Ювелиръ. 1810. Отряд

Глава 8

Время в каменном мешке утратило линейность. Ни утра, ни вечера — сплошная бесконечная серость. Подвалы генерал-губернаторского дома мало напоминали обычную тюрьму; здесь держали тех, чьи имена произносят шепотом.

Воняло мышиным духом. Привинченная к полу койка жесткостью могла поспорить с гранитом, а тонкое одеяло совершенно не спасало от холода, тянущего снизу.

Одиночество давило. Собственные мысли заставляли нервничать все сильнее.

Баланда с редкими капустными листьями и кусок черствого хлеба, появлявшиеся дважды в день, поддерживали жизнь в теле, однако душу изводил иной голод, информационный вакуум. Жив ли Кулибин? Что с Екатериной? Какой приговор мне уже подписали где-то там, наверху?

Попытки разговорить охрану не увенчались успехом. Угрюмые солдаты гарнизонной стражи, сменявшиеся каждые четыре часа, напоминали заводные куклы: молча ставили миску, забирали ведро, гремели засовами.

— Эй, служивый! — вцепившись в решетку, кричал я в спину уходящему конвоиру. — Хоть слово скажи! Что в городе слышно?

И только шаги, затихающие в коридоре, служили ответом. Эта немота сводила с ума, превращая меня в человека, заранее вычеркнутого из списков живых.

Спасаясь от безумия, я цеплялся за простые образы. Горячая ванна с пеной. Свежая, хрустящая крахмалом рубашка. Утренний кофе. Доходяга.

Наверняка мой кот уже оккупировал кабинет в поместье, а Прошку отправили в Петербург, вот он и таскает коту сметану с кухни. При мысли о мальчишке губы тронула болезненная усмешка. Прошка видел арест. Плакал, небось. Толстой, должно быть, рвет и мечет, поднимая связи. А Юсуповы? Неужели оставили меня на растерзание?

Пять шагов от двери до стены. Разворот. Пять шагов обратно. Разум, словно заклинивший механизм, срывался с зубцов и возвращал меня к перевернутой машине.

Изуродована? Шрамы? Если так — пиши пропало. Ни талант, ни деньги, ни монарший вензель не станут щитом. Женщина способна простить растрату или измену, однако потерю красоты — никогда. Для нее я теперь чудовище.

А Кулибин? Смерть старика ляжет на мою совесть несмываемым пятном. Я втянул его в эту гонку, дал надежду, которая его и погубила. Отчаяние подступало к горлу.

На третьи сутки вместо скрипа «кормушки», я услышал протяжный, надрывный скрип петель широко распахнутой двери.

Резкий свет фонаря ударил по глазам. На пороге высился незнакомый офицер. Адъютантский мундир, аксельбант.

— На выход, — бросил он, даже не удостоив меня взглядом.

Ни титулов, ни званий. Команда как псу.

Ноги, затекшие от холода, слушались плохо, когда я шагнул в коридор. Ладонь скользнула по щеке — трехдневная щетина кололась. Грязный, мятый, пропитанный тюремным смрадом — не лучший видок, однако.

Двое солдат молча пристроились по бокам.

— Вперед.

Я ждал поворота к лестнице, ведущей в нижние уровни, где воздух тяжел от запаха крови и проводят допросы с пристрастием. Однако, миновав тяжелую дверь, конвой свернул вверх.

К свету.

С каждым пролетом сырость подземелья отступала, вытесняемая запахами воска и табака. Под сапогами вместо склизкого камня заскрипело дерево, а затем шаг смягчили ковровые дорожки. Мы поднялись на второй этаж, где мелькали люди в партикулярном платье.

Маршрут вселял осторожный оптимизм. На плаху или дыбу ведут другими путями, как мне кажется. Значит, предстоит разговор с кем-то из верхушки — кто принимает решения и не брезгует запачкать руки общением с арестантом.

Череда пустых коридоров, в которых эхо шагов тонуло в мягком ворсе, казалась бесконечной. Пульс частил, разгоняя кровь. Кто там? Губернатор? Столичный следователь? Или сам Император соизволил вершить суд?

Офицер остановился перед высокой двустворчатой дверью красного дерева. Одернул мундир. Постучал.

— Войдите! — донесся изнутри властный бас.

Адъютант распахнул створку и отступил, освобождая проход.

— Прошу.

После сырого подземелья кабинет приятно радовал глаз. Высокая лепнина, темно-зеленый штоф стен, тяжелые портьеры, рассекающие свет на слепящие полосы. Живое тепло от весело трещащих в камине поленьев.

За массивным столом красного дерева, заваленным бумагами, скрипело перо авторучки.

Человек, сидящий в центре этого бумажного бастиона, даже не поднял головы. Крупный почерк ложился на бумагу уверенными, размашистыми строками. Оставшись без конвоя посреди роскошной комнаты, я ощущал себя нашкодившим гимназистом перед директором. Эта внезапная свобода в четырех стенах неожиданно пугала.

Хозяин кабинета мало походил на лощеных штабных шаркунов, полирующих паркет Зимнего. Мощные покатые плечи распирали простой зеленый мундир, лишенный орденской мишуры. Крупная голова с гривой темных волос, прихваченных ранним инеем седины, покоилась на бычьей шее, выдавая в нем человека, привыкшего таранить препятствия, привыкшего отвечать за свои приказы головой.

Аккуратно отложив ручку, он наконец поднял глаза.

Взгляд тяжелый и пронизывающий. Умные, с хитринкой, глаза смотрели без злости или сочувствия. Он был мне знаком, я смутно припоминал, что мы встречались ранее, но потрясения последних дней меня выбили из колеи.

— Ну, здравствуйте, мастер Саламандра, — пророкотал он басом. — Присаживайтесь. Разговор нам предстоит долгий. И, боюсь, не самый приятный.

Небрежный, властный жест в сторону жесткого стула не допускал возражений.

Опускаясь на сиденье, я сцепил зубы, чтобы не поморщиться — затекшие мышцы отозвались ноющей болью. Спину, однако, я держал прямо. Выглядеть жалко я не собирался.

— Кто вы? — вопрос прозвучал резче, чем требовал этикет. Впрочем, мне уже нечего терять.

Уголки губ офицера дрогнули в усмешке, хотя взгляд остался серьезным. Правда, он удивился вопросу, но понял, что я его не узнал.

— А вы нетерпеливы, мастер. Для арестанта это порок. В каземате добродетелью считается смирение. Да и для ювелира… полагаю, качество не очень полезное.

Имени он не назвал. Просто продолжал внимательно осматривать мою тушку.

Выдержка мне изменила. Вопрос, выжигавший внутренности последние трое суток, сорвался с языка прежде, чем включился рассудок.

— Что с ними?

— С кем? — лениво приподнял бровь офицер.

— С Кулибиным. С Великой княжной. Живы?

В его глазах мелькнуло уважение. Он наверное ждал мольбы о пощаде, клятв в невиновности или чего-то подобного, но явно не беспокойства о «подельниках».

— Вы бы о своей шее пеклись, мастер, — заметил он, выбивая пальцами дробь по столешнице. — Она сейчас тоньше волоса. Топор уже занесен. Гнев Государя страшен.

— Плевать на шею! — огрызнулся я, небрежно. — Я должен знать, кого я «убил».

Он изучал мое лицо, словно карту местности перед боем.

— Живы. Оба.

Невидимые тиски, сжимавшие грудную клетку, разжались. Живы. Остальное не столь важно. Главное — живы.

— Теперь к делу, — тон собеседника изменился. Он придвинул к себе пухлую папку. — Меня интересует ваша машина. Чья это идя? Чье влияние?

Я расслабился после долгожданного известия. Стало как-то легче.

— Из головы. Мы с Иваном Петровичем придумали.

— Кто помогал? — взгляд сверлил насквозь. — Иностранцы? Французы? Англичане? Откуда чертежи двигателя? Чьи деньги, кроме княжеских?

— Ничьи. Только мы. Кулибин — гений механики. Я только дал направление. Финансы — наши и Юсуповых.

— Сами? — недоверчивое хмыканье. — Хотите убедить меня, что два русских кустаря — ювелир и выживший из ума старик — в сарае собрали аппарат, обгоняющий ветер?

— Именно так. Русский ум изворотлив, когда прижмет.

— И никаких сообщников? Никаких «доброжелателей» из-за границы, подсказавших, как превратить экипаж в орудие для смерти сестры Императора?

— Это наверняка случайность! — я вскочил, забыв о субординации. — Я уверен в этом! Спешка, черт бы ее побрал! Никакого умысла быть не может. Это явно трагическое стечение обстоятельств!

Офицер даже не шелохнулся, пропустив мою вспышку мимо ушей.

— Сядьте.

Тихая команда пригвоздила меня обратно к стулу.

— Я верю вам, — неожиданно произнес он, меняя гнев на милость. — Верю, что умысла не было. Но факт есть факт: машина перевернулась. Моя задача — выяснить причину. Конструктивный просчет… или чья-то злая воля.

Папка закрылась. Офицер откинулся в кресле, и официальная маска сползла с его лица.

— Знаете, Саламандра, — задумчиво протянул он. — У вас светлая голова. Я оценил это еще по докладу об уральских делах.

Я напрягся.

Уральские дела. Ревизия. Тайная операция, о которой знали не многие: я, Император и Сперанский. Еще адъютант и Толстой. Вряд ли больше. И еще тот генерал на месте событий. Тот, кому я слал шифровки о «конском хвосте» в отчетах и кого пытался спасти от петли своими советами.

— Редко встретишь такую ясность мысли у штатского, — продолжал он, не сводя с меня глаз. — Вы увидели в обыкновенных цифрах то, что я упустил в людях. Вы дали мне оружие против казнокрадов. И я этого не забуду. Я бы сказал, что ваше предупреждение спасло мне жизнь, я стал более щепетильным в этом деле, не рубил с плеча.

Разрозненные детали — львиная посадка головы, спокойная сила, знание секретной переписки — сразу спаялись в единый портрет. Ошибки быть не могло.

— Алексей Петрович? — прошептал я. — Генерал Ермолов?

Широкая, открытая русская улыбка преобразила его грубое лицо. Поднявшись из-за стола, он протянул мне свою огромную руку.

— Честь имею, — хмыкнул он. — Генерал-майор Ермолов. Государь поручил мне разгрести этот… бардак. Рад наконец встретиться лично, после того дела, мастер. Да и виделись мы ранее, правда вскользь. Жаль только, что сейчас в таких обстоятельствах…

Ладонь «железного генерала» оказалась неожиданно теплой, а хватка — стальной. Ермолов держал мою руку чуть дольше положенного, словно проверяя на излом: дрогнет или нет?

— Садитесь, Григорий Пантелеич. — Он тяжело опустился в кресло, жестом приглашая к неформальной беседе. — Поговорим по душам.

Опускаясь на стул, я ощутил, как внутри разжимается тугая пружина, державшая мышцы в тонусе последние трое суток. Назначение Ермолова главой следствия — добрый знак. Александр не скормил меня Аракчееву и не бросил на растерзание придворным шакалам. Он поручил дело человеку чести, для которого истина важнее повода для расправы.

— Удивлены? — перехватил мой взгляд генерал. — Полагали, я все еще гоняю казнокрадов по уральским чащобам?

— Я ждал вашего триумфального возвращения, Алексей Петрович. С арестами, кандалами и обозами конфискованного золота.

Усмешка Ермолова вышла горькой. Вертя в руках тяжелое бронзовое пресс-папье, он припечатал его к столешнице.

— Триумф… На войне все прозрачно, мастер. Враг перед тобой, ты в седле. Атака — пан или пропал. А в столичных кабинетах победы тонут в бумагах.

Он устало посмотрел на меня.

— Ваш отчет — с цифрами, схемами, всей гнилью уральских приисков — я положил на стол Государю лично. Я проверил все. Каждая цифра там кричала о воровстве. И каков итог? Тишина. Дело похоронили в самых глубоких архивах. А мне вручили орден, похлопали по плечу и настоятельно рекомендовали «отдохнуть с дороги».

— Но там же хищения в миллионах! — возмущение выплеснулось само собой. — Это же подрыв экономики Империи!

— Там всплыли такие фамилии, Григорий, от которых даже мне стало дурно, — понизив голос, ответил он. — Кусовников и прочие — мелочь. Паутина тянется выше.

Ермолов покачал головой, будто отгоняя наваждение.

— Александр Павлович видать побоялся рубить этот узел. Слишком многие повязаны. Дерни за ниточку — обрушишь весь свод, спровоцируешь бунт элит. Было уже при его отце… Он предпочел закрыть глаза. Прикрыть гадюшник, вместо того чтобы выжечь его каленым железом. Змеи уцелели, мастер. И стали только злее от испуга.

Так вот почему налет на усадьбу сошел им с рук. Почувствовав безнаказанность и высокую протекцию, они перешли в наступление.

— Впрочем, оставим прошлое, — тряхнул головой генерал. — Сейчас на кону ваша голова. Положение у вас не завидное. Мария Федоровна жаждет крови «чудовища», едва не угробившего ее дочь. Аракчеев подливает масла в огонь, называя ваши машины дьявольщиной и угрозой устоям.

А вот это очень плохо. У Вдовствующей императрицы я и так был в легкой немилости, но теперь…

— А Государь?

— Император… в ярости, безусловно. Сестра для него — икона, он любит ее безумно. Однако он колеблется.

Ермолов подался вперед, впиваясь в меня взглядом.

— Объясните, мастер, что он нашел в вашей самобеглой коляске? Почему не велит сжечь ее и вас заодно? Я слышал, он говорил о ней как о… будущем России.

О как. Ермолов заметил интерес Государя в машинах?

— Потому что он видел ее ход, Алексей Петрович. Видел мощь, не знающую усталости. Он стратег и понимает, что армия, чьи обозы и пушки тянут механизмы, не требующие овса и отдыха, получит колоссальное преимущество. Это изменит сам лик войны.

— Железная повозка вместо доброго коня? — скептически хмыкнул генерал. — Сомнительно. Лошадь — живая, она вывезет на жилах. А железо… Под Тверью ваше железо подвело. И едва не стоило жизни Великой княжне.

— Наверняка случайность. Трагическая ошибка.

— Ошибка, цена которой — ваша жизнь, — парировал он. — Государь не хочет уничтожать прогресс, если видит в нем пользу, но виновные должны ответить. Кровь Романовых пролилась. Кто-то пойдет на плаху.

Голос Ермолова стал тише.

— Ваш старик, Кулибин… Пришел в себя. Дела плохи… вряд ли он сможет держать инструмент. Зато разум чист, как слеза.

Сердце сжалось. Бедный Иван Петрович.

— Что он говорит?

— Твердит одно и то же, как заведенный механизм. «Виноват я. Был за кучера. Не справился с норовом. А машина исправна. Старый дурак, руки дрогнули — вот и улетели». Берет все на себя, Григорий. Абсолютно все. Вину, грех, ответственность.

В кабинете стало тихо.

Кулибин — бог механики. Он чувствовал металл кожей, слышал дыхание машины. На ровном месте, без помех, он не мог «не справиться».

— Он выгораживает ее, — еле слышно прошептал я свою догадку.

Но что могла сделать Екатерина? Настояла на поездке? Похоже на нее. Мешала водить? Подгоняла? Не знаю, не знаю.

Ермолов кивнул, кажется услышал мой шепот.

— Уланы из конвоя в приватной беседе подтвердили: машина начала вилять перед падением. Не знаю, что там произошло, но если вина княжны есть, то старик ее защищает. Да и что еще он может сделать? Обвинить сестру Императора в чем-то? Невозможно. Это бунт.

— Старик спасает ее честь. И мою шкуру.

— Именно. Если виноват возничий — конструктор чист. Если это ошибка кучера, а не дефект коня — завод можно сохранить, дело продолжить. Кулибин это понимает. Он жертвует собой ради мечты.

К горлу подступил ком. Иван Петрович… Святой человек. Готов уйти на каторгу или в могилу с клеймом безрукого неумехи, лишь бы спасти наше детище.

— А Екатерина Павловна?

Лицо Ермолова потемнело.

— Она молчит.

— Молчит?

— Физически она выкарабкается. Раны срастутся, синяки сойдут. Но лицо… — Генерал поморщился, будто раскусил гнилой орех. — Рваный шрам от виска до подбородка. Врачи заштопали, как могли, но ювелирной работы не вышло. Клеймо на всю жизнь. Для первой красавицы Европы…

Он тяжело вздохнул.

— Заперлась в покоях, никого не принимает. Зеркала завешены. Сидит в темноте. Это травма души. Она сломлена и напугана. Ей сейчас не до правды.

— Она не сможет прятаться вечно, — заметил я, не сводя глаз с огня в камине. — Рано или поздно затворничество закончится. И как она посмотрит в глаза старику, которого отправили на каторгу за ее каприз?

— Она Великая княжна, Григорий. — Ермолов приподнял бровь. — Совесть Романовых скроена по другим лекалам. Для нее жертва подданного — норма, долг. Впрочем, сейчас меня беспокоит не ее душа, а ее лицо.

— Шрамы… — Я задумался. — Алексей Петрович, есть специалист. Доктор Беверлей. Он владеет методами лечения, о которых в здешней Академии и не слышали. Если кто и способен пмочь, то только он. Пустите его к ней. Не прошу — требую. Он может помочь!

Ермолов как-то по-доброму усмехнулся.

— Остыньте, мастер. Вы ломитесь в открытые ворота.

— Что?

— Беверлей уже в Твери.

Я осекся на полуслове.

— Как? Кто…

— Юсуповы, — пояснил генерал. — Княгиня Татьяна Васильевна, едва узнав о катастрофе, действовала на опережение. Отправила Беверлея с обозом и личным письмом к Государю. Александр дал добро — он на все готов ради спасения красоты сестры. Так что ваша «медслужба» работает вовсю. Лекарь не отходит от постели больной, и, по слухам, творит невозможное. Но она все равно мрачна.

Выдох облегчения вырвался из груди. Юсуповы. Мои союзники действовали, пока я гнил в подвале. Спасая княжну, они спасали и меня. Да и себя, наверное.

— Это еще не все новости, — Ермолов плеснул себе вина. — В Москве переполох, мастер. И причина — ваша скромная персона. Сперанский взял губернатора в оборот, прикрываясь «частным визитом», и прозрачно намекает на столичную ревизию, если с головы Саламандры упадет хоть волос. А граф Толстой пошел еще дальше — едва не взял штурмом канцелярию. Привел своих «волкодавов», Давыдова и Бенкендорфа, и устроил чиновникам такой разнос, что те до сих пор заикаются. Причем просто так, без конкретных претензий. Но все всё понимают.

Генерал покачал головой, правда глаза его смеялись.

— Друзья у вас сильные, Григорий. И верные. Сперанский явно что-то знает или догадывается. Боится, что вас уберут по-тихому — «попытка к бегству», «сердечный удар»… Ваши недоброжелатели только и ждут момента. Но пока следствие в моих руках — самосуда не будет.

К горлу подступил ком. За меня дрались, рискуя карьерой и положением. Это придавало сил.

Но оставался Кулибин.

— Алексей Петрович, — твердо произнес я. — Я ценю помощь друзей и вашу прямоту. Но принять жертву Ивана Петровича не могу.

— Что вы имеете в виду?

— Правду. Кулибин лжет, выгораживая меня и… В общем, вины на нем нет. Виноват я.

Бровь генерала удивленно поползла вверх.

— Вы? Находясь в сотнях верст, в Архангельском?

— Я автор проекта. Завод — моя идея. Я заразил этой мыслью княжну. Я настоял на постройке завода в Твери, и ответственность за все лежит на мне.

Я встал.

— Судите меня. Пусть Кулибин останется в истории героем-изобретателем, пострадавшим за науку. А я отвечу и за железо, и за кровь Романовых.

Ермолов изучал меня тяжелым взглядом. Он видел человека чести. Офицера по духу. Да, в этом веке я перенял то, что не нужно перенимать, наверное. Но по-другому я не мог. Даже не являясь здесь дворянином, сам дух чести и справедливости впитывался в кожу. Нет, тут не было идеального и справедливого мира, все как и в моем времени, с теми же болячками. Вот только концентрация правды, справедливости, чести… здесь была мощная. И я не мог не пронести все это через себя.

— Благородно, — наконец произнес он. — И непроходимо глупо.

— Почему?

— Потому что такая правда никому не нужна. Ни Государю, ни мне, ни России. Упечем вас на каторгу — и кто будет строить новые машины? Кто продолжит делать ювелирные шедевры, гремящие на весь мир? Кто выучит наследников?

Он поднялся, обогнул стол и подошел вплотную, положив ладонь мне на плечо. Я встал.

— Не усложняйте, мастер. Старик хочет вас спасти. Это его выбор, его право на достойный конец жизни. Не лишайте его этого. Он прожил долгую жизнь и хочет уйти, зная, что дело его рук не умрет. Если сядете вы — его жертва станет бессмысленной. Завод закроют, чертежи сожгут, имя забудут. Такого исхода вы хотите?

Я молчал. Генерал бил в самое больное место.

— К тому же… — продолжил он мягче. — Решать все равно Императору. Я напишу честный доклад. Укажу, что машина была опытной, риск — неизбежным, а злого умысла не было и в помине. Дальше все зависит от воли Александра. И от того, насколько он дорожит будущим.

— Шанс есть?

— Шанс есть всегда, пока крышка гроба не заколочена, — усмехнулся Ермолов. — А вы слишком живой и слишком полезный, чтобы вас не учитывать.

Он глянул на часы.

— Время. Мне пора за доклад. Вас отведут обратно, но не в подвал. Я распоряжусь насчет нормальной комнаты, чернил и бумаги. Пишите, Григорий. Пишите всё: о машинах, о заводе, о выгоде для Отечества. Это станет вашей лучшей защитой.

— Спасибо, Алексей Петрович.

Рукопожатие вышло крепким. Передо мной стоял возможно, главный столп моей новой жизни. Если этой жизни суждено продолжиться.

Конвоир ждал у дверей.

Обратный путь уже не напоминал дорогу на эшафот. За спиной стоял мощный тыл, а душу радовал сам Ермолов. Да, ситуация оставалась критической, зато не столь безнадежной.

Эх, Толя-Толя, угораздило же вляпаться…