретает содержание через несправедливости, испытываемые людьми, по отдельности и в группах, права человека осуществляются через борьбу. Чернокожий американский правовед Патришия Уиллиамс описала, как язык прав человека, который большей частью есть дискурс сильных и привилегированных, преобразуется в материальную силу, способную вызвать социальное изменение, посредством «алхимии» овладения ими бедными и лишёнными[822].

Призрак глобализации

Наконец, я хотел бы вернуться к политике правительства Великобритании. Интересно отметить, как социальная справедливость приобрела нового партнёра, глобализацию, в дискурсе правительства. У меня нет сегодня времени, чтобы распутать сложности этих явно беззаконных отношений. Я просто предполагаю, чтобы это могло бы быть предметом более чем одного исследования.

Гордон Браун, следуя по стопам Джона Смита, оказывается самым пылким защитником социальной справедливости, судя по его публичным заявлениям. Он развивал эту тему не только в речах перед «Охфамом» (Марриевская лекция 11 января 2000 г.), и Группой по борьбе с детской бедностью 15 мая 2000 г., но также и в своей речи в Федеральном резервном банке в Нью-Йорке 16 ноября 2001 г. В этой речи он упомянул социальную справедливость не менее четырёх раз. Основная мысль захватывала дух — что альянс, сколоченный против терроризма после 11 сентября, «подтверждает глубокую и всеобъемлющую истину…, что этому поколению подвластно,— если оно пожелает,— уничтожить человеческую бедность всех видов». Таким образом, согласно Брауну, «должным образом управляемая, глобализация…— это путь к росту процветания и социальной справедливости». Активистам антиглобализационной кампании он ответил, что «мы не отступим от глобализации. Вместо этого, мы продвинем социальную справедливость в глобальном масштабе».

Конечно, есть многие, кто ставит под вопрос содержание или полезность слова «глобализация», или само её существование. Но, согласно моему коллеге Питеру Гауэну, «большинство представлений о том, чем является глобализация, сосредоточены на росте глобальной подвижности капитала и её воздействии на национальные экономики»[823]. Он говорит, что «глобальные рынки капитала» заняты «торговлей отчислениями от будущего производства в различных частях мира или разнообразным страхованием рисков»[824]. Его утверждение, основанное на детальном анализе, таково: «…Центральные черты того, что стали называть глобализацией, происходят из намеренных шагов администрации Никсона по обеспечению беспрерывного международного господства американского капитализма»[825].

То есть, конечно, не из концепции правительства Великобритании.

Департамент международного развития отдался делу глобализации наиболее открыто. Его политика претерпела любопытную эволюцию, пока министром была Клэр Шорт. За первой «Белой книгой» от ноября 1997 г., «Уничтожение мировой бедности: вызов XXI века»[826], последовал исследовательский отчёт от апреля 1999 г., «Принципы глобальной социальной политики: права человека и социальная справедливость»[827], отстаивавший развитие глобальной социальной политики на основе соглашений о правах человека и минимальных стандартов. Его автор, Клэр Фе́ргусон, заявил: «Один из наибольших вызовов достижению социальной справедливости, в контексте глобализации,— это поиск способов обеспечить, чтобы эти организации — транснациональные корпорации и негосударственные поставщики общественных услуг, так же как и правительства — приняли свою обязанность уважать минимальные стандарты во всех своих действиях». Но послание «Белой книги» от декабря 2000 г. было иным. Его заголовок вновь начинается с «Уничтожение мировой бедности», но на сей раз никакого вызова; вместо этого — «Выполнение работы глобализации для бедных»[828]. Это название имеет кольцо вида противоречия в определении, иногда выносимое как экзаменационный вопрос. Обсудите это!

Выступая на съезде Британского конгресса тред-юнионов 16 сентября 1999 г., Клэр Шорт говорила о профсоюзном движении и «борьбе лейбористской партии за социальную справедливость», «управлении» индустриализацией. Новым вызовом было «управлять процессом глобализации на равной и устойчивой основе». Но в речи в Организации Объединённых Наций 1 февраля 2001 г., «Выполнение работы глобализации для бедных: роль Организации Объединённых Наций», Клэр Шорт не упомянула о социальной справедливости (упомянутой один раз во второй «Белой книге») и правах человека (частые ссылки). Вместо этого, она говорила о «…борьбе за то, чтобы выгоды от глобализации доходили до бедных…, чтобы производимые глобализацией богатство и изобилие приносили реальную выгоду бедным во всём мире».

В мои намерения не входит чрезмерно критиковать ДМР; не потому что я работал на него в продвижении прав человека и доступа к правосудию для бедных в России, но потому что восхищаюсь его уникально последовательной попыткой провести в жизнь политику в интересах бедных. Но понятие «выгод от глобализации» взывает к своей проблематизации.

Заключение

Как свести вместе права человека и социальную справедливость? К беде своей, я — юрист, и единственный ответ состоит в стремлении к осуществлению изменения на конституционном уровне. Об этом говорит — в связи с канадским опытом, но и для Великобритании это имеет значение — профессор Кит Юинг:

Хорошим началом для Великобритании была бы ратификация Европейской социальной хартии (пересмотренной) и её включение во внутреннее законодательство тем же образом, каким Акт о правах человека включает Европейскую конвенцию о защите прав человека.

Эта глава была посвящена проблемам Великобритании, следующая же обратится к государству, которое разделяет с Великобританией опыт империи. Россия, однако, была (и возможно ещё остаётся) континентальной империей, неумолимо распространяясь по Евразии во всех направлениях. Это поднимает много специфичных проблем в связи с правами человека, и, возвращаясь к уже затронутым темам, правами меньшинств.