Язык и сознание: основные парадигмы исследования проблемы в философии XIX – XX веков

ГЛАВА VII. ЯЗЫК, СОЗНАНИЕ И БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ

То, что язык и использующая его речь связаны, по крайней мере частично, не только с ясно осознаваемым, но и со слабо рефлектированными, а то и вовсе неосознаваемыми ментальными процессами и структурами, было замечено давно и анализировалось в философии, психологии и лингвистике разнообразными способами и методами в разных отношениях. Достаточно сослаться на «внутреннюю форму» в понимании Гумбольдта и его последователей, на трактовку образования знака в феноменологии и у Лосева, на современные теории референции и т.д. Фактически любая теория употребления языка так или иначе, осознавая это или нет, эксплицируя этот момент либо оставляя его на уровне «неявного знания» (в смысле Полани), вынуждена касаться взаимоотношений между сознанием и бессознательным.

В настоящее время сложилось два основных направления в изучении взаимоотношения языка (знака) сознания и бессознательного. Первое из них можно охарактеризовать как психоаналитическое или глубиннопсихологическое. Сюда относится трактовка языка в его соотношении с сознательными и бессознательными процессами в учениях З. Фрейда и его последователей К.Г. Юнга, Э. Фромма, С. Леклэра, Ж. Лакана, А. Лоренцера и других, а также работы авторов, не принадлежащих к психоаналитическим школам, но так или иначе привязанных в своей трактовке знака, символа, языка к идеям психоанализа.

Второе направление представлено достаточно разнородными работами, в которых так или иначе изучаются неосознаваемые (бессознательные) аспекты речемыслительной деятельности. В последние 20 лет на исследования такого рода оказали значительное влияние данные о межполушарной асимметрии головного мозга человека, которые позволили несколько иначе взглянуть на проблему «когнитивного бессознательного» – неосознаваемых компонентов познания, сознания и деятельности. В психоаналитических подходах бессознательное понимается главным образом как связанное так или иначе с вытесненными либо недопускаемыми в сознание эмоциональными образованиями (чувствами, желаниями, переживаниями и т.п.), тогда как при когнитивном подходе основное внимание уделяется тем компонентам знания, которые, участвуя в организации сознания и мышления, не даны субъекту непосредственно.

И в том и в другом направлении выработано немало интересных теоретических положений, собран большой экспериментальный и фактический материал, которые, по нашему мнению, должны быть после соответствующей концептуальной обработки включены в интегральную теорию сознания, что предполагает среди прочего определенный уровень синтеза идей и воззрений первого и второго направлений. В данной работе мы ограничиваем себя разбором некоторых идей первого направления, релевантных в ее контексте.

Г.X. Шингаров полагает, что смысл всей теории Фрейда сводится к изучению проблемы знака и значения в очень специфической области психической деятельности, т.е. изучению бессознательного психического[568]. Некоторые исследователи видят главную заслугу Фрейда в разработке им особой ветви семиотики – психоанализа как семиотической науки[569], либо таких теоретических представлений, которые способны обогатить, даже революционизировать психологическую и общую семиотику[570]. Но не является ли, как замечает В.Н. Цапкин,

Тем более, что, продолжает тот же автор, «элемент мистификации не чужд, например, работам Лакана», а метафоричность многих категорий психоанализа (Эрос и Танатос, либидо, эдипов комплекс и др.), каждая из которых представляет собой особый миф в миниатюре, «создает возможность самых широких трактовок»[571].

Нам думается, что при анализе психоаналитической трактовки языка в его взаимоотношении с сознанием и мышлением нужно различать непосредственно связанное с практикой психоанализа и имеющее теоретическое значение, выходящее за пределы той области, в которой эти положения первоначально возникли и развивались. Вместе с тем ясно, что такое разделение требует предварительной экспликации некоторых психоаналитических представлений и перевода их на язык «рациональной» науки.

Как известно, по Фрейду, невротические симптомы, ошибочные действия, оговорки, сновидения – это внешние проявления того переживания, что подверглось вытеснению в результате конфликта мотивов. Следовательно, они могут рассматриваться как знаки особого рода, замещающие и репрезентирующие мотивационные конфликты и порожденные ими ментальные образования. В этом отношении значительный интерес представляют идеи Фрейда о двух принципиально различных «языках» и формах мышления, реализующихся в рамках «первичного» и «вторичного» процессов. Первичный процесс, который Фрейд отождествлял с бессознательным, характеризуется свободной циркуляцией энергии, а вторичный, соотносимый с предсознанием и сознанием, – с задержкой, «связыванием» энергии. Язык и мышление первичного процесса отличаются рядом особенностей, которые действительно представляются архаичными по отношению к характеристикам вторичного процесса. Для вторичного процесса свойственно абстрактно-логическое мышление, требующее в формальном плане дискретных операций с понятиями, а в содержательном – каузальных объяснений на основании «рациональных», т.е. главным образом «общепринятых», «использующих здравый смысл» рассуждений. Для первичного же процесса характерны следующие черты[572].

1. Оперирование предметными представлениями, т.е. образами памяти визуальной, тактильной, слуховой и других модальностей, отличающимися слабой дифференцированностью и структурированностью, семантической расплывчатостью. Сплошь и рядом эти образы подвергаются тому, что Фрейд и его последователи называют «смещением» и «сгущением»[573]. При смещении некоторый важный элемент вытесненного переживания, данный нам непосредственно, например во сне или в «психопатологии» нашей обыденной жизни, т.е. все в тех же обмолвках, описках, воспоминаниях и т.п., оказывается выраженным через далекий от него элемент, кажущийся совершенно незначительным. При символическом сгущении в одном образе-символе оказываются соединенными два (или более) представления. Они взаимодействуют между собой, не только усиливая друг друга, по той причине, что выражают одно и то же эмоциональное содержание, но и в значительной степени накладываясь друг на друга и тем самым затемняя глубинный смысл.

2. Оперирование предметными представлениями имплицирует континуальный характер мышления «первичного процесса» и известное пренебрежение к логическим противоречиям. Точнее, логические противоречия либо вовсе не осознаются, либо осознание имеет характер некоторого неясного чувства несоответствия одного содержания другому[574].

3. Ориентация только в настоящем времени или вневременность, выключенность из текущего времени[575].

4. Слабая структурированность чувственных образов-картин, вызываемых с помощью слов[576].

5. Обработка только иконических аспектов языковых знаков, смешение знака и предметного образа.

Для вторичного процесса характерно оперирование преимущественно вербальными представлениями, дискретность операций, абстрактно-логическое мышление. В ходе вторичного процесса происходит рационализация того содержания, которое было раньше выражено на одном из «языков» первичного процесса.

Для наших целей важно понять, действительно ли за образностью бессознательного, являющейся нам в «превращенной форме», стоит нечто такое, что можно рассматривать как «язык», пусть и «забытый». Сам Фрейд, как известно, практически не употреблял семиотическую терминологию. Точнее, используемые им выражения из лексикона современной семиотики («язык», «знак», «символ») не подверглись у него должной семиотической рефлексии. Тем не менее семиотический потенциал фрейдовских построений вполне очевиден. Однако, если мы захотим пользоваться терминологией такого рода осмысленно, то должны установить, что и как репрезентировано в знаках, явленных на «поверхности», где здесь означаемые и означающие, какого рода отношения существуют между ними. В противном случае мы будем иметь довольно примитивный набор «сексуальных символов», с помощью которых можно объяснить все, что угодно. Собственно говоря, вся история психоанализа – это более или менее эксплицитные попытки рефлексии над семиотическими моментами сознания и поведения.

Так, в работах психиатра и философа Р. Бильца[577], находившегося некоторое время под влиянием З. Фрейда, а затем разошедшегося с ним по ряду кардинальных вопросов, раскрывается следующее понимание семиотики бессознательного. По Бильцу, поведение «цивилизованного» человека находится в значительной мере под влиянием так называемых «биологических радикалов», т.е. генетически обусловленных мотиваций и соответствующих им архетипических моделей поведения. Некоторые из этих радикалов восходят к дочеловеческой эпохе, другие, как можно понять из работ Бильца, он относит к ранним этапам становления собственно человеческой психики. В первую группу входит стремление к безопасности и контролю над окружающей средой, включая возможность определенного выделения себя из умвельта (в смысле Я. фон Икскюля). Во вторую – прежде всего стремление к сохранению идентичности своей личности, своего «Я». Радикалы – архетипы первой группы в принципе присущи всем, но проявляются у разных людей с неодинаковой степенью интенсивности. «Цивилизованное» общество, считает Бильц, проводит своеобразный отбор на уменьшение интенсивности проявления биологических радикалов. Поэтому в большинстве случаев их выражение в чистом виде возможно в невротических состояниях, когда налет цивилизованности, часто довольно тонкий, исчезает. Соответственно многие симптомы невротического поведения выступают одновременно и знаками того, что причиной невроза является нарушение биологического архетипа поведения либо ситуация, породившая невроз, активизирует так или иначе эти радикалы вместе с присущими им формами проявления, которые и интерпретируются окружающими. Обывателями – как странное, отклоняющееся поведение, врачом-психиатром или невропатологом – как знаки невротического поведения, самим Бильцом и теми, кто принимает его «палеоантропологическую» позицию, – как знак действия биологических радикалов поведения.

Здесь, как и у Фрейда, мы опять видим, что бессознательное так или иначе репрезентировано в сознательном поведении. Но поскольку само бессознательное «натурально», «биологично», то оно и является в знаках, организация которых восходит еще к до-человеческим модусам семиозиса, т.е. в знаках-индексах, где означаемое и означающее связаны отношением часть / целое, причем так, что субъект действия и познания не осуществляет актов полагания значения в знаке, не конципирует в знаке означаемый им предмет. Сущность является через свой знак, но помимо воли и желания самого субъекта. Знаковый характер того, что можно в этой ситуации считать знаком (или языком), субъекту дан лишь вторично – благодаря тому, что так он понимается другими. Таким образом, сколь ни парадоксально это может показаться, особенно на первый взгляд, и здесь знак, как это отмечали Гегель и Маркс, является первоначально знаком «для других», и лишь в силу этого «для меня самого». Вместе с тем в данном случае в гораздо большей степени следует учитывать момент превращенности как в форме, так и содержании знака.

Все это относится и к пониманию семиотики бессознательного у Лакана и его школы. Бессознательное, как отмечает один из представителей этой школы, «находится не в Природе, а в Истории»[578]. Неприродность бессознательного, по Лакану, формируется в среде символизации, причем этот процесс начинается еще до рождения ребенка (брак родителей и соглашение о рождении ребенка) и продолжается после смерти (обряд погребения). Ключевую роль в развитии бессознательного, считает Лакан, играет «стадия зеркала»[579]. Это период (примерно с шести месяцев), когда сенсомоторный интеллект ребенка развит еще весьма слабо, тем не менее он характеризуется тем, считает Лакан, что ребенок начинает узнавать себя в зеркале. Это узнавание, по Лакану, образует некоторую «символическую матрицу», с которой изначально отождествляет себя «Я» ребенка еще до всяких отождествлений себя с «Другим». Фиксация психического на своем собственном образе, воспринятом через зеркало, выступает основой для конструирования «Сверх-Я», из которого затем выделяется «Я». Таким образом, на начальной стадии развития лакановской концепции бессознательного, оно, во-первых, еще не «структурировано как язык»[580], во-вторых, в его основе лежит символизация образа «телесного Я», в-третьих, оно связано с нарцисстическими влечениями, определяющими динамику не только бессознательных влечений, но во многом и самого сознания. Совершенно справедливо указывается на сходство лакановской концепции сознания раннего периода с сартровскими и хайдеггеровскими построениями («изначальная нехватка» человеческой реальности у Хайдеггера, «первичное отношение к другому» у Сартра)[581].

Во второй период своего творчества Лакан предлагает описывать бессознательное с помощью сети символов[582]. Динамика сознания в интерпретации Лакана такова. В принципе бессознательное и сознательное образуют континуум означаемых и означающих. Их правильное соединение[583] позволило бы многое узнать о глубинах сознания и бессознательного. Однако в силу вытеснения и подобных факторов означаемое и означающее в психике в значительной степени разорваны:

Соединение означающего с означаемым, которое и осуществляет психоаналитик, приводит к возникновению нового значения[584]. Причем такого, о котором сам субъект и не подозревает. При этом психоаналитик постоянно наталкивается на выпадение целых блоков означающих.

Таким образом, бессознательное у Лакана и лаканистов действительно оказывается структурировано как язык и, добавим, как речь. Продолжая эту линию рассуждений, Лакан пытается применить некоторые понятия структурной лингвистики к анализу бессознательного как языка и речи. Либидо, по его мнению – это метонимия нехватки бытия (по принципу «часть вместо целого»), а сновидение – метафора либидо (что в принципе не ново). Характеризуя речь бессознательного, Лакан обращается также и к риторическим фигурам и тропам – гиперболе, перифразе, эллипсу и т.п., считая, что в соответствии с ними организуются отношения между означающим и означаемым[585].

Весьма характерно, что когда требуется пояснить, как именно соединяются означаемые и означающие в бессознательном, и при выходе «на поверхность» бессознательного, т.е. в конечном счете осознании, Лакан и его последователи используют «иную логику», которая характеризует «язык» и «речь» бессознательного. Многократно подчеркивается, что «система бессознательной речи», система «бессознательных мнестических следов» не поддается осмысленной логике,

Обращается внимание на то обстоятельство, что в «обычной» логике сознания слова, регистрирующие мнестический след, его закрепляют, «лишая... силы порождения, могущества желания, которые исходят от следов неосознаваемых», тогда как слова, упорядоченные в сознательной речи, создают застывшую систему[587]. Слова такого рода, подчеркивает Леклер, могут оставаться активными, плодотворными, лишь

В этих рассуждениях, безусловно, здравым моментом является следующее. Вне всякого сомнения связь ментальных элементов в образном мышлении, которая и служит функциональной базой для мышления как такового, осознается в очень редких случаях и, как правило, требует специальной психотехники, например использования медитации[589]. Не вызывает возражений в самом общем виде и положение о том, что для творческого мышления необходимы гибкие психосемиотические средства. Собственно говоря, все рассуждения Леклера об «активности» и «плодотворности» «слов» могут быть прочитаны так: для того, чтобы быть средством творческого мышления, знаки-слова должны открывать нам доступ к таким уровням и механизмам мышления, которые не связаны с жесткими и однозначными правилами соединения ментальных структур. В противном случае мы, видимо, обречены на тавтологическое воспроизведение уже сформулированных мыслей и их сочетаний. Что касается «логики бессознательного», то, по крайней мере в интерпретации Леклера, сам термин «логика», если и не полностью лишен содержания, то во всяком случае достаточно расплывчат. Когда Леклер указывает, что существует конфликт между ранее функционирующим как содержание бодрствующего сознания и затем превратившимся в «мнестические следы» бессознательного и теми значениями, которые ныне приемлет сознание, что эти два ряда значений, сложно переплетаясь в образах сновидений, не позволяют самому субъекту понять истинный смысл «языка грез» и только скрупулезная работа психоаналитика в состоянии выявить истинный смысл, то, нам думается, он, как и в целом все психоаналитическое направление, близок к истине.

Добавим, что эта проблема имеет не только медико-психологический, но и философский аспект. А именно: если здесь мы действительно имеем дело с определенной психической реальностью, то она должна получить свое истолкование в составе категориального аппарата теории познания, сознания и философской антропологии.

Совсем иное дело, насколько реальны и обоснованы именно те конкретные интерпретации, которые дают психоаналитики тем или иным выявляемым им образам. Здесь мы опять же не можем не согласиться с мнением авторов уже цитированного примечания к статье Леклера:

Это мудрое замечание можно отнести к психоанализу в целом, а не только к его лакановскому варианту. Вероятно, в еще большей степени оно относится к технике толкования снов К.Г. Юнга, поскольку в качестве «участников» событий, видимых во сне, вводятся некоторые универсальные культурологические переменные (архетипы)[592]. Они же затем отыскиваются в иконографии культуры, в ее образном языке. При этом символике приписываются именно те значения, которые наиболее «естественны», «логичны» (например, мост, видимый во сне, толкуется по аналогии с использованием этого иконического знака в некоторых изобразительных текстах). Выявив определенный и – подчеркнем это особо – никогда не полный ряд символов культуры, ничего не стоит объявить его «универсальным алфавитом», годным для истолкования

а) этих же текстов культуры,

б) сновидений,

в) невротических симптомов.

Поскольку речь идет о знаках-иконах с потенциально очень широким значением, со множеством ассоциативных связей, то естественно, что возможности для включения этих знаков во все новые и новые контексты и «вычерпывания» из них все новых и новых смыслов достаточно широки, а подчас просто безграничны. Не может быть сомнений в том, что универсальные культурные символы служат подчас в качестве субстрата, в котором получают свое инобытие вытесняемые нами мотивы, впечатления, переживания. С их помощью они так или иначе переводятся в «официальное сознание» (М.М. Бахтин), но «логика» истолкования этих символов и в особенности их семиотические отношения с бессознательным всегда будут заключать и иные возможности интерпретации. Необходимо помнить и следующее: бессознательное описывается нами в конечном счете с помощью нашего обычного языка, сущностью которого является категоризация, расчленение предметов и отношений и воссоздание этих отношений с помощью базовых механизмов языка (номинации, предикации, локации). Поэтому любая психоаналитическая интерпретация совершенно неизбежно оказывается замкнутой в пределах «волшебного круга» языка. Ведь отличительное свойство языка, по тонкому замечанию Э. Бенвениста, как раз и состоит в том, «чтобы выражать только то, что возможно выразить»[593]. Следовательно, то, что пытается выразить психоаналитик, всегда будет более или менее удачной аппроксимацией к тем содержаниям сознания (бессознательного, предсознательного, надсознательного и т.п.), которые выявляются – по крайней мере частично – в форме, допускающей языковую фиксацию и интерпретацию. Но поскольку массив недоступного такой интерпретации всегда будет много больше, постольку и интерпретация знаков, в которых являет себя бессознательное, будет неизбежно дивинацией, даже мантикой.

При этом нужно постоянно иметь в виду, что и сам языковый механизм в его становлении и функционировании пронизан бессознательными и слабоосознаваемыми моментами. Иначе он просто не смог бы сколько-нибудь эффективно функционировать. Не имея здесь возможности с достаточной степенью подробности останавливаться на соответствующем материале, выделим наиболее существенные моменты. Прежде всего сами базовые механизмы языка – номинация, предикация, локация, не говоря уже о фонемике и морфемике, осуществляются в значительной мере помимо тщательного контроля сознания. Разумеется, для того, чтобы назвать некоторую вещь, необходимо, чтобы соответствующие классы предметов были выделены и их наименование содержалось в языковом сознании коллектива и индивида. Для осуществления предикации также должен иметься опыт типовых связей, существующих в действительности, тогда как для локации требуется опыт выделения своего «Я» в его отношении к содержанию высказывания и позиции говорящего по отношению к

а) реальным собеседникам и

б) имагинативному пространству, в которое «попадает» то или иное высказывание.

Все это необходимым образом включает в себя бессознательные, либо слабоосознаваемые компоненты. Если бы внимание говорящего каждый раз фиксировалось на

а) технической стороне осуществления всех этих операций и

б) содержании в полном объеме,

то процесс порождения (или, допустим, восприятия) речи просто не смог бы осуществиться.

Сам опыт номинативно-предикативно-локативных операций приобретается, как известно, в раннем детстве, когда сознание только еще начинает формироваться, механизмы абстрактного мышления (по крайней мере в его традиционном понимании) еще не сформированы, тем не менее абстракции достаточно высокого уровня, лежащие в основании лексической и грамматической семантики, а также «тонкая материя» прагматики усваиваются в короткие сроки.

Поскольку массив информации в целом и специально-вербальной информации в частности, которые предстоит усвоить ребенку в детстве, огромен, а время ограничено, постольку возникла эволюционная необходимость разгрузки канала переработки информации. Наиболее бросающиеся здесь в глаза явления – это функциональная асимметрия полушарий и уровневая организация символических процессов. Правое полушарие берет на себя обработку информации в виде целостных смысловых единств. За счет слабой расчлененности и малой дифференцированности достигается потенциально высокая информационная емкость. Она становится реальной, когда происходит ее сочетание с дискретизирующими, высокосимволизированными механизмами левого полушария.

Основной механизм речевой деятельности правого полушария можно видеть в тема-рематическом структурировании мыслимой целостности, выделении «смысловых вех» (по Н.И. Жинкину), что позволяет вербальным механизмам левого полушария, использующим дискретные знаки и предикативно-выводные операции с ними, уменьшать число выделенных компонентов целостности, представляемых в тексте как актуальные внешние предикаты, и вводить средства для обозначения тонких логических отношений между этими компонентами. Другая фундаментальная особенность вербальной структуры левого полушария – строгая формально-логическая (или, во всяком случае, приближенная к ней) организация парадигматических семантических микросистем, базирующихся на тонких дифференциальных признаках, что обеспечивает возможность выбора точного варианта номинации[594]. Согласованная реализация структур левого и правого полушария обеспечивает порождение «нормальных» текстов. Рассогласованность ведет к возникновению текстов аномальных с точки зрения норм общения и мышления. У детей и малообразованных взрослых – это затрудненная или ошибочная номинация, в патологических случаях – тексты с крайне упрощенными синтаксическими или семантическими структурами («телеграфный стиль»).

Можно было бы указать и на целый ряд других аспектов работы сознания, так или иначе связанных с дихотомией «правого – левого» в работе мозга. Для нас здесь важно подчеркнуть следующее: обсуждая соотношение сознательного и бессознательного в терминах «вербализованного» – «слабовербализованного» – «невербализованного» – «совершенно не поддающегося вербализации», мы неизбежно остаемся в пределах все того же «обычного» языка, пронизанного диалектикой осознаваемого и неосознаваемого.

Подведем некоторые итоги. В целом психоаналитическая антропология в понимании языка в его отношении к психическим процессам и, vice versa, сознания в его отношении к языку решительно направила свои усилия «от дерева познания к дереву жизни»[595], и в этом отношении оно существенно отличается от классической парадигмы «языка как действительного сознания». Поэтому психоаналитическая трактовка вряд ли может рассматриваться как дополнительная по отношению к классической парадигме. Однако по отношению к постклассическим парадигмам такое рассмотрение вполне возможно. Достаточно обратить внимание на следующие моменты: язык как превращенная форма; «погруженность» человека в язык бессознательного, необъективированность этого языка в нормальных условиях, подобно тому, как, например, язык «жизненного мира» дан нам в качестве чего-то независящего от нашей воли и сознания; интерсубъективность сознания – она в данном случае «опускается» в глубины личности, выступая в неявных, превращенных и извращенных формах (комплексы, фобии и т.п.).

Идеи психоанализа оказались мощным катализатором исследования роли языка в процессе перехода от неосознаваемых или слабоосознаваемых структур психического к собственно сознательному.

Вместе с тем эта презумпция может завести исследователя на тонкий лед рискованных аналогий и способствовать созданию разного рода теоретических фантомов, когда под понятие «язык» начинают подводить практически все, что обладает той или иной степенью расчлененности и упорядоченности.

Гораздо более важным уроком психоанализа – не как терапевтической техники, но как специфического вида философской антропологии – является представление об уровневом строении психики и многообразии отношений между различными ее уровнями и различными семиотическими средствами, функционирующими в социуме. Как общество, так и сознание – это так называемые «большие системы», для успешного функционирования которых требуется взаимодействие многих информационных систем (языков). Вполне очевидно, что работа сознания, процесс понимания и осознания действительности опирается на определенную иерархию знаковых систем. Одной из важнейших задач философии сознания и является, как мы полагаем, объединить в единой непротиворечивой модели уровни и механизмы функционирования сознания и уровни и механизмы организации и работы знаковых систем, включая и такие семиотические явления, которые обычно не связываются с работой сознания. В этом смысле психоаналитическое прочтение некоторых семиотических феноменов вполне эвристично.