Ювелиръ. 1810. Отряд

Глава 10

Зал затаился, наблюдая, как тонкие пальцы касаются края вуали. В воздухе искрило от ожидания: сейчас явят шрамы, кровь, руины былой красоты — драму, достойную античной трагедии. Мария Федоровна в ужасе зажмурилась, а лицо Александра окаменело.

Однако рука остановилась, так и не сдернув ткань.

Медленно опустив ладонь, Екатерина лишила толпу желанного зрелища. Никакой жертвенности, демонстрации ран ради дешевой жалости или гнева. Перед нами так и остался темный непроницаемый силуэт.

Этот отказ будто ломал отрепетированный сценарий. Высокая комиссия растерялась. Вместо рыдающей девицы, требующей утешения и мести, к ним явилась статная и волевая дама.

Ритм судилища сбился, а на лицах судей проступили неожиданные эмоции.

Медленно выпрямившись и разжав побелевшие пальцы, Александр изменился в лице. Страх за «бедную сестру» испарился. В прямой спине, игнорирующей боль в ноге, в гордом повороте головы сквозила истинная Романова — фамильный сплав, наследие Великой бабки. Император разглядел в ней равную фигуру, способную держать фасад даже на руинах мира. Вина перед сестрой никуда не делась, но теперь к ней проснулось уважение и даже тревога: она явно ведет свою партию.

Для Марии Федоровны сохраненная вуаль стала ударом: лицо вдовствующей императрицы посерело, губы сжались в нитку. Дочь отвергла не только приличия, явившись на совет, но и саму материнскую опеку, приготовленную словно мягкая перина. Встав вровень с мужчинами, вровень с Императором, она учинила тихий бунт, попирающий здравый смысл, диктующий ей лежать в постели и лить слезы.

Сидевший напротив Аракчеев едва не подпрыгнул, предвкушая триумф: вид черной, хромающей фигуры казался ему идеальным доказательством моей вины. Уже набрав в грудь воздуха для обвинительной речи и приготовившись тыкать в «улику» пальцем, он вдруг поперхнулся словами. Он почти наслаждался тем как она сейчас снимет вуаль, а в итоге — не получил желаемого «доказательства».

Переглянувшись, Ермолов и Сперанский сразу уловили суть момента: юридический фарс окончен. Теперь все решает она. Скажет «казнить» — и меня не спасут; скажет «простить» — никто не пикнет. Напряжение достигло предела.

Екатерина стояла неподвижно. Формально — жертва, фактически — хозяйка положения. Выдержав паузу, достойную великой актрисы, и заставив министров с лакеями затаить дыхание, она перевела невидимый мне взгляд на меня. Тяжесть этого взора ощущалась физически. Слов еще не прозвучало, но я каждой клеткой ощущал, что сейчас решается моя судьба.

Медленно повернув голову к Императору, Екатерина напряглась всем телом: под вуалью угадывались вздувшиеся на шее жилы, а пальцы вцепились в руку фрейлины. Боль пронизывала каждое движение, но она переступала через нее с тем же фамильным высокомерием, с каким игнорировала шепот за спиной.

— Брат.

Сквозь плотную ткань ее голос пробивался глухо, но дикция оставалась безупречной — так говорят Великие княжны, привыкшие, что мир затихает, когда они открывают рот.

— До меня долетали речи графа Аракчеева. Шепотки в коридорах. «Бедная княжна». «Обманутая девочка». «Жертва амбиций ремесленников». — Пауза, необходимая, чтобы набрать воздуха в ушибленную грудь. — Это ложь. И оскорбление.

Зал зашептался. У Аракчеева, уже заготовившего сочувственный кивок, отвисла челюсть. Мария Федоровна подалась вперед, тщетно пытаясь разглядеть в ледяной статуе дочь, готовую искать защиты на материнской груди. Екатерина же стояла скалой.

— Не нужно манить меня леденцом, как ребенка, или утешать красивой игрушкой, — голос окреп, наливаясь силой. — И внушить мне, как глупой девке, можно далеко не всё. Я — Романова.

Выпрямившись еще сильнее и опираясь на руку фрейлины, она на самом деле держалась на одном лишь стальном стержне собственной гордости.

— Вы затеяли суд над мастером Саламандрой за то, что он якобы совратил меня идеей? Готовите плаху старику Кулибину за то, что не уберег, как нянька? Удобно. Красиво. Снимает с меня ответственность, рисуя невинной жертвой злого умысла. — Короткий, горький смешок под вуалью резанул слух. — Но жертвы здесь нет, Александр. И я никому не позволю лепить из себя безвольную куклу, управляемую хитрыми мастеровыми. Это унизительно.

Развернувшись к залу, она продолжала обращаться к брату, игнорируя остальных:

— Выезд состоялся по моему приказу. Личному и недвусмысленному. Я знала о неготовности машины. Кулибин умолял остановиться, едва ли не под колеса ложился, кричал на меня, негодяй. Но я сломала его. Заставила его гнать.

Глядя на ее напряженную спину, я подозревал, что она спасает не нас. В этих словах не было ни грамма милосердия к «мастеровым». Признать манипуляцию, согласиться с тем, что какой-то ювелир и механик крутили Великой княжной как хотели — вот где скрывался несмываемый позор. Уж лучше быть виновницей катастрофы, но хозяйкой своей судьбы, чем остаться в истории глупой пешкой в чужой игре.

— Саламандра был далеко, — небрежно бросила она в мою сторону, даже не удостоив меня взглядом. — В Архангельском. Ни приказывать, ни подстрекать он не мог. Решение моё. Ошибка моя. Вина? — она задумалась, причем не картинно, а действительно размышляя. — Вина тоже моя.

Вот и приехали. Не ожидал я от нее. Ладно, взбрыкнуть, показывая свою независимость, но признать вину? Это точно та самая княжна? Или что-то изменилось?

Александр слушал молча. Зная бешеную гордость сестры и ее тщеславие, он понимал, что сейчас звучит правда. И для государя эта неудобная истина весила немало.

— Однако моя ошибка, — в голосе Екатерины зазвенел металл, — не делает ошибочной саму идею.

Перчатка в черной коже указала в пустоту, словно очерчивая контуры того самого оврага и разбитого механизма.

— Опасная игрушка? Бесовщина? Вы жаждете сжечь чертежи, прикрываясь рассуждениями о природе и Боге, чтобы поскорее забыть кошмар. Но вы слепы. Машина покалечила меня по иной причине. В ней скрыта дикая мощь, с которой мы попросту не совладали, переизбыток силы. Я чувствовала её, когда мы летели по тракту. Лошадь устает и хрипит, а здесь — ветер, закованный в медь. Мощь, которой нет равных.

Аракчеев невольно отшатнулся: даже сквозь вуаль ее взгляд жег напалмом.

— Если мы уничтожим её сейчас… Испугаемся крови… Значит, я пострадала зря. Мои шрамы, рука, гибель красоты — всё ради пустяка? Ради глупой забавы, закончившейся ничем? — Голос дрогнул от ярости. — Не допущу. Не позволю обесценить мою жертву. Я заплатила за это знание своим лицом. Самым дорогим, что у меня было. И я требую принять эту плату.

Снова поворот к Императору.

— Машина — не игрушка, брат. Это оружие будущего. Да, оно убивает неосторожных. Но разве мы отправляем пушки в переплавку, когда их разрывает на испытаниях? Разве запрещаем порох, обжигающий руки? Нет. Григорий правильные примеры привел.

Фактически она цитировала мой «Устав», мои технические аргументы, но в её устах инженерная логика превращалась в политический манифест.

— Силу нужно обуздать, а не убивать, — чеканила она каждое слово. — Нужны правила. Дисциплина. Ум, способный управлять этой мощью. Отказ из страха — трусость. И глупость.

Замолчав, она тяжело дышала. Стоять было мучительно, говорить — еще хуже, но слабости она не показала. Живой монумент собственной воле, оказавшейся крепче костей и металла.

Отказавшись от статуса жертвы, она одним махом выбила почву из-под ног обвинения. Ибо если сама пострадавшая заявляет, что это было испытание предельной мощи, судить некого.

Слова Екатерины, пропитанные яростным достоинством, выкачали из зала воздух. Это был вызов самой Семье, укладу и времени.

Медленно поднявшись с кресла, Мария Федоровна являла собой картину материнского краха: бесстрастное лицо пошло некрасивыми пятнами гнева. Для нее выступление дочери стало безумием, предательством крови и чудовищным моральным извращением.

— Катишь… — Голос дрожал от сдерживаемых рыданий, эхом отражаясь от стен. — Опомнись! Ты защищаешь убийцу своей красоты? Выгораживаешь человека, превратившего тебя в… это?

Нависнув над столом и словно пытаясь физически дотянуться до дочери, вернуть ее в привычную роль послушного ребенка, Императрица перешла в наступление:

— Боль затуманила твой разум, дитя мое! Ты бредишь от страха и мук! Посмотри на себя — едва стоишь! Тебе нужно лежать в молитве, проклиная этот день, а не рассуждать о «силе» и «будущем»!

Она пыталась накрыть бунт своим авторитетом, приказать замолчать, спрятать скандал. Но вуаль только слегка колыхнулась от поворота головы.

— Боль не туманит, матушка, — безэмоционально хмыкнула она. — Она прочищает. Выжигает глупость и иллюзии. Я вижу все предельно ясно.

Отпустив руку фрейлины, она выпрямилась во весь рост. Несмотря ни на что, в этот миг Великая княжна возвышалась над залом, над матерью, даже над братом.

— Больше нет той девочки из Гатчины, которую вы заставляли вышивать в ожидании жениха. Я — женщина, принявшая решение и заплатившая за это решение. И я не позволю никому отнять у меня право на эту плату. Не позволю превратить меня в несчастную жертву, требующую жалости.

Публичный разрыв пуповины. Выйдя из-под материнской власти на глазах всей Империи, она заявила свою волю. Мария Федоровна открыла рот: той Катишь больше нет. Вместо нее — кто-то чужой.

Почувствовав, как почва уходит из-под ног, а сценарий летит в тартарары, Аракчеев пошел ва-банк. Резко вскочив, граф сорвался на крик:

— Ваше Высочество! Вы говорите о силе, но это сила дьявола! Взгляните на плоды ее — кровь и страдания! Разве можно строить будущее на костях? Этот завод — гнездо ереси! Сжечь его, дабы очистить землю от скверны!

Екатерина повернулась к нему медленно.

— Граф. — будто выплюнула она. — Вы говорите о дьяволе, потому что боитесь того, чего не в силах постичь. Вы привыкли к штыкам и дыханию по команде. А эта машина нарушает строй. Она быстрее ваших приказов. И это пугает вас.

Усмешка под вуалью слышалась всем.

— Ваше время уходит, граф. Хотите жечь завод? Жгите. Но тогда и меня вместе с ним. Ибо это — мое детище. Я буду стоять за него до конца.

Аракчеев поперхнулся. Спорить с министром или царем он умел. Но спорить с женщиной, объявившей себя живым символом прогресса и готовой умереть за идею? Аргументы о «природе» рассыпались перед ее фанатичной верой в «адскую машину». Он тяжело уселся на стул, буркнув что-то невразумительное.

Теперь ход был за Императором.

Александр сидел, опустив голову. Пойти против сестры — значит публично унизить ее, признать недееспособной и потерять навсегда. Согласиться — значит объявить войну матери и консерваторам. Зато сохранить лицо Екатерины и получить то, чего он сам втайне желал. Зародыш на армию нового типа. Сильную Россию.

Подняв глаза, он устало посмотрел на сестру. Она загнала его в угол своей жертвенностью и отступать не собиралась.

— Чего ты хочешь, Катишь? — тихо спросил он. — Чего требуешь?

— Решения. Государственного.

Перчатка указала на меня.

— Мастера Саламандру — освободить. Немедленно. Снять все обвинения. Он не виноват в моей ошибке. — Палец сместился в сторону. — Механика Кулибина — лечить лучшими врачами, обеспечить покой и уход. Он герой, пытавшийся меня спасти.

Кажется ей все хуже. Она говорит на последних силах, ее чуть покачивает.

— Завод в Твери — достроить. Я хочу, чтобы эти машины ездили. Чтобы моя кровь стала не бессмысленной. Такова моя воля.

Ультиматум. Или нет?

Медленно поднявшись, Александр скользнул взглядом по каменному лицу отвернувшейся матери, по кусающему губы Аракчееву, по мне. И снова — на сестру.

— Ты просишь многого, сестра. Но ты заплатила еще больше.

Он выпрямился.

— Да будет так. Вину с мастера Саламандры и механика Кулибина снять. Завод в Твери взять под государственную опеку и продолжить строительство.

Зал выдохнул единым порывом облегчения и разочарования. Сперанский украдкой перекрестился, Ермолов кивнул, а бледный Борис Юсупов наконец разжал кулаки.

Спасен. Вытащен из петли волей женщины, которую сам же и искалечил.

Екатерина не бросилась с благодарностями к брату. Даже не кивнула. С трудом развернувшись, она встала напротив меня.

Сквозь черную ткань не было видно глаз, но взгляд ощущался физически — промораживающий внутренности.

— Вы свободны, мастер, — тон изменился. — Суд Империи вас оправдал.

Шаг ко мне.

— Идете со мной.

Это звучало как новый арест. Публичное прощение она отделила от персонального приговора. Александр не возразил: он прекрасно понимал, что между нами осталось нечто, не подлежащее огласке.

Бесконечные коридоры генерал-губернаторского дома тянулись, словно лабиринт Минотавра. Процессия напоминала похороны надежды: впереди, опираясь на локоть бледной фрейлины и не сбавляя темпа, хромала Екатерина Павловна; следом, с выражением скорбной решимости, семенил доктор Беверлей с саквояжем. Я замыкал шествие.

Лакеи и придворные вжимались в стены, не смея поднимать глаза.

Этот путь напрягал меня больше каторги. Формальная свобода, дарованная в зале суда, ничего не стоила здесь.

Два гвардейца беззвучно распахнули высокие створки в левом крыле.

Стоило переступить порог, как легкие обожгло тяжелым, сладковатым духом — смесью лаванды и камфары. В плотно зашторенном полумраке угадывались силуэты мебели. Однако настоящий мороз по коже продирал от другого: зеркала. Огромное псише, трюмо, даже крохотное стекло на столике — всё скрывала черная ткань, превращая будуар цветущей княжны в склеп.

Доковыляв до середины комнаты, Екатерина медленно высвободила руку.

— Оставьте нас. — Тихий голос не подразумевал возражений.

Фрейлина, скользнув в книксене, тенью метнулась за дверь. Беверлей же замешкался:

— Ваше Высочество… Вам нужен покой. Перевязка… Мастер подождет.

— Вон.

Даже не обернувшись, она вложила в это слово столько холода, что доктор вздрогнул. Переведя взгляд с нее на меня, он плеснул в мою сторону сочувствием — понимал, бедняга, что сейчас начнется, — и тихо прикрыл за собой дверь.

Оставшись наедине, мы погрузились в тишину. Слышался треск фитиля. Плечи Екатерины, стоявшей ко мне спиной, были каменными.

— Вы свободны, мастер, — произнесла она, не поворачиваясь. — Брат даровал жизнь. Суд оправдал. Можете идти: строить заводы, учить наследников, коллекционировать ордена. Однако, вы — мой должник.

Медленный поворот. В зыбком полумраке фигура в черном платье и вуали напоминала зловещего призрака.

— Полагаете, я спасла вас из милосердия? — С трудом подавляемые истерические нотки, откровенно пугали. — Думаете, простила? Ошибаетесь. Я спасла вас, потому что вы мне нужны.

Шаг ко мне. Инстинкт самосохранения вопил «Беги!», но ноги приросли к паркету.

— Вы дали мне эту машину. Обещали будущее. Скорость. Власть. Называли это крыльями. — Перчатка сжалась в кулак. — Теперь смотрите, что ваши крылья со мной сделали.

Маска политика, стратега и валькирии, которую она так блестяще носила в зале, рассыпалась. Передо мной стояла женщина на грани безумия, у которой отняли самое дорогое.

— Я не могу смотреть в зеркало! — Крик сорвался на визг. — Не могу выйти к людям без этой проклятой тряпки! Я — урод!

Рывок — и сильные пальцы клещами вцепились в лацканы моего сюртука.

— Вы создали это, Саламандра. Вы, со своими чертежами и металлом. Втянули меня в эту гонку. И теперь вы обязаны всё исправить.

— Ваше Высочество… — пересохшие губы едва шевелились. — Я не врач. Беверлей…

— К черту Беверлея! Он умеет только штопать кожу! А мне нужно лицо! Мне нужна моя жизнь обратно!

Очередная встряска.

— Сделайте что угодно! Придумайте! Новую кожу, эликсир молодости! Вы же гений! Умеете творить чудеса — так сотворите одно для меня!

В этой мольбе, смешанной с яростью и слепой верой в мое всемогущество, сквозило требование невозможного.

— Верните мне возможность смотреть на мир без ужаса, Григорий! — шепот обжигал лицо. — Или я прокляну день нашей встречи. Уничтожу всё, что вам дорого. Сожгу завод. Сгною в тюрьме.

Оттолкнув меня, она отступила на шаг. Грудь тяжело вздымалась, словно после бега.

— Хотите видеть правду? Узнать цену вашей свободы?

Я открыл рот, не в силах вымолвить ни слова.

— Тогда смотрите.

Вскинув руки, Екатерина резким, лишенным всякого кокетства рывком сорвала вуаль и швырнула ее в угол. Бинты, которые наложил Беверлей, были скрыты красивыми черными кружевами. Она срывала все резкими движениями и я впервые не мог вымолвить ни слова. Я прирос к полу. Он повернула ко мне левую сторону лица.

Пламя свечей выхватило из темноты то, что осталось от былой красоты.

Передо мной была рана, разрушенная геометрия, живая карта боли. Левая сторона лица, от виска до подбородка, превратилась в месиво. Глубокий, багровый, еще не заживший рубец пересекал щеку, стягивая кожу и искажая идеальный овал. Второй рваный шрам шел от уголка глаза вниз, рассекая плоть. Вокруг них — сетка мелких порезов, следы осколков, навсегда впечатавшихся в живую ткань.

Глаз чудом уцелел, но веко заплыло.

Это было надругательство над гармонией, варварское разрушение шедевра природы грубым ударом металла. Как ювелир, я видел непоправимый брак, уничтоживший бесценный камень.

Она стояла, освещенная дрожащим пламенем, и смотрела на меня с бездной отчаяния в глазах.

— Ну как, мастер? — тихий вопрос прозвучал громче пушечного выстрела. — Красиво?

Я был не в силах оторвать взгляд от изуродованного лица. Меня спасли от тюрьмы, но выставили счет, который невозможно оплатить.

— Исправьте это, — прошептала она. — Или убейте меня. Потому что так я жить не буду.

Стоя в полумраке напротив женщины, спасшей мою жизнь, я понимал, что передо мной задача, по сравнению с которой постройка завода или создание снайперской винтовки — детская забава в песочнице. Требовалось вернуть утраченную красоту. Или создать новую.

И я понятия не имел, как это сделать.

Хотя… Это просто безумная идея…