Язык и сознание: основные парадигмы исследования проблемы в философии XIX – XX веков

Введение

Проблема сознания является традиционной для отечественной философии 30 – 80-х годов. Различным ее аспектам посвящены фундаментальные работы Л.А. Абрамяна, Н.П. Антонова, А.А. Брудного, Ф.И. Георгиева, Н.И. Губанова, Д.И. Дубровского, А.В. Ерахтина, Н.И. Жукова, Э.В. Ильенкова, Ф.Ф. Кальсина, П.В. Копнина, А.М. Коршунова, А.Н. Кочергина, В.И. Кремянского, Е.И. Кукушкиной, М.К. Мамардашвили, Т.П. Матяш, Н.В. Медведева, Ф.Т. Михайлова, И.С. Нарского, В.В. Орлова, В.Г. Панова, В.И. Пермяцкого, С.А. Петрушевского, Б.Ф. Поршнева, П.Ф. Протасени, С.Л. Рубинштейна, В.Н. Сагатовского, А.Г. Спиркина, В.С. Тюхтина, Е.В. Шороховой, Ю.А. Шрейдера, М.Г. Ярошевского. На разных этапах развития той философии, которая была реальной средой формирования философской мысли в нашей стране за последние 60 лет, внимание исследователей обращалось к различным аспектам проблемы сознания. Не предпринимая здесь детального анализа того, как преломлялась в развитии проблемы сознания эволюция отечественной философии периода «зрелого диамата», для чего потребовалось бы отдельное монографическое исследование, отметим, что по крайней мере в послевоенный период вполне отчетливо проявляется тенденция движения от редукционизма, сводившего понятие сознания к «отражению на уровне второй сигнальной системы» и эпифеноменалистской его трактовке («сознание свойство мозга», «функция высокоорганизованной материи» и т.п.), к исследованию реальной онтологии сознания и его культурно-исторической детерминации[1]. Становится все более ясно, что только рассматривая сознание в контексте его культурно-исторической обусловленности мы имеем серьезные шансы постичь сущность такого сложного и подлинно диалектически-противоречивого явления, каким является сознание. В этом контексте особое значение приобретает проблема языка.

С этой оценкой нельзя не согласиться, равно как нельзя не возразить автору относительно «возможных попыток» сущностной характеристики человека. Проблеме языка, его связи с природой человека, его сознанием, познанием, поведением крупно не повезло в нашей философии советского периода. Для западной философии XX века, впрочем, как и для некоторых течений восточной мысли[3], языковая проблематика представляет собой тот идейный центр, в котором сходились и продолжают сходиться усилия мыслителей самой разной ориентации. В этой связи приведем интересное размышление крупного немецкого философа К.О. Апеля. В своей книге, с весьма характерным названием «Трансформация философии», он пишет[4]:

Развивая свою мысль дальше, Апель пишет о том, что и сам язык должен получить свое подтверждение в практике, иначе он обречен «распасться». В то же время «разумный», т.е. в конечном счете опосредованный практикой диалог, представляет собой, по Апелю, особый общественный метаинститут, связь которого с институтами практической жизни как раз и состоит в том, что они, будучи обязательными для общества, сами конституируются в процессе разумного диалога. «Мета-институциональная», «герменевтическая» роль философии, пишет Апель, должна заключаться в том, чтобы дать методологический анализ этого диалектического опосредования[7].

Мы привели столь обширную цитату из книги немецкого философа, во-первых, потому, что она очень хорошо обрисовывает тенденцию развития западной философии в середине XX века[8], и, во-вторых, потому, что заканчивается цитируемая работа достаточно неожиданным для нашей философии 50 – 70-х гг. поворотом мысли: от анализа языка к философии практики. И в-третьих, здесь очень наглядно видна многозначность термина «язык» в философии нашего века: для одних это прежде всего значение «выражений» и «сообщений», тогда как для других – анализ языка и есть исследование понимания и достижения общественного консенсуса.

В отечественной «диаматовской» традиции проблематике языка крупно не повезло. Можно без преувеличения сказать, что интерес к философским проблемам языка ассоциировался с приверженностью к антимарксистским («позитивистским», «ревизионистским»[9] и т.п.) взглядам. Интерес же зарубежных философов к этой проблематике толковался крайне упрощенно (если не извращенно).

И.С. Нарский, чьи работы по проблемам знака и значения принадлежат, бесспорно, к числу лучших в нашей философии 60 – 70-х годов, все же писал в статье, которая могла бы стать программной для целого направления в отечественной философии, если бы идеи, в ней заключенные, получили последовательное развитие, о западных философах,

Трудно сказать, кто конкретно в философии XX века мог бы действительно соответствовать этому описанию, если только не выхватывать отдельные мысли из контекста и правильно понимать как метод, так и конечные интенции соответствующих мыслителей. Через двадцать лет после публикации указанных работ П.В. Копнина и И.С. Нарского H.С. Автономова полагает, что

Следуя логике автора, нужно думать, что интерес к проблемам языка в русской философии 10 – 20-х годов (А.Ф. Лосев, С.Н. Булгаков, П.А. Флоренский, Г.Г. Шпет, М.М. Бахтин, Л.С. Выготский) связан с общим социальным кризисом, а слабый интерес к этой проблематике в 50 – 60-е годы в СССР – с отсутствием кризисных явлений в культуре и обществе. Из тех замечаний по поводу причин, обусловивших интерес к исследованию языка, которые приводит H.С. Автономова, мы обратили бы внимание на следующее. Изменения в культурном мире «западно-европейского человека», пишет автор, привели к тому, что

это, в свою очередь, вызвало необходимость, совершенно верно отмечает автор, расшифровки их «языка», более углубленного понимания природы самого языка и его места в культуре[13].

Нет никакого сомнения, что расширение круга тех «предметов», которые в XX веке стали объектом пристального внимания в науках о человеке, способствовало более глубокому осмыслению роли и места языка в сознательной жизни. В этой связи нужно прежде всего упомянуть настойчивую разработку проблемы символики бессознательного З. Фрейдом, К.Г. Юнгом, Э. Джонсом, Э. Фроммом, Ж. Лаканом, А. Лоренцером, а также исследования коллективного бессознательного, воплощенного, например, в универсальных структурах и образах мифологического мышления (В.Я. Пропп, К. Леви-Стросс, О.М. Фрейденберг, Я.Э. Голосовкер и др.). В этом ряду нужно упомянуть и тот импульс, который языковая проблематика получила в результате осознания крупнейшими представителями естествознания нашего века семантической неоднородности и недостаточности национального языка не только как средства фиксации научного знания, но и как среды научного дискурса[14]. В этой связи следует напомнить, что Н. Бор предлагал распространить свой принцип дополнительности и на национальные языки, рассматриваемые как комплиментарные по отношению к объективной реальности «картины мира»[15]. Наконец, следует иметь в виду и «когнитивную», а точнее психолингвистическо-когнитивную революцию в современной психологии, существенно расширившую наши представления об организации психических процессов и роли знаков в их организации. Если учитывать все эти факторы, то действительно оказывается, что философия в XX веке просто не могла обратиться к языковой проблематике и не поставить её высоко. Думается, что и в грядущем веке язык как сам по себе, так и в его отношении к мышлению и сознанию будет в числе основных проблем философии.

В отечественной философии 50 – 80-х годов сложилась достаточно странная ситуация. До самого последнего времени продолжала существовать упомянутая традиция очень настороженного отношения к проблематике языка, усмотрения в интересе к ней признаков некоего философского декаданса, культивировалось стремление «дать отпор» несуществующей угрозе со стороны лингвистического идеализма, либо иных течений, которые клеймились как «буржуазные» уже в силу самого их факта возникновения вне географического пространства «реального социализма». Не боясь преувеличений можно утверждать, что языковая (более широко – семиотическая проблематика) так и не вошла в качестве органической составной части в нашу гносеологию. Парадоксальность ситуации усиливается следующим обстоятельством. С одной стороны, имеется немало работ, в которых достаточно глубоко анализируются проблемы семиотики (Л.А. Абрамян, Е.Р. Агаян, А.А. Брудный, Б.В. Бирюков, А.А. Ветров, А.Г. Волков, С.Р. Вартазарян, A.М. Коршунов, И.С. Ладенко, В.В. Мантатов, И.С. Нарский, B.В. Петров, И.В. Поляков, Л.О. Резников, Г.Л. Тульчинский, И.А. Хабаров и др.), существует оригинальная отечественная традиция лингвистической (Н.Д. Арутюнова, Т.В. Булыгина, В.Г. Гак, А.Е. Кибрик, Е.С. Кубрякова, Е.В. Падучева, Ю.С. Степанов, А.А. Уфимцева), психологической и психолингвистической семиотики (М.В. Гамезо, И.Н. Горелов, А.А. Леонтьев, И.Ф. Неволин, Н.Г. Салмина, Ю.А. Сорокин, А.П. Стеценко, Е.Ф. Тарасов, Н.В. Уфимцева и др.), наконец, существует вполне оригинальная, пользующаяся мировым признанием[16] московско-тартуская семиотическая школа, достаточно успешно применившая принципы теоретической семиотики к анализу самых разнообразных знаковых систем (Вяч.Вс. Иванов, В.Н. Топоров, Ю.М. Лотман, T.М. Николаева, Б.А. Успенский, Т.В. Цивьян). С другой же стороны, обращение к отечественной литературе по гносеологии и философской антропологии показывает, что языковая проблематика занимает в ней самое скромное место. В обобщающих работах по теории познания дело обычно ограничивается констатацией того, что язык (знак) способен фиксировать результаты познания и транслировать их в процессе познания[17]. В обобщающих работах по проблеме человека мы по сути дела не видим даже упоминания использования языка и других знаковых систем как сущностной характеристики человека[18].

Ненамного лучше обстоит дело в философских работах по проблеме сознания. Общим местом наших работ стало утверждение о «неразрывной связи сознания и языка»[19]. Само это словечко-штамп «неразрывная связь», живо напоминающая о столь же тесном «единстве партии и народа», понимается крайне упрощенно.

Е.В. Шорохова, отмечая, что

пишет далее:

Анализ соответствующих текстов показывает, что до сих пор очень живуче представление, выдаваемое за истинно марксистское, но не имеющее по сути дела ни к Марксу, ни к Энгельсу никакого отношения, согласно которому сознание, мышление, познание сами по себе бесплотны, «идеальны», неуловимы и только их соединение с «материей языка» позволяет придать им «реальность». Обратной стороной такого понимания сознания является трактовка языка как сугубо материального феномена, в структуру которого «не входит ни значение, ни семантика, ни идеальное»[24]. Такая трактовка не идентична пониманию сознания, осознанного как «вербализированного», «словесно означенного». В свою очередь, трактовка сознания как чего-то непременно выраженного в языке, требует серьезного понимания того, что такое язык не только с точки зрения его онтологии, но и под углом зрения его устройства как особой знаковой системы, к тому же функционирующей в окружении иных знаковых систем, как «естественно» возникших, так и специально создаваемых для познания и общения. Следующим шагом должно быть соотнесение достаточно дифференцированных представлений о природе сознания с не менее глубоким пониманием семиотических феноменов. Существенным моментом такого исследования нам представляется анализ онтогенетического развития языка и других знаковых систем в контексте развития психики ребенка. Мы уверены, что накопленный к настоящему времени в психологии и психолингвистике фактический и концептуальный материал позволяет более ясно понять не только генезис знака, языка, значения, но и глубже осветить природу и структуру сознания. Такой анализ, будучи дополнен фактическим материалом зоопсихологии, этологии, антропологии, позволяет более глубоко реконструировать по крайней мере некоторые аспекты филогенеза сознания. Через призму генетического и культурологического подходов можно затем приблизиться к анализу роли языка в функционировании чувственного познания, памяти, внимания, различных форм, уровней и компонентов мыслительного процесса, языкового сознания и языковой ментальности.

Настоящее исследование распадается на две взаимосвязанные, но в то же время относительно самостоятельные части. Первая из них посвящена исследованию основных подходов к проблеме взаимосвязи языка и сознания в философии XIX – XX вв. Сделано это в форме историко-философского исследования. Отечественная философская мысль столь долго развивалась в отрыве от мировой и русской традиции, столь тщательно оберегала себя от «тлетворного влияния» реально существовавшей и развивавшейся западной философии, что игнорирование достижений и неудач этой последней сделалось именно в области философии сознания и языка просто невозможным. Нельзя, разумеется, говорить о том, что основные достижения западной философии остались вовсе незнакомы советским философам. Отнюдь! Однако в обстановке идеологизированного общества сложилось весьма своеобразное разделение труда: специалисты по «современной буржуазной философии», среди которых есть глубокие и тонкие мыслители, были вынуждены ограничиваться анализом соответствующих текстов и содержащихся в них идей, практически никогда не делая попыток включить позитивные достижения того или иного направления зарубежной философии в исследование актуальных проблем. Правда, такое включение имело иногда место, но осуществлялось, так сказать, в неявной форме: все попытки эксплицитно обосновать необходимость использования тех или иных идей, возникших на Западе, были заранее обречены. Их просто не пропустила бы идеологическая цензура. В свою очередь, философы (а также психологи, лингвисты, психолингвисты, литературоведы), занятые своими проблемами, лежащими за пределами узко понятой «истории философии», не были обязаны знать и использовать достижения мировой философской мысли. Хорошим тоном считалось уже знакомство с ними из вторичной литературы. Поэтому, строя методологическое предварение в форме историко-философской работы, мы имеем в виду отнюдь не тот «критический анализ», который был столь обычен еще совсем недавно. Свою задачу мы видим в выделении всего того положительного, что можно найти в основных направлениях философской мысли XIX и, главным образом, XX веков.

Так как панорама философской мысли XX века представлена множеством направлений и еще большим количеством имен и текстов, то естественным является стремление к самоограничению. При выборе направлений и имен мы старались следовать следующей установке: основное внимание уделять тем, которые внесли наибольший вклад в развитие интересующей нас проблемы. Разнообразие представленных направлений позволяет, по нашему мнению, выделить в исследуемом объекте такие стороны, которые остаются вне рассмотрения при отсутствии альтернативных подходов. Отметим также, что большинство из выбранных нами философских направлений изучалось в нашей литературе в общем плане. Специфическая проблематика сознания и его семиотических средств либо совсем не рассматривалась, либо оставалась в тени.

В одной из своих работ А.П. Огурцов выделил два основных подхода к анализу сознания в философии Нового Времени: рефлексивный и понимающий[25]. При первом из них анализ сознания осуществляется таким образом, что акты коммуникации выносятся «за скобки», трансцендентальная субъективность выступает гарантом истинности знания, в отношении языка основное внимание сосредоточивается на выявлении идеального значения, объективно-мыслительных структур, составляющих логику мышления. Соответственно язык и другие формы объективации сознания не имеют для его анализа ни конститутивного, ни регулятивного значения. При втором подходе исходят из утверждения актов коммуникации и понимания как первичного уровня, в котором конституирует себя сознание. В отношении языка акцент делается на вариативности и изменчивости смысла, вплетенного в акты коммуникации; язык выступает как изначальная характеристика бытия человека в мире, задает горизонты смыслополагания и бытия человека. Мы полностью согласны с А.П. Огурцовым в том, что здесь речь идет именно о тенденциях, между которыми существует большое число опосредующих звеньев, промежуточных и «гибридных» форм.

В нашем исследовании мы стремились к тому, чтобы были представлены обе тенденции. Проведенный нами анализ показывает, что в XX веке обнаруживается тенденция именно к «гибридным» формам, в которых так или иначе реализуется, как выразился А.П. Огурцов, «догадка о дополнительности этих двух ориентаций в философском анализе сознания». Вместе с тем нам стало ясно, что эта «догадка» нуждается в экспликации, т.к. в целом каждое направление, рассматриваемое нами, достаточно «плотно упаковано» в свою концептуальную оболочку. Имеющиеся попытки синтеза осуществляются обычно не философами, а представителями конкретных наук, стремящимися заимствовать из разных философских подходов те идеи, которые кажутся им привлекательными и «работающими». Соответственно заключительная глава первой части носит синтетический характер. В ней, подводя итог исследованию проблемы «язык и сознание» в различных направлениях философии XIX – XX вв., мы пытаемся осуществить концептуальный философский синтез.

Вторая часть исследования посвящена анализу роли языка в онто- и филогенетическом формировании сознания, в осознании и понимании действительности. В этой части работы основной акцент сделан на следующих проблемах: структура сознания и его интерсубъективно-коммуникативная природа, семиотическая подсистема сознания, движущие силы и механизмы речевого онто- и филогенеза, механизмы осознания действительности, язык и интеллект, языковое сознание и языковая ментальность.

Несколько слов о подзаголовке первой части. После работ М. Фуко, особенно после его книги «Слова и вещи»[26], стало особенно ясно, что выход за рамки узко понимаемой «теории познания», той самой Erkenntnistheorie, которая сложилась в европейской философии к середине XIX века, и прорыв к «теории сознания», необходимость которой все яснее осознаётся в последнее время[27], невозможны без включения в неё рефлексии над исторически сложившимися типами осмысления роли языка в общении и познании. Различные эпохи развития философской мысли не только по-разному осмысляют свой язык, но отличаются трактовкой того, что вообще может рассматриваться в качестве языка, каковы границы «языковости». Последнее имплицирует по крайней мере два следствия, релевантных в контексте нашего исследования: различия в трактовке «языковости» в той или иной степени определяют и различия в понимании природы сознания, а также в неявной форме задают определённую дистанцию от языка. Эта дистанция может быть очень разная: от сознательного растворения в языке до максимально строгого и отстраненного его анализа, от понимания языка как «дома бытия» до «игры с означаемым», их «декомпозиции», нарочитого разрушения текста, а тем самым, разумеется, и сознания.

Соответственно данная книга задумана как исследование в области философии сознания, по отношению к которой философия языка и теория познания выступают как интегральные смысловые части. В принципе, как мы полагаем, возможно несколько вариантов интенсиональных и экстенсиональных связей между философией сознания, теорией познания и философией языка[28]. Например, можно представить такое соотношение, когда часть проблематики философии сознания (Ф.С.) исключается из теории познания (Т.П.), и наоборот:

Возможна и такая трактовка:

В этом случае наблюдается частичное совпадение проблемного поля философии сознания и философии языка (Ф.Я.).

С нашей точки зрения ближе к истине соотношение следующего вида:

В таком случае оказывается, что часть проблематики философии познания (например, генезис научных теорий, философская логика и др.) не входит в философию сознания. Часть проблематики философии сознания (филогенез сознания, социальная и биологическая детерминация развития сознания, соотношение знания, эмоций и памяти) не входит необходимым образом в теорию познания. Часть проблематики философии языка (формальная структура языка, социология языка и т.п.) не входит ни в теорию познания, ни в философию сознания. Пересечение трех кругов дает нам предметное поле философии сознания. Вместе с тем в реальном развитии философского знания оказывается, что такая модель удовлетворяет философов далеко не всегда. Во многих случаях исходной точкой исследования оказываются не сознание, познание, язык сами по себе, а Бытие, из анализа которого выводятся уже все остальные моменты – сознание, мышление, общение, язык. Такова ориентация столь разных мыслителей, как Гегель, Маркс, Хайдеггер, Ясперс, Сартр, Лосев, Бубер. В других случаях первичной реальностью, из которой стремятся вывести природу сознания и языка, выступает человек (Гумбольдт, различные варианты философской антропологии), в иных социальное взаимодействие (прагматизм, особенно поздний, символический интеракционизм). Возможен и иной вариант: исходная точка отсчета – это Сознание, Чистое Я (Гуссерль).

Картина осложняется еще и тем, что в философии XIX – XX вв. почти не встречается развитие «по чистым линиям». По нашему убеждению, основывающемуся на анализе достаточно большого корпуса философских текстов, в философии XX века преобладают так называемые полипарадигмальные подходы, в рамках которых в концептуальной форме соседствуют и дополняют друг друга «чисто парадигмальные» методологические установки[29]. Это относится почти к каждому философскому направлению. Кроме того, нередко бывает, что на протяжении своей философской биографии тот или иной мыслитель существенно менял ориентацию. Поэтому, говоря о «парадигмах», мы имеем в виду достаточно широкие «течения», «стратегии», «ориентации», даже «стили» философского мышления.

Можно выделить несколько таких стратегий-парадигм: деятельностно-диалектическая (Гегель, Маркс, поздний марксизм второй половины XX в.), деятельностно-интерактивная (прагматизм, поздний прагматизм, символический интеракционизм, этнометодология), антропологически ориентированная стратегия (Гумбольдт и его последователи, немецкая философская антропология), феноменолого-экзистенциальная, в рамках которой вполне ясно выделяются две основные линии: гуссерлевская, с её Я-центрированным подходом и Хайдеггера и Ясперса с ориентацией на Бытие. Однако, как мы уже отметили, такого рода чистые линии выдерживаются редко. Возникают своего рода концептуальные воронки, в которые устремляются усилия мыслителей, которых в «школьной философии» принято разводить по разным «классам»[30]. Такими «воронками» в XX веке стали, по нашему мнению, проблемы понимания и диалогической природы сознания.

В соответствии со всем вышесказанным основную цель нашего исследования можно сформулировать как системный анализ роли языка в функционировании и становлении сознания. Тогда основной целью первой части будет выявление основных исследовательских стратегий данной проблемы в философии XIX – XX вв., изучение их особенностей и эвристических моментов, а также анализ их концептуальных просчетов. Соответственно этому формулируются задачи исследования: выявление особенностей трактовки взаимосвязи языка и сознания в обозначенных выше стратегиях-парадигмах.

Для более ясного понимания проблематики нашего исследования необходимо сказать несколько слов о парадигматическом подходе в философии языка. В последнее время получил достаточное распространение подход, предложенный Ю.С. Степановым[31]. В основу его классификации основных парадигм философии языка положено деление семиотики и лингвистики на семантику, синтактику и прагматику. Соответственно он и его последователи[32] рассматривают все основные направления философского исследования языка (и многих других семиотических феноменов) через призму трех парадигм: «философии имени», «философии предиката» и «философии эгоцентрических слов» – как выражения семантического, синтаксического и прагматического подходов к языку. Такое деление, несомненно, продуктивно и эвристично, позволяет в ряде случаев выделить и описать такие интенции отдельных авторов, которые они, быть может, и сами не вполне осознавали. Тем самым, удаётся в одних случаях вскрыть своего рода «семиотическое бессознательное», в других – дать эксплицитное описание того, как определённого рода семиотические установки сказываются на трактовке не только самого языка, но и в конечном счёте общения, сознания, мышления. С другой же стороны, этот подход прекрасно поддаётся культурологической интерпретации, позволяя выявить достаточно чёткие корреляции между изменениями в культуре и философии языка.

Вместе с тем иногда данный подход оказывается недостаточным. Особенно ясно это проявляется как раз в «межпарадигматических случаях»[33]. Наши собственные изыскания убедили нас, что имеет смысл обращать внимание на то, как указанные выше парадигмы реализуются в каждом отдельном случае, поскольку выделение семиотических механизмов, стоящих за этими парадигмами, позволяет обнаружить новое и существенное при анализе интересующей нас проблемы. В то же время ориентация только на эти моменты существенно сузила бы поле исследования, внесла бы момент искусственности, принуждённости, да и просто исказила бы в ряде случаев реальную картину.