Вырождение международного правового порядка? Реабилитация права и политических возможностей

Введение

В этой главе я подготавливаю почву, исследуя историческое происхождение того, что является для меня самым значительным достижением послевоенного международного права, права народов на самоопределение35. Моё утверждение состоит в том, что оно было интегрировано в международное право в контексте Российской революции, в теоретической и практической борьбе до и после Октября 1917 г. Это ведёт меня к анализу противоречий советского международного права, и, с необходимостью, к вопросу о возможности марксистской теории международного права. Раздел этот принимает форму уважительного рассмотрения работы Чайны Мьевиля, чья книга «При столкновении двух равных прав» — наиважнейший недавний вклад в этой области. Наконец, я противопоставляю советскую теорию международного права, до мозга костей позитивистскую, советской практике. СССР оказал решающую поддержку антиколониальному движению, безжалостно подавляя всяческие отклонения внутри советского лагеря.

Пренебрежение советским международным правом

Советская теория и практика международного права, если она вообще становится сегодня предметом какого-либо рассмотрения, обычно отвергается как чисто исторический пример крайней разновидности позитивизма, не представляющий никакого интереса для современности. Обычно же оно просто игнорируется. Например, в статье «Чему учит журналистов-международников Карл Маркс?»36 Мартти Коскенниеми вообще не упоминает о советском международном праве. Даже общепризнанный марксистский специалист по международному праву идёт лишь немного дальше. В статье37 «Очерк марксистского курса публичного международного права»38 Б. С. Чимни противопоставляет определение «договоров» в том, что он называет «господствующей школой международного права» (ГШМП):

Однако эти авторы не представлены иначе как «советские специалисты», не даётся ни какой бы то ни было контекст, ни тот факт, что они были ожесточёнными врагами. Советское международное право даже в этом марксистском исследовании едва затронуто; в стандартном же изложении истории международного права оно упоминается только лишь, чтобы быть отвергнутым.

Мне бы хотелось занять иную позицию. Далее я постараюсь доказать, что противоречия советского международного права породили некоторые из важнейших норм и принципов современного международного права и всё ещё значимы.

Эту главу открывает типичное описание в стандартной манере выдающимся современным специалистом по международному праву. Далее я прослежу развитие советского международного права в двух ракурсах: что оно само говорило о себе в ряде ожесточённых теоретических схваток; и что говорили о нём внимательные исследователи в Соединённых Штатах. С этой целью я прослежу путь Евгения Пашуканиса, самого известного на Западе марксистского теоретика права, отчасти через его преломления в работах американских специалистов по международному праву. Я покажу, что несмотря тесный интерес к последующим событиям в советском международном праве, эти наблюдатели совершенно неверно истолковали то, что пытались анализировать. Надо сказать, что ведущие советские теоретики допустили такую же ошибку. Эта традиция недоразумений продолжалась до нынешнего дня. Я утверждаю, что это верно также и в отношении самого искушённого и преданного из современных марксистских специалистов по международному праву, Чайны Мьевиля. Я с уважением обращаюсь к его внушительной работе.

Ещё важнее, однако, что в моём утверждении было чёткое противопоставление позитивизма учебников права и фактической практики большевиков, а затем советской доктрины «права народов на самоопределение». Так, СССР оказал огромную материальную и моральную поддержку национально-освободительным движениям и провёл успешную кампанию за то, чтобы увидеть этот принцип, а затем право на самоопределение в центре публичного международного права XX и XXI веков.

Стандартное представление о советском международном праве

Западные специалисты знакомы с тем, что обычно называют «марксистско-ленинской теорией» в международном праве, и с его стандартной характеристикой42. Иэйн Скобби в недавнем сравнении советской и «ньюхейвенской» теорий обращается к «советской теории международного права, представленной Г. И. Тункиным»43. По Скобби, советская теория являлась «конститутивной» (а не «фасилитативной»)44, опирающейся «на объективные правила социального развития и историческую неизбежность социализма»45. То есть, по духу и виду она была совершенно механистичной.

Не удивительно, что Скобби ссылается только на Тункина. Перевод Уильямом Батлером учебника Тункина на английский язык сделал доступным западной аудитории единственный существенный советский текст по международному праву46. Тункин, родившийся в 1906 г., умер в возрасте 87-ми лет в 1993 г., при завершении последнего издания его «Теории международного права», едва представив статью — по обычному международному праву — в «Юропиан джорнэл оф интернэшнл ло» (European Journal of International Law). В ней он описал попытку «создать новый мировой порядок, основанный на нормах права»47.

Скобби замечает, что советская теория была весьма традиционна по структуре и основана на марксистско-ленинской теории до такой степени, что «иногда кажется просто равнозначным следованию догме»48. Это было, конечно, верно в отношении учебника Тункина. Он также был очень консервативен, признавая только правовые нормы и согласие на них государства: как объяснили Дамрош и Мюллерсон, советская теория рассматривала «существующий корпус международного права как систему достаточно определённых принципов и норм, которые все государства обязаны соблюдать в своих взаимоотношениях…»49. Как прямое следствие, советская теория отвергала «общие принципы права, признанные цивилизованными нациями»50.

Существование двух противоположных общественных систем означало, что нормами «обычного» или «общего» международного права могли быть только нормы, не являющиеся ни социалистическими, ни капиталистическими. Тункин утверждал, что «только те нормы международного права, которые получили согласие всех государств, являются нормами современного общего международного права»51. Таким образом, советская теория признавала за источники международного права только договоры и традицию — в вышеприведённом узком определении.

Американский специалист Алвин Фриман (1910—1983)52, писавший намного ранее, также отметил, что советское международное право принимало

Действительно, печально известный Андрей Вышинский54 писал в 1948 г., во время своей лихорадочной деятельности на посту лидера советской делегации в ООН:

Есть, однако, момент, в котором этот консерватизм показывает другую, противоположную сторону. Фриман не мог не заметить этого при обсуждении суверенитета. Он отметил, что Советы «…сохраняют классическую, строгую концепцию государств как единственных субъектов международного права, с жёстким акцентом на суверенитете в его предельной форме, форме, которая должна отрицать первостепенный характер международного права перед национальным. Они, однако же, признают исключение в случае народов, борющихся за „национальное освобождение“»56. Очень странно, однако, что Фриман проглядел основание для такого требования: право народов на самоопределение. Этот «принцип» стал «правом» как общая первая статья двух международных соглашений 1966 г., Международных пактов о правах.

Скобби вполне справедливо отмечает, в связи с печально известной «доктриной Брежнева», что отношения между социалистическими государствами основываются не на «мирном сосуществовании», а на «пролетарском интернационализме». Эта лицемерная политика оправдала вторжения в Венгрию в 1956 г., в Чехословакию в 1968 г. и в Афганистан в 1980 г.57 Но, что любопытно, он ничего не говорит о применении «права народов на самоопределение» в советской поддержке национально-освободительной борьбы на протяжении трёх десятилетий после Второй мировой войны.

Поэтому в следующем разделе этой главы я проанализирую происхождение советской доктрины права наций на самоопределение. Следует заметить, что по-русски, как и во многих других языках, «нация» и «народ» — практически синонимы.

Большевики и самоопределение

«Научный» вклад Сталина

Также в начале 1913 г., по указанию Ленина, И. В. Сталин опубликовал свою единственную значительную теоретическую работу, «Марксизм и национальный вопрос». В первую очередь она мыслилась как ответ Бунду и посвящала целую главу «культурно-национальной автономии». Сталин попытался дать собственное определение нации:

Примечательно, что сталинское определение нации не так далеко от современной ортодоксии. Энтони Смит определяет этнос (ethnie) как:

Обратите внимание на важность связи с территорией. Опять же, он определяет современную нацию в идеально-типичных терминах как «…именованную совокупность людей с совместной исторической территорией, общими мифами и исторической памятью, массовой, народной культурой, общей экономикой, общими правами и обязанностями для всех её членов». Джон Хатчинсон также утверждает, что: «…нации отличаются, кроме того, приверженностью гражданским правам, владением высокой письменной культурой, единой территорией и унифицированной экономикой»71.

Все они согласны с важностью территории.

Следующим шагом Сталина была критика Реннера и Бауэра с опорой на эту важность территории: «Точка зрения Бауэра, отождествляющая нацию с национальным характером, отрывает нацию от почвы и превращает её в какую-то незримую, самодовлеющую силу»72. Вот что отвечает на это Сталин: «…Несомненно, что а) культурно-национальная автономия предполагает целость государства национальностей, самоопределение же выходит из рамок такой целости; б) самоопределение передаёт нации всю полноту прав, национальная же автономия — только „культурные“ права»73. И далее предупреждает: «Культурно-национальная автономия Шпрингера и Бауэра есть утончённый вид национализма»74.

Большевистские корни права на самоопределение

Прилагая своё определение и критику к национальному вопросу в России, Сталин начал с утверждения, что «право самоопределения [есть] необходимый пункт в решении национального вопроса»75. По его мнению, национальная автономия не могла решить вопрос для «определившихся единиц»76, таких как Польша, Литва, Украина, Кавказ и т. п., а единственно верное решение — областная автономия для определённого населения, живущего на определённой территории. Национальные меньшинствам каждой такой территории нет нужды опасаться результата: «Дайте стране полный демократизм,— и опасения потеряют всякую почву»77. Это означает национальное равноправие во всех его видах — свободу совести, свободу передвижения, языка, школ и пр.

В декабре 1913 г. Ленин сам начал писать по вопросу «прав наций на самоопределение». В полемической заметке по вопросу о независимости Украины он настаивал на «свободе отделения», «праве отделения»78, признавая, что «разумеется, право на самоопределение одно дело, а целесообразность самоопределения, отделения той или иной нации в том или ином случае — другое дело»79. Позже в том же месяце он снова заявил: «Демократ не мог бы оставаться демократом (мы уже не говорим о пролетарской демократии), не проповедуя систематически именно великорусским массам, именно на русском языке, „самоопределения“ наций в политическом, а не в „культурном“ смысле»80. Под последним, как он заметил, понимается только свобода языков81.

В апреле—июне 1914 г. Ленин опубликовал собственную значительную работу по этому вопросу, полемизируя с выступившей против раскола царской империи Розой Люксембург, «О праве наций на самоопределение». В первой главе он настаивал, что «неправильно было бы под правом на самоопределение понимать что-либо иное кроме права на отдельное государственное существование»82. Кроме того, «…национальное государство есть правило и „норма“ капитализма, пёстрое в национальном отношении государство — отсталость или исключение. С точки зрения национальных отношений, наилучшие условия для развития капитализма представляет, несомненно, национальное государство»83.

Его понимание исторического значения этого требования очень существенно для этой главы:

Таким образом, ленинская концепция самоопределения в 1914 г. была полностью и с необходимостью приемлема не только для царской империи, но также и для европейских колониальных империй. Он проговорил это позже, в 1915 г., в полемике с революционным товарищем Карлом Радеком:

Наконец, в 1916 г., в большой статье «Итоги дискуссии о самоопределении» Ленин написал относительно колоний:

Поэтому совершенно ясно, что ленинская концепция самоопределения не имела ничего общего с представленной президентом США Вудро Вильсоном после Первой мировой войны. Тут следует вспомнить, что обычно стандартные тексты по международному праву ссылаются только на Вильсона как основателя этой концепции. По Вильсону, самоопределение применимо — исключительно! — к бывшим Османской, Австро-Венгерской и Российской империям. Британской, бельгийской, французской, голландской, испанской и португальской империям ни в коем случае ничто не грозило. Интересы США в Пуэрто-Рико и на Филиппинах также священны для нас. Подход Ленина, с другой стороны, был последовательным и революционным.

Осуществление самоопределения

Я хочу сказать, что, по меньшей мере, для Ленина самоопределение было не просто лозунгом, а принципом, проводимым на практике с немедленным эффектом в рамках бывшей Российской империи после большевистской революции. Согласно книге Игоря Блищенко (1930—2000), одного из лучших советских специалистов по международному праву87, опубликованной, по иронии судьбы, в 1968 г., когда СССР подавил «Пражскую весну», ленинский Декрет о мире от 26 октября 1917 г. впервые расширил принцип права на самоопределение на все народы, что было отказом от империалистического различия между «цивилизованными» и «нецивилизованными» нациями88. Фактически, Декрет объявлял:

В своей статье Блищенко затем отвечал ряду западных специалистов, которые утверждали, что Декрет был совершенно лицемерен, во-первых, не имея никакого приложения к народам в рамках СССР, и, во-вторых, вообще, будучи приложен только к Финляндии в бывшей царской империи. Он указал на существенную автономию, за исключением лишь отделения, которой пользовались союзные и автономные республики в СССР в соответствии с 17-й статьёй Конституции. Что ещё важнее, он подчеркнул степень, до которой принцип был действительно осуществлён Ленином в ранние годы СССР. Не смог он указать — что не удивительно в 1968 г.,— что одна из наиболее ожесточённых стычек Ленина со Сталиным касалась независимости Грузии90.

В гораздо более позднем тексте91 Блищенко показал, что раннее советское правительство было совершенно последовательно в осуществлении самоопределения. На 4 (17) декабря 1917 г. советское правительство признало право на самоопределение Украины. В ответ на запрос финского правительства Совет народных комиссаров 18 (31) декабря 1917 г. решил выйти на Центральный исполнительный комитет с предложением признать независимость Финляндии. Фактически, это белые, стремясь восстановить империю, выступили против финской независимости. В соответствии с декретом от 29 декабря 1917 г. (11 января 1918 г.) было признано право на самоопределение народа «Турецкой Армении». 7 декабря 1918 г. в ответ на запрос от правительства Советской Эстляндии Ленин подписал декрет о признании независимости Эстонии, Латвии и Литвы.

5 февраля 1919 г. президиум Всероссийского центрального исполнительного комитета принципиально настоял, что в осуществлении принципа самоопределения вопрос должен решаться самой самоопределяющейся нацией, самим народом. Диктатура пролетариата не была условием для самоопределения, равно применяемого к буржуазным движениям за независимость. Так, советское правительство признало республики Бухары и Хорезма, которые не были социалистическими.

Это было глубоко значимым историческим контекстом, в котором Евгений Пашуканис стал признанным теоретиком и лидером марксистского анализа права и международного права.

Действительное значение Евгения Пашуканиса

Возрождение Пашуканиса: Чайна Мьевиль

Чайна Мьевиль, с его перелицовкой «теории международного права как формы товара»103, представляет самую серьёзную и искушённую за последние годы попытку развития марксистских взглядов на международное право104. Его сильная книга действительно подводит итог в последнем предложении: «Мир вокруг нас, хаотический и кровавый,— есть господство права»105. Международное право и права человека, по его мнению,— в лучшем случае игрушки, а в худшем — мощное оружие в руках врага. Как Мьевиль указал во введении к книге «При столкновении двух равных прав», он в значительной степени черпает у Пашуканиса, который был одним из самых серьёзных марксистских теоретиков права СССР и всего мира. Мьевиль прослеживает и объясняет его аргументацию в главе 3, постаравшись через «имманентное переформулирование», ответить на некоторую критику Пашуканиса106.

Чайна Мьевиль идентифицирует в Критических правовых исследованиях и прочих теориях международного права так называемого «нового течения» «неявную теорию общественного мира, идеалистический конструктивизм»107, где международное право иногда изображается как унаследованный от прошлого «ограничивающий миф» или где структуры повседневности, такие как международное право, считаются «наносными идеями». Для Мьевиля это привилегирует «…абстрактные концепции перед конкретно-историческим контекстом, в котором распространяются некоторые идеи, и ещё как». Мьевиль решительно поддерживает «классическую» версию марксизма108. Тут-то я с ним согласен. Однако, как объясняет Мьевиль, Пашуканис утверждает, что логика товарной формы есть логика юридической формы. При товарном обмене, далее, «каждый товар должен быть частной собственностью его владельца, свободно обмениваемой на другой… Поэтому, каждый участник обмена должен быть, во-первых, владельцем частной собственности, и, во-вторых, формально равным другому участнику или другим участникам. Без этих условий совершённый акт не будет товарным обменом. Юридическая форма — форма, с необходимостью принимаемая отношением между этими формально равными владельцам обмениваемых стоимостей»109. По Мьевилю, право востребовано как «определённая форма общественного регулирования… Эта форма — право, характерные черты которого — абстрактность, основанность на равенстве своих субъектов и повсеместная распространённость при капитализме»110. Мьевиль с одобрением ссылается на утверждение Пашуканиса, «…что частное, а не публичное, право является „первичным правовым слоем“. Остальная часть юридической надстройки может рассматриваться как по существу получаемая из него»111.

На самом деле, утверждение Пашуканиса идёт гораздо дальше и выглядит следующим образом:

Ясно, что Пашуканис был знаком с работой «К еврейскому вопросу» Маркса, и надо сказать, что выше процитированный отрывок весьма напоминает то, что Маркс говорил о «правах человека»:

В следующем же абзаце Маркс иронически говорил о загадочности того, что во французских Декларациях 1791 и 1793 гг. «…наконец, не человек как citoyen, а человек как bourgeois считается собственно человеком и настоящим человеком»114.

Ограничения Пашуканиса

Я — тоже большой поклонник ранних трудов Пашуканиса, но сильно сомневаюсь, что его работа по товарной теории права действительно может послужить основанием для новой теории международного права. Мьевиль сам в нескольких пунктах признаёт ограничения и противоречия Пашуканиса. Вот — некоторые важные недочёты.

Во-первых, теория Пашуканиса настаивает, что никакого права, как он его определяет, не было прежде развития товарной формы, появившейся лишь с развитием капитализма. Это либо ошибка, либо замкнутый круг, определение, зависящее от самого себя. Мьевиль не пренебрегает этой проблемой, и убедительно критикует Пашуканиса за то, что тот упускает различие между логическим движением от простого к капиталистическому товарному обмену и историческим движением от обмена товарами в докапиталистических обществах к таковому при капитализме115. Мьевиль вынужден заявить: «История развития юридической формы может быть развита с помощью теории Пашуканиса»116. Крис Артур отмечает эту проблему с другой точки зрения в своём «Введении»:

Иначе говоря, Пашуканис не смог принять во внимание всю человеческую докапиталистическую историю.

Во-вторых, Мьевиль, как мне кажется, недостаточно внимателен к критическим замечаниям Боба Файна, которые затрагивают самое ядро этого своеобразного переприсвоения Пашуканиса. Для начала, как указывает Файн, «Притом, что Маркс возводил право к отношениям товарного производства, Пашуканис возводит его к товарному обмену»118. Это, согласно Файну, ведёт Пашуканиса к явно неверному заключению:

А всякая «юридическая форма» должна быть буржуазна. Как объясняет Файн, это привело Пашуканиса в 1924 г. к утверждению, что Советский Союз новой экономической политики (НЭП) ещё не готов к отмене права, и что, так как право во всяком случае буржуазно, не может быть такой вещи, как пролетарское право. Более того, по сути Пашуканиса сама логика его позиции обязывала видеть переход от капитализма к социализму просто как замену товарного обмена плановым производством, то есть, замену буржуазных (юридических) форм социалистическими (техническими формами)120. Таким образом, как указывает Файн, в 1929 г. он принял взгляд Сталина, что коммунизм достигается через первый пятилетний план121. Мьевиль читал Файна122, но, кажется, полностью упустил суть его критики.

В-третьих, воспроизведение и обсуждение Мьевилем короткого очерка Пашуканиса относительно международного права123 от 1925 г. не учитывает не только факта интеллектуальной развития Пашуканиса до его смерти от руки Сталина в 1937 г., но, что ещё более важно, образа, которым траектория этого развития уже была определена ранним приспособлением Пашуканиса к советскому техницизму. Действительно, этот очерк вошёл в трёхтомную «Энциклопедию государства и права», выпущенную по инициативе и под редакцией Стучки. Вклад Пашуканиса был вполне совместим со всей линией и политикой Стучки. Но причины того были гораздо глубже, чем простая готовность к послушанию, которая всё равно была не в характере Пашуканиса. Как поясняет Файн, «Пашуканис не только инвертирует описанные Марксом отношения между правом и бюрократией, он утратил всякий вид демократического характера Марксовой критики государства, согласно которой его отмирание должно быть результатом его всё более радикальной демократизации»124.

Официальная траектория Пашуканиса

Пашуканис был надёжным верноподданным режима — скорее по убеждению, нежели под каким-то давлением. Так что к 1932 г. Пашуканис, к тому времени главный редактор официального журнала по вопросам права «Советское государство», был способен воздать хвалу письму Сталина «О некоторых вопросах истории большевизма»125. Главный труд Пашуканиса по международному праву, «Очерки по международному праву», появился в 1935 г.126 А через два года он был мёртв, после того, как «Правда» объявила 20 января 1937 г., что он оказался врагом народа,— всего через два месяца после того, как он был назначен режимом контролировать пересмотр всей системы кодексов советского права. Анализ Майкла Хэда ведёт к критической оценке наследия Пашуканиса:

Действительно, специалисты вроде Кристины Сипноуич, представляющей Пашуканиса как ортодоксального марксиста, связывая «Маркса и Пашуканиса»128, и Ронни Уоррингтона129, считавшего Пашуканиса, вслед за американским специалистом Робертом Шарлетом, ортодоксальным «старым большевиком»130, упускают степень, до которой теории Пашуканиса неумолимо приводили его к поддержке политики Сталина.

Как я показываю ниже, Пашуканис также полностью упустил революционный контекст в своём анализе международного права. Кроме того, его осуждение в 1937 г. и после смерти, в течение всего сталинского периода, основывалось на утверждении, что он не указывал, что «международное право должно определяться как классовое право в терминах столь простых и выразительных, чтобы не допустить никакого недоразумения»131.

Согласно американскому специалисту Хазарду, советский читатель предполагался советской ортодоксией способным найти «простое доказательство утверждения теоретика, что внешняя политика формируется в целях межклассовой борьбы, а международное право, будучи инструментом этой политики, не более чем отражение классовых конфликтов, взывающих к своему разрешению»132.

В отличие от Коровина, для которого изменение формы должно следовать за изменением сущности, так что Советский Союз принёс с собой новую форму международного права, «международное право переходного периода», Пашуканис отстаивал продолжение старых форм, включая дипломатический иммунитет, обмен представителями, и обычное право договоров, не в последнюю очередь потому, что они дали Советскому Союзу значительную защиту.

Пашуканис резко осудил доктрину Коровина:

Пашуканис также подвергся особенной критике за то, что назвал «здоровым» принцип rebus sic stantibus134.

Большинство экземпляров «Очерков» было уничтожено после его осуждения в 1937 г., но в этой своей кульминационной работе он объявлял, что всякая попытка определить «характер международного права» была схоластикой135. По его мнению, такие попытки были результатом сохраняющегося влияния буржуазной юридической методологии, которая, как он говорил, опиралась на связь права с сущностью, развивающейся в соответствии с собственными внутренними принципами. Для него, в 1935 г., международное право было средством формулировки и закрепления в обычае и договорах различных политических и экономических межгосударственных отношений, и СССР мог использовать международное право для продвижения советских интересов в борьбе с капиталистическими государствами. Он не видел никакой причины полагать, что, применяя эти принципы международного права в своих целях, СССР компрометировал собственные принципы в мире, в котором большинство государств были капиталистическими. Для Пашуканиса не было никакого смысла в попытках определить, было ли международное право «буржуазным» или «социалистическим»; такая постановка вопроса была бы «схоластикой»136.

Этот подход к международному праву происходит, насколько это возможно, из теории «товарной формы». Он представляет крайний позитивизм, именно так, как это описывается в «стандартном стиле», на который я ссылался выше. Для Пашуканиса, международное право составлено просто заключёнными государствами договорами и таким обычным правом, на которое могут согласиться все государства.

Не следует удивляться, что демонстрируемая Пашуканисом теоретическая позиция изменилась между 1925 г. и 1935 г. Полностью изменился контекст. Очерк 1925 г. Пашуканис писал, когда мир представал разделённым на два лагеря, капитализма и рабочей власти, а большая часть планеты была подчинена колониализму. Он совершенно правильно писал: «…Исторические примеры, приводимые в любом учебнике М. п., говорят яснее слов, что современное М. п. является юридической формой борьбы капиталистических государств между собой за господство над остальным миром…»137. В учебнике 1935 г. он говорил, что международное право, осуществляемое между капиталистическими государствами,— одна из форм, при помощи которых империалистические государства продолжают борьбу между собой за территории и сверхприбыли138. Он также объявил, что международное право впервые появилось с самым ранним классовым обществом, то есть с развитием рабовладельческого государства, выросшего из примитивной племенной организации, когда разделение труда и принятие концепции частной собственности расслоили общество на классы139.

Вышинский, Немезида Пашуканиса — и теоретический преемник Стучки,— смотрел на это диаметрально противоположным образом:

Действительно, учебник Пашуканиса 1935 г. совершенно стандартен в отношении порядка и стиля изложения. Исключением является глава III, «Исторический очерк международной политики и международного права»141, которая представляет, с некоторыми ссылками на товарища Сталина и «тезис о победе социализма в отдельной стране», строгое фактологическое рассмотрение истории международного права и политики с древних времен до «международных отношений в период слома капиталистической стабилизации и борьбы СССР за мир», основное внимание в котором уделено Октябрьской революции 1917 г. и периоду после Первой мировой войны. Взгляд, исповедуемый Пашуканисом в 1925—1927 гг., что «действительным историческим содержанием международного права… является борьба между капиталистическими государствами»142, быстро уступила место «социализму в одной стране» и «мирному сосуществованию». Как указал в 1938 г. Хазард: «…В ходе любого будущего обсуждения (советский) автор должен постоянно подчёркивать борьбу за мир, которую ведёт СССР, и показывать, как эта борьба опирается на святость договоров и соблюдение международных обязательств»143. Политическим контекстом этой новой ориентации был тот факт, что СССР допустили до членства в Лиге Наций 18 сентября 1934 г., и до его агрессии против Финляндии в декабре 1939 г. он был ведущим протагонистом Лиги и «коллективной безопасности»144.

Договор Молотова — Риббентропа и нападение Гитлера на Советский Союз положат конец таким политическим и академическим императивам.

В сложившейся ситуации Пашуканис, возможно, не мог полностью предсказать противоречивые события, последовавшие за Второй мировой войной, в особенности создание и трансформацию Организации Объединенных Наций, развитие многосторонних, в некоторых случаях всеобщих, международных договоров, и превращение политических принципов, таких как самоопределение, в фундаментальные принципы — законные права — международного права. На самом деле этому мешала именно его теоретическая позиция. E. A. Коровин уже в 1923 г. сделал особенное ударение на «суверенитете, как национальном самоопределении», «правовых формах самоопределения», «буржуазном самоопределении и методе „балканизации“»145. Коровин гораздо в больше степени был большевиком-ленинцем, чем Пашуканис.

Почему Пашуканис упускал значение самоопределения?

В этом моменте работа Пашуканиса имеет недочёт, ключевой для аргументации данной главы. Он лишь один раз упомянул «право наций на самоопределение», хотя оно было ядром подхода Ленина к международной политике в период сразу после 1917 г. Фактическое представление об «империалистической узурпации» анализируется только в связи с работой Ленина относительно «империализма, как высшей стадии капитализма». По мнению Пашуканиса в 1935 г., «основной факт мировой истории» после Октябрьской революции — «борьба двух систем»: капитализма и социализма, как он построен в СССР. Самая важная особенность «Декрета о мире» от 8 ноября 1917 г.— отказ от тайных договоров. В этом отношении Пашуканис заявил следующее: «Декларация прав народов России объявила право всех народов на самоопределение вплоть до отделения и образования независимого государства»146. Пашуканис ничего не сказал о каком-либо значении, которое это могло иметь для системы империализма и колониализма.

Пашуканис отметил создание нескольких новых государств на руинах Австро-Венгерской и Османской империй и существование в большинстве из них значительных национальных меньшинств — но не вымолвил ни слова о самоопределении. То же верно в отношении его рассмотрения признания СССР и заключения соглашений с Эстонией (2 февраля 1920 г.), Литвой (12 июля 1920 г.), Латвией (11 августа 1920 г.) и Финляндией (14 октября 1920 г.)147. Весь анализ сосредоточен на СССР и его интересах. Так, Пашуканис рассказывал, что «…симпатии угнетённых народов колоний к Советскому Союзу вызвали гнев империалистов»148. Советский Союз, с другой стороны, «руководствовался интересами поддержки рабочих в этих странах и во всём мире»149.

Пашуканис совершенно явно считал, что многие двусторонние договоры, заключённые СССР с 1932 г., когда Гитлер пришёл к власти, не были направлены против какого-либо третьего государства, а основывались на политике поддержания мирных отношений со всеми государствами «и охраны нашего социалистического строительства от угроз интервенции»150. Так, кульминацией советских дипломатических усилий до 1935 г. было приглашение СССР со стороны 34-х государств 15 сентября 1934 г. присоединиться к Лиге Наций и его вступление 18 сентября 1934 г., при лишь трёх государствах против и семи воздержавшихся151. Согласно Пашуканису, «блестящий успех» советской внешней политики основывался на внутренней политике укрепления диктатуры пролетариата и строительства бесклассового социалистического общества. «Тезис о возможности победы социализма в одной стране» имел определённое значение для решения проблем внешней политики. Список принципов включает, помимо разрыва с политикой царского и Временного правительств, выход из войн, предложение мира всем враждующим странам, публикацию и денонсацию всех тайных договоров, отмену долгов, «…завоевание доверия и симпатий пролетариата и угнетённых народов всего мира, провозглашение принципа самоопределения наций и братской солидарности пролетариата и колониальных народов всего мира»152.

Пашуканис был неспособен признать значение самоопределения для международного права. С моей точки зрения, это было не просто результатом ограничений его эпохи или необходимости подлаживаться под идеологию Сталина, а прямым следствием его собственной теоретической позиции, выработанной в начале 1920-х. Мьевиль, конечно же, заметил эти события, в особенности тот факт, что Устав ООН объявил «равные права и самоопределение народов»153. Однако, признавая, что борьба за деколонизацию после Второй мировой войны представляла собой радикальную перемену в международном праве относительно колонизации, он утверждает, что по содержанию это простое продолжение универсализирующей тенденции в форме. Под этим он имеет в виду, что логика международного права была и осталась «универсализирующей» или, иначе говоря, империалистической. Следуя изданной в 1994 г. «Эпохе крайностей» Эрика Хобсбаума, Мьевиль обращает внимание на тот факт, что волна антиколониальной борьбы поднялась сначала в Азии, затем в Северной Африке и на Ближнем Востоке и, наконец, в Чёрной Африке. В этот момент Генеральная ассамблея ООН, выросшая вдвое с основания организации, приняла водораздельную «Декларацию о предоставлении независимости колониальным странам и народам»154.

Мьевиль не смог заметить следующие бросающиеся в глаза моменты. Во-первых, как я уже обрисовал, «самоопределение наций» было принципиальным положением, последовательно разработанным В. И. Лениным перед Первой мировой войной и осуществлённым им в контексте бывшей Российской империи после Первой мировой войны. Во-вторых, этот принцип был проклятием для западных империалистических держав, которых вполне удовлетворял распад Российской, Австро-Венгерской и Османской империй на новые нации. Самоопределение, ограниченное этими случаями, было вполне приемлемо для главных империалистических держав. В-третьих, Устав ООН включает объявление принципов, включая самоопределение, но не провозглашает право. Это было победой западных союзников над СССР и его партнёрами. В-четвёртых, значительно, что только в контексте побед национально-освободительных движений принцип самоопределения стал правом на международном уровне.

Фактически, и Пашуканис и Мьевиль, кажется, просмотрели значение принципа, а затем права, самоопределения. Акцент Пашуканиса на товарной форме, и его убеждение, что право становится самим собой только в контексте капитализма, ослепили его в отношении важности для международного права политических событий, посреди которых он жил и работал. Это, возможно, было следствием перспективы, которую определяли его время и положение. Но гораздо в большей степени это было неизбежным следствием его теоретической позиции.

СССР и самоопределение после Второй мировой войны

Право на самоопределение в системе международного права

Хедер Уилсон напоминает нам163, что допуск 17-ти новых независимых государств при открытии XV сессии Генеральной ассамблеи оказал на ООН решающее воздействие. 23 сентября 1960 г. Советский Союз, пользуясь возможностью, представленной этим драматическим событием, потребовал дополнить повестку дня «декларацией о предоставлении независимости колониальным странам и народам»164. Это был поистине кульминационный момент в развитии современного международного права.

Именно СССР представил XV сессии Генеральной ассамблеи ООН проект исторической Резолюции 1514 (XV) от 14 декабря 1960 г., «Декларации о предоставлении независимости колониальным странам и народам». Это историческое решение подняло целую волну реакции и протестов, но, тем не менее, было принято. Документ отметил связь между правом народов на самоопределение и индивидуальными свободами. По пятам за Резолюцией 1514 (XV) следовал целый ряд документов подобного типа: Резолюция 1803 (XVII) от 14 декабря 1962 г., «Неотъемлемый суверенитет над естественными ресурсами»; Резолюция 2105 (XX) от 20 декабря 1965 г., «Осуществление Декларации о предоставлении независимости колониальным странам и народам» — Генеральная ассамблея признала законность борьбы колониальных народов против колониального господства в осуществлении их права на самоопределение и независимость, и предложила всем государствам обеспечить материальную и моральную поддержку национально-освободительным движениям на колониальных территориях.

В пакт 1966 г. о правах человека, который вначале рассматривался как единый документ, положение о самоопределении было решено включить исходя из того, что:

1) оно «…является источником или непременным условием других прав человека, так как не может быть подлинного осуществления индивидуальных прав без осуществления права на самоопределение»;

2) при составлении Пакта должны быть предусмотрены осуществление и защита принципов и целей Устава, в том числе принципа равноправия и самоопределения народов;

3) ряд положений Всеобщей декларации прав человека непосредственно связан с правом на самоопределение;

4) если это право не включить в Пакт, он будет неполным и недейственным165.

В 1919 г. целых 64 % населения планеты жило в колониях и полуколониях, то в начале 1969 г. в колониях оставался только 1 % человечества. Именно на этом основании оба международных пакта имеют общую статью 1, по международному признанию права народов на самоопределение. Это было замечательным достижением СССР и его союзников в деколонизированном мире.

Национально-освободительные движения

Успех СССР и его союзников в 1960-х имел важные последствия для юридического и политического процесса деколонизации. Последующие резолюции Генеральной ассамблеи ООН гарантировали, что так называемые «национально-освободительные движения»166 будут признаваться «единственными законными представителями» соответствующих народов. Иначе говоря, экстерриториальные общественно-политические организации были фактически приравнены к суверенным субъектам международного права. Примеры тому — Организация освобождения Палестины (ООП), Организация народов Юго-Западной Африки (СВАПО), Африканский национальный конгресс (АНК) и Панафриканистский конгресс (ПАК). В 1973 г. ООН объявила о признании СВАПО «единственным подлинным представителем народа Намибии». А в 1974 г. Организация освобождения Палестины была признана большинством государств — членов ООН как законный представитель палестинцев, с соответствующим статусом в ООН.

Есть авторы, вроде Кристофера Куэйе, которые игнорируют советскую роль в продвижении юридического права на самоопределение или поддержке национально-освободительных движений167. Но, вот, Галия Голан, хотя, по-видимому, и не отдающая отчёт в важности международного права, написала в контексте национально-освободительных движений что «термином, предпочитаемым Советами [для „независимости“] как общей, всеохватывающей цели, было „самоопределение“»168. Её книга демонстрирует огромные ресурсы, вложенные СССР в поддержку всевозможных национально-освободительных движений в Третьем мире. Составленные ею таблицы перечисляют 43 движения в 26-ти странах и 13 инструментов «советской деятельности»169. Роджер Канет отметил, что «советская торговля с развивающимися странами выросла более чем в одиннадцать раз с 1955 г. до 1970 г.». В 1970 г. она увеличилась ещё на 15,7 %170. Далее, Бхабани Сен Гупта указал, что «культивируя дружественные и жизнеспособные силы, Советский Союз постоянно старался удовлетворить некоторые из осязаемых нужд властных элит обществ Третьего мира. В Южной Азии он вызвался предоставить помощь программам индустриализации в Индии, для которых индийцы не могли добыть ресурсы ни внутри страны, ни у западных наций…»171.

Я настаивал бы, вопреки этим авторам, что это не в результате советской пропаганды, а по развитой усилиями СССР и его союзников логике нового международного права народ, имеющий право на самоопределение и сталкивающийся с агрессивными попытками отрицать это право, получил право на самозащиту по статье 51 Устава и статус субъекта международного права во всех отношениях. Так, Португалия тогда вела войну против народов Анголы и Мозамбика; эти народы были поэтому жертвами агрессии и пользовались правом на самозащиту, а третьи государства имели право и долг прийти им на помощь172. Г. И. Тункин, годом ранее, в более формальной статье, защищая сомнительный концепт «пролетарского интернационализма», также связал «борьбу за мир во всём мире и безопасность» с «борьбой за свободу и независимость народов», сославшись именно на Резолюцию 1514 (XV)173.

Вьетнам и «Пражская весна»: дальнейшие противоречия в самоопределении

Год 1968-й был не только годом советского вторжения в Чехословакию, но также и решающим моментом в той войне, которую США вели во Вьетнаме. Вторжение в Чехословакию происходило на фоне возникновения нового «социалистического международного права», с новым подходом к традиционным концепциям суверенитета. Г. И. Тункин издал пересмотренное второе издание своего учебника по международному праву174. Согласно Тункину, как казалось комментаторам в Соединённых Штатах, новая советская позиция может быть возведена к заключению Пашуканиса в 1920-х, что Советский Союз может использовать и использует общепринятые нормы внутреннего и международного права как в государственной администрации, так и в осуществлении отношений с иностранными государствами. Через такую практику буржуазные нормы получили новое социалистическое содержание175.

Относительно чехословацких событий Тункин утверждал, что они были логическим продолжением концепции, уже разработанной и применённой в Венгрии в 1956 г. Это было законным предотвращением вторжения капиталистического влияния в социалистическое государство176. Рамки международного права обеспечены анализом концепции суверенитета. Тункин отметил, что как общее, так и социалистическое, международное право уважает концепцию «суверенитета», но заключил, что это уважение — неодинаково в двух системах177. Социалистические государства будут настаивать на уважении к этому принципу, как он понимается в общем международном праве, когда речь идёт об отношениях между ними и капиталистическими государствами, чтобы воспрепятствовать капиталистическим государствам вмешиваться во внутренние дела социалистических государств, но, что касается взаимоотношений социалистических государств, концепция суверенитета разработана в концептуальных рамках «пролетарского интернационализма». Его переводчик, Уильям Батлер, прокомментировал: «Советское вторжение в Чехословакию явно было трудным моментом для его подхода к международному праву, и его отношение к „социалистическому международному праву“ кажется, справедливо или нет, менее чем восторженным»178.

Аргументам Тункина следует противопоставить то, что смог написать в том же году американский специалист Алвин Фриман:

Фриман осудил то, что он видел как «политическую догму, облачённую в фальшивое юридическое убранство», а именно официальную советскую доктрину «мирного сосуществования». Он сослался, как и многие американские специалисты того периода и как президент Кеннеди в своих выступлениях после инаугурации, на обращение Хрущёва к партийной аудитории 6 января 1961 г.180 Тот утверждал, что «имеет место величайший подъём антиимпериалистических, национально-освободительных революций»181, и оговаривал, что «коммунисты целиком и полностью поддерживают такие справедливые войны и идут в первых рядах народов, ведущих освободительную борьбу»182.

Воздействие слов Хрущёва чувствовалось в самих США и в их последующей политике:

Эта речь вполне может быть недостоверной; я не смог отыскать конкретную ссылку. Но есть все причины полагать, что её воздействие было таким, как описано выше,— и на исследователей также. Для Фримана, притом, что в 1968 г. было возможно согласование взаимоприемлемых принципов, не было возможно никакое продвижение в международном праве, пока «Советский Союз не готов будет отказаться от своей мессианской, маниакальной поддержки доктрины мировой революции»184. Фриман писал, конечно, в разгар Вьетнамской войны: он возмущался, что преграда в виде дирижируемого СССР общественного мнения «…фактически блокировала применение Соединёнными Штатами слезоточивого газа, где оно было в интересах гуманного обращения с гражданским населением»185.

Ведущие советские специалисты были, в конечном счёте, должны отказаться как от позитивизма, так и от революционного содержания самоопределения. В 1991 г., как раз перед роспуском СССР, используя новый язык «перестройки», «общечеловеческих ценностей» и «общего европейского дома», Блищенко также предлагал «…пересмотреть принятую нами периодизацию современной истории международного права и вести отсчёт его становления не с Октября 1917 г., как это было ранее, а с Французской буржуазной революции, впервые выдвинувшей такие общепризнанные нормы и принципы международного права, как право народов на самоопределение, права человека, территориальное разграничение»186.

Однако, принцип, а затем право, самоопределения, играли, с моей точки зрения, намного более существенную роль и в своих практических эффектах для международного строя, и как «отвратительный Другой» советского позитивизма в международном праве.

Этот парадоксальный, диалектический аспект советского международного права полностью упущен Мьевилем. Этим, надо сказать, он занимает своё место в прочной традиции критики «социалистического права». Мне кажется, радикальная переработка вклада Пашуканиса необходима для удовлетворительной оценки роли права в мире, в котором капитализм — как ему и следовало, и как предсказывал Маркс — распространился повсеместно. Вместе с взаимозависимостью росла турбулентность. Иракская авантюра — неотразимый пример не всемогущества власти США, а её радикальных ограничений и неукротимости человеческого духа.

Что Мьевиль вполне справедливо извлекает из Пашуканиса — это называемое им «материализмом», а именно решающее значение экономического и политического исследования при аналитическом рассмотрении развития права, памятуя о реальном существовании и относительной автономии последнего как постоянного, но вечно изменчивого аспекта человеческого существования — подобно религии, с который, как человеческий конструкт, оно имеет так много общего.

Самоопределение народов в международном плане достигло статуса права в контексте деколонизации и — совершенно парадоксальной и лицемерной — советской поддержки как самого принципа, так и национально-освободительных движений. Это — правовая норма, поистине столп международного права.

Заключение — и другой взгляд

А сейчас я хотел бы предложить альтернативу неуклонно пессимистическому взгляду Чайны Мьевиля на послевоенные движения за деколонизацию и «права народов», особенно право на самоопределение и право на развитие — Новый международный экономический порядок, который он мельком упоминает.

Здесь можно привести совершенно диалектический довод. Несомненно, что движениям за свободу колоний и деколонизацию, как показано выше, жёстко противостояли все империалистические державы. В каждом случае — Франция во Вьетнаме и Алжире, Британия в Кении и Малайзии, США, доныне, в Пуэрто-Рико, Португалия в Мозамбике и Анголе, опыт ЮАР и Израиля — ответ империализма был свиреп и кровав. Недостаточно отметить, что некоторые из них сами стали мелкими империалистами или многообразно прислуживали бывшей колониальной державе.

Для меня жизненно важно отметить, что требование самоопределения стало жизненно важной частью внешней легитимизации и идеологического самоуполномочивания этих движений. Парадоксальным — и диалектическим — образом СССР, несмотря на глубокую прополку его подхода к международному праву, иллюстрируемую Вышинским187 и Тункиным188, оказался должен оказать весьма значительную материальную поддержку борьбе за самоопределение, несмотря на то, что это не только обходилось чрезвычайно дорого, но и зачастую противоречило его собственным геополитическим интересам. Диалектическим — я имею в виду, в следующем отношении: содержание предлагаемой нормы часто вступало в острый конфликт с её юридической формой, и в дальнейшем содержание получало новое значение, соответственно преобразовывая и форму.

В каждом случае процесс был не идеальным — это не профессорская работа,— а полностью материальным. Это — то, что Патрисия Уильямс в «Расовой алхимии и правах» называет подрывом и присвоением буржуазных юридических норм — алхимическим процессом189. Так, преобразовалась сама Организация Объединенных Наций, в отношении не эффективности или окончательной независимости, а уникальной возможности собираться и высказываться, которую она предоставила менее могущественным государствам — и международному гражданскому обществу.