Ювелиръ. 1810. Отряд

Глава 3

Тяжелая дверь со стуком отсекла меня от мастерской. Навалилась усталость. Перстень сидел на пальце как родной.

Двор усадьбы бурлил. Лакеи Юсуповых в парадных ливреях носились с выпученными глазами, натыкаясь друг на друга; конюхи плясали вокруг четверки вороных, запряженных в черную карету. Золоченые гербы на дверцах экипажа их явно взбодрили. Лилии и орлы. Франция.

Майское солнце слепило немилосердно. Коленкур. Посол. Слишком уж далеко для визита вежливости. Я быстро пробежался по тупеням мраморной лестницы. Двери, словно повинуясь невидимой пружине, беззвучно распахнулись.

На пороге возник дворецкий. Старик с безупречной осанкой служки и лицом печеного яблока. Обычно он маячил где-то на периферии, подавал перчатки, сливался с интерьером и был эдакой деталью дома Юсуповых.

Он согнулся в почтительном поклоне, приветствуя ценимого хозяевами мастера, но выпрямившись, встретился со мной взглядом.

Большой палец сам потянулся к ободу перстня, нащупывая механизм сдвижной линзы. Так и хотелось рассмотреть его. Странное чувство. Пришлось одернуть себя. Лишние движения. Старик просто вымотан.

— Мастер Саламандра, — проскрипел он. — Князь Борис Николаевич в своем кабинете. У него гость.

— Доложите. — Я прошел мимо, не сбавляя шага.

— Сию минуту.

Старик, проявив неожиданную для его лет прыть, скользнул вперед.

Эхо шагов вязло в густом ворсе ковров. У высоких дверей кабинета Бориса, где обычно скучал отставной гусар-денщик с пышными усами, дворецкий затормозил. Денщик, вытянувшийся всем видом демонстрируя оскорбленное достоинство.

Игнорируя субординацию, дворецкий деликатно поскребся в створку и приоткрыл ее.

— Ваше Сиятельство, мастер Саламандра просит…

— Пусть войдет! — Звонкий голос Бориса перекрыл шепот слуги.

Я переступил порог.

Выбранная Борисом комната мало походила на приют изнеженного аристократа. Настоящий полевой штаб. Пасторальные пастушки со стен исчезли. Вместо них по станм разместились подробные карты Европы и России. Массивный стол, зачищенный от ваз с фруктами и томиков стихов, стонал под тяжестью макетов крепостных валов и оловянных полков, застывших в ожидании атаки. В углу уставилась в окно подзорная труба на треноге.

В воздухе отчетливо тянуло запахом оружейного масла.

Борис, развалившись в кресле, вертел в руках гибкий офицерский хлыст. Сюртук домашний, ворот расстегнут. Кожаная плеть то сгибалась в дугу, то со свистом распрямлялась.

Напротив, в гостевом кресле, восседал Арман де Коленкур.

Посол Франции являл собой образец стиля: парадный мундир, ордена, лента через плечо, припудренные волосы. Спинки кресла он не касался, удерживая чашку кофе с грацией светского льва. Заметив меня, он осторожно водрузил фарфор на столик, и вскочил с юношеской резвостью. Лицо расплылось в широкой улыбке, словно я был его потерянным братом.

— Мастер! — Он раскинул руки для объятий. — Какая встреча! Надеялся застать вас здесь, но удача превзошла ожидания.

Я ограничился вежливым поклоном. Этикет соблюден, дистанция — тоже.

— Господин посол. Внезапно.

— О, дела, мой друг, дела! — Улыбка осталась на губах, правда серые глаза будто ощупывали меня. — И приятная возможность засвидетельствовать почтение юному хозяину этого… гнезда.

Я перевел взгляд на Бориса.

Молодой князь позу не сменил. Хлыст продолжал свистеть в его руках. На посла он смотрел со брезгливой скукой и даже высокомерием. Для крестника Павла I, командора Мальтийского ордена, этот наполеоновский генерал оставался выскочкой революции, помехой в собственном доме.

Коленкур, считав перемену в атмосфере, свернул прелюдию. Улыбка приобрела официальную жесткость — посол словно защелкнул забрало перед боем. Аккуратно расправив фалды мундира, он опустился в кресло и взвесил на ладони плотный конверт, запечатанный зеленым воском.

— Да, мастер, меня привели сюда дела, не терпящие отлагательств. Дела сердца, если о них еще уместно говорить в наш век, когда чувствами торгуют наравне с поместьями.

Пакет перекочевал в мою сторону.

— Личное послание от Ее Величества Императрицы Жозефины. Из Мальмезона. Передать лично в руки.

Я взял конверт. Пальцы ощутили дорогую, шершавую фактуру бумаги.

Послышался язвительный голос Бориса:

— Письмо? От отставной жены?

Хлыст лениво, словно отгоняя назойливое насекомое, хлопнул по голенищу щегольского сапога.

— Генерал, до меня доходят слухи, что испанская кампания идет не столь удачно, как хотелось бы французам. Жара, лихорадка… Казна пустеет быстрее, чем наполняется. Но я не предполагал масштаба бедствия. Неужели дела настолько плохи, что послы великой державы вынуждены подрабатывать курьерами? В Париже их нехватка? Или Бонапарт экономит на овсе?

Грубый, мальчишеский выпад, как ни странно, достиг цели. Коленкур напрягся, лицо окаменело, скулы побелели, выдавая с трудом сдерживаемое бешенство. Но школа Талейрана брала свое: дипломатическая броня восстановилась за секунду. Медленно, с достоинством он повернулся к юному наглецу, глядя на него с высоты прожитых лет.

— Служить даме, князь, — произнес он ровным тоном, в котором, однако, слышалось легкое недовольство, — честь для любого дворянина. Будь он послом, генералом или императором. Особенно если дама в печали. Впрочем, в вашем возрасте горячая кровь часто заставляет путать рыцарство с… хамством.

Борис усмехнулся, принимая укол, но промолчал. Счет один-один.

— Прочтите, мастер, — Коленкур переключил внимание на меня, вычеркивая князя из разговора. — Это важно.

Ломая печать, я развернул лист. Почерк скакал, буквы сбивались в кучу, напоминая дрожь в руках больного.

Пробегая глазами текст, я выхватывал суть. Ей нужно техническое чудо. Инструмент для консервации прошлого, попытка запереть время в металл, пока оно не развеялось, как утренний туман. Своеобразный крик отчаяния женщины, теряющей почву под ногами. И при этом, вызов моему мастерству.

Сложив письмо, я убрал его во внутренний карман сюртука.

— Задача ясна. Ее Величество требует… невозможного.

— Она требует памяти, — скорректировал Коленкур. — И верит, что только создатель «Зеркала» и «Улья» способен сотворить это. Она верит в ваш дар.

— Что именно требуется? — спросил я, пытаясь перевести эмоции в чертежи. — Часы? Медальон? Музыкальная шкатулка?

Посол развел руками широким, чисто французским жестом.

— Сделайте так, чтобы она помнила — вот ее слова. Удержать мгновение. Зафиксировать эпоху их счастья, когда мир лежал у их ног. Ваше «Зеркало» показало правду, но этого мало. Ей нужна… душа. Живое дыхание любви.

Сбоку раздалось презрительное фырканье. Борис, не скрывая отношения к сентиментальной риторике, закатил глаза и снова принялся мучить хлыст.

— Душа… — протянул он. — Французская душа в русской оправе. Любопытная конструкция. И во сколько же нынче оценивают душу, генерал?

Я пропустил реплику мимо ушей, хотя немного был в недоумении, за Борисом не водилось такого пренебрежения к кому бы то ни было. Я его хорошо уже знал и он редко когда был столь язвителен.

— Польщен доверием, ваше превосходительство. Заказ редкий. Однако…

Коленкур напрягся. Это «однако» ему явно не понравилось.

— Я вынужден отказать в срочности. В ближайшее время я не примусь за этот заказ.

— Отказать? — Брови посла поползли вверх, собирая лоб гармошкой. — Вы говорите «нет» Жозефине?

— Не «нет», а «позже». — Кажется, меня не совсем правильно поняли. — Мое время расписано по часам. Строительство мануфактуры в Твери под патронажем Великой княжны Екатерины Павловны. Проект князя Юсупова здесь, в Архангельском. Физически невозможно приступить к работе раньше осени.

Лжи в моих словах не было. При этом я не собирался становиться слугой по первому зову для Жозефины.

— Осень… — в голосе посла сквозило разочарование. — Слишком долго. Ей нужно сейчас. Свадьба Наполеона уже прошла. Лекарство нужно, пока рана кровоточит.

— Высокое искусство не терпит суеты, — парировал я. — Спешка породит ремесленную поделку. А Ее Величеству нужен шедевр. Душу, как вы выразились, за ночь не выкуешь.

Коленкур открыл рот, вероятно, чтобы пустить в ход аргументы политического толка или предложить двойную плату, но тут в игру зашел Борис.

Юный князь выпрямился и швырнул хлыст на стол. Звон металла о полированное дерево привлек внимание Коленкура.

— Генерал! — Голос юноши звенел. — Вы, кажется, торгуетесь.

Поднявшись, он сделал пару шагов в сторону окна. Высокий и стройный юноша излучал абсолютную уверенность хозяина положения.

— Время мастера Саламандры стоит дорого. Очень дорого. И на данный момент оно куплено мной.

Его взгляд загорался каким-то веселым азартом.

— Я нанял его не для того, чтобы он лил слезы над французскими романсами и чинил разбитые сердца. Он строит для меня имение. И я не намерен делить его труды ни с кем. Даже с бывшей императрицей, при всем уважении к ее… прошлому.

Коленкур побледнел. Посол Наполеона не мог терпеть такое от мальчишки.

— Князь, вы забываетесь! — процедил он сквозь зубы. — Это личная просьба коронованной особы! Вопрос дипломатии!

— А я — Юсупов! — отрезал Борис. — И в моем доме мои желания важнее корон изгнанниц.

Усмешка исказила его губы.

— Хотите выкупить его время? Прекрасно. Давайте о деньгах. Я готов покрыть полную стоимость вашего заказа. Сколько там Жозефина сулила? Пять? Десять тысяч франков? Я дам больше. Прямо сейчас.

— За что? — опешил Коленкур.

— За отказ. За то, чтобы мастер Саламандра не брался за эту работу. За то, чтобы не отвлекался на французские сантименты. Мой проект важнее ваших слез.

Я смотрел на Бориса, оценивая ситуацию. Блеф? Или безумный купеческий кураж, желание швырнуть деньги на ветер ради унижения француза?

Коленкур переводил взгляд с меня на князя. Дипломат оказался не готов к лобовому, наглому торгу честью.

— Вы… вы предлагаете мне… торг? — тихо спросил он.

— Именно, — кивнул Борис. — Торг. Кто больше даст за время гения? Франция или Россия? Называйте цену, генерал.

Он повернулся ко мне и подмигнул — едва заметно, одним глазом.

— Ну что, мастер? Не возражаете, если мы немного… взвинтим цену?

Я открыл рот от неожиданности. Такого Юсупова я не знал.

— Десять тысяч франков. — Борис произнес это с ленивой грацией, глядя на Коленкура. — Золотом. Плачу мастеру за то, чтобы он не брал ваш заказ и не тратил ни минуты на капризы Жозефины, а поехал со мной… хм… на псовую охоту.

Воздух встал в горле комом. Десять тысяч! Еще и франков! Стоимость каменного особняка на Английской набережной. И предлагались они не за труд, а за праздность. За роскошь плюнуть в лицо представителю Империи. Еще и во франках сразу, чтобы не утруждать Коленкура, дабы тот понял все верно.

Рука посла, потянувшаяся было к кружевному платку, остановилась в воздухе. Дипломат был готов к торгу, в котором ремесленник начнет набивать цену за свое изделие. Но плата за отказ от работы? Это ломало хребет всей дипломатической игре. Оскорбление, завернутое в деньги.

— Князь, это… это фарс, — пробормотал он, теряя выдержку. Шея над высоким воротником мундира пошла багровыми пятнами. — Вы предлагаете платить за пустоту?

— Я плачу за свое удовольствие, генерал. — Борис хмыкнул. — Время не купишь в лавке. И я желаю, чтобы время мастера принадлежало мне безраздельно.

Он встал и нетерпеливо прошелся по кабинету, цокая каблуками.

— Итак, десять тысяч. Ваш ход, посол. Или Франция так истощилась в Испании, что не может перебить ставку русского помещика? Неужели величие Наполеона, воспетое в газетах, стоит дешевле прихоти юнца?

Да уж! Борис бил по самому больному — по имперской гордости и престижу, который Коленкур обязан защищать даже ценой жизни. Отказ означал бы признание слабости, своеобразную публичную расписку в несостоятельности перед лицом русского дворянства.

Зубовный скрежет Коленкура был слышен наверное на улице. Его загнали в угол, как волка на псарне. Уйди он сейчас — завтра весь Петербург будет хохотать над тем, как французы не смогли наскрести деньги на пари с Юсуповыми. А если слухи доползут до Парижа… Император не прощает мелочности, когда на кону стоит его имя.

Посол выпрямился, глаза сузились.

— Вы затеяли опасную игру, князь, — процедил он. — Но если желаете состязаться в щедрости… Извольте. Франция умеет ценить талант.

Он развернулся ко мне.

— Двадцать тысяч франков, мастер. За ваше согласие и за то, что вы найдете время для шедевра.

Двадцать тысяч. Да уж. Надо бы присесть, да вот ноги окаменели.

Голова пошла кругом. Автоматический пересчет в рубли выдал пугающую цифру. Состояние. За одну вещь. За обещание ее сделать.

Взгляд метнулся к Борису. Я ждал смеха, ждал, что он закончит балаган фразой: «Ваша взяла, генерал, забирайте».

Но Борис не смеялся. Он поймал кураж. Ему нравилось то, что происходит. Откуда только такая неприязнь к Коленкуру?

— Двадцать тысяч? — переспросил он с деланным удивлением, словно речь шла о мелочи на табак. — Недурно для начала. Но мало, чтобы я уступил своего ювелира. Мои потехи стоят дороже.

Он прикрыл рот ладонью, скрывая зевок.

— Тридцать тысяч франков. За отказ.

Часы на каминной полке отбивали секунды, и с каждым ударом маятника цена моей работы росла. Все же, нужно найти куда примостырить свою пятую точку.

Коленкур сжал кулаки. Лицо налилось дурной кровью. Тридцать тысяч! Почти полугодовые расходы посольства на подкуп чиновников и осведомителей. По крайней мере, мне кажется, что примерно столько они тратили. Потрать он эти деньги сейчас — придется писать объяснительную Талейрану. Оправдываться перед самим Корсиканцем за растрату казны на прихоть бывшей жены.

Но отступать поздно. Капкан захлопнулся. Проиграть мальчишке он не мог — честь не позволяла.

— Сорок тысяч, — выдохнул он. Голос дрожал от ярости. — И это мое последнее слово.

— Сорок пять, — парировал Борис, не моргнув глазом, точно торговался за рысака на ярмарке.

— Пятьдесят! — Рык посла сорвался на фальцет. — Пятьдесят тысяч франков! Золотом!

Это какое-то безумие. Двое вельмож торговались за время живого человека, словно за призового скакуна или невольника на рынке.

Привалившись плечом к стене, а это было ближайшей точкой опоры, я наблюдал за этим театром абсурда. Пятьдесят тысяч… За эти деньги можно купить деревню с душами. Нет, у меня состояние в разы больше, но я никогда не получал такую сумму просто так, ни за что, по сути.

Борис наслаждался. Упивался, я бы сказал. Демонстрировал французу, что Россия — это бездонные сундуки, способные купить все, что продается.

— Шестьдесят, — уронил он тихо.

Коленкура качнуло. Он схватился за спинку кресла. Шестьдесят тысяч. Крах карьеры, если Наполеон не оценит жеста. Но не привезти согласие Саламандры… признать поражение перед русским барчуком… Позор хуже смерти.

Посол с шумом втянул воздух, словно перед прыжком в прорубь. Достал платок, отер мокрый лоб. Рука предательски дрожала.

— Семьдесят тысяч, — произнес он мертвым голосом. — Семьдесят тысяч франков.

Борис смерил его долгим, внимательным взглядом. Этот юноша все же имел жилку своих родителей. Он видел, что посол дошел до предела. Еще шаг — и хватит удар. Или дуэль. Или просто уйдет, хлопнув дверью, и игра закончится ничем.

Губы юного князя тронула победная улыбка.

— Семьдесят тысяч… — протянул он. — Что ж. Достойная цена. Даже для Саламандры.

Он отвесил послу издевательски-учтивый поклон.

— Ваша взяла, генерал. Франция богаче, чем я думал. Или глупее. Забирайте время мастера. Но только часть. Остальное — мое.

Коленкур молчал. Слова застряли в горле.

— Мой адъютант доставит… — голос сорвался, пришлось откашляться. — Доставит сумму…

— В ювелирный дом «Саламандра», — жестко перебил Борис, не давая послу перехватить инициативу. — Лично в руки приказчику мастера. И, генерал… — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Золотом. Я не хочу, чтобы мастер терял в разнице…

Коленкур дернулся, как от пощечины.

— Вы довольны? — выдавил он, глядя сквозь меня.

— Вполне. — Лицо удалось сохранить каменным. — Я принимаю заказ Ее Величества.

— Сроки? — В глазах посла плескалась ненависть. — Когда?

— Как и договаривались. Осенью. Вдохновение не купишь, генерал. Даже за такую сумму. Сделаю, когда буду готов.

Зубовный скрежет повторился. Заплатив безумные деньги, он так и не получил гарантии скорости. Проигрыш по всем статьям.

— Хорошо, — бросил он. — Известите, как будет готово. Я лично приеду забрать.

Он встал, оправил одежду. Попрощался и зашагал к выходу.

Мой взгляд скользнул на Бориса. Юноша стоял посреди комнаты и беззвучно смеялся.

Он — безумец.

Через минуту смех Бориса оборвался. Озорные бесенята в глазах еще плясали, но на дне зрачков уже проступила пугающая стынь, поразившая меня при первой встрече.

В голове щелкнули костяшки невидимых счетов. При нынешнем грабительском курсе — годовой доход крепкого имения. Цена деревни с сотней крепостных душ. И все это — за десять минут воздуха. За сотрясение атмосферы. За туманное обещание сделать заказ для бывшей жены императора.

— Вы осознаете что сейчас произошло, князь? — Голос прозвучал тише обычного. — Вы заставили Францию отписать мне состояние за ничто. Это грабеж средь бела дня, оформленный по всем правилам этикета.

Борис пожал плечами, небрежно махнув рукой.

— Мне просто не нравится его физиономия, мастер. — Тон был будничным, словно обсуждался выбор соуса к дичи. — Слишком самодовольная. Слишком… французская. Он явился в мой дом хозяином — требовать и поучать. Захотелось сбить спесь. Напомнить, что в России хозяева мы. А если при этом выйдет обогатить полезного человека за счет неприятеля — грех упускать случай.

Подойдя к камину, он ворошил угли кочергой, высекая снопы искр.

— Казна Юсуповых не обеднела ни на грош. Ваша — пополнилась.

Я покачал головой. Дерзость граничила с безумием, но безумием системным, имеющим железный каркас. Логика хищника, играющего с добычей в кошки-мышки, зная о своем превосходстве.

— А если бы он встал в позу? — Я все еще искал рациональное зерно в этом хаосе. — Если бы у него не было нужной суммы? Или честь перевесила бы кошелек? Вам пришлось бы выложить семьдесят тысяч из своего кармана. За мое безделье. Вы всерьез были готовы спалить такую сумму ради шутки?

Борис обернулся. Улыбка исчезла.

— Я бы заплатил. Не пожалев ни копейки.

— Почему?

— Потому что работа здесь, в Архангельском, стоит дороже, Григорий Пантелеич. Вы даете мне не золото и не камни. Это все, — он обвел взглядом комнату, — не имеет цены.

В его словах не было лжи. Мальчик, запертый в золотой клетке, задыхался, а я прорубил ему окно. Я стал наставником, которого у него не было. И он готов был платить за это — даже ценой международного скандала.

— Спасибо, князь. — Ком подступил к горлу. — Ценю.

— Пустое. — Он отмахнулся, возвращая ироничный тон, чтобы скрыть смущение. — Зато какова была физиономия Коленкура! Буду помнить до седин. Этот пунцовый румянец, этот тик под глазом… Жаль, живописца не позвали. Полотно «Посол Франции в момент финансового краха» украсило бы галерею.

Усмехнувшись, я покачал головой. С такими союзниками можно воевать хоть с чертом.

Я подошел к окну. Все же этот юноша не устает меня удивлять.

Внизу чернела туша кареты с золочеными гербами. Коленкур сбегал по ступеням, кутаясь в плащ. Его движения были быстрыми, резкими, он ссутулил спину под грузом унижения. Видимо проигранная «битва» жгла плечи.

Лакей распахнул дверцу, посол уже занес ногу на подножку, но вдруг замер.

На крыльце, словно часовой, застыл тот самый сухопарый старик.

Коленкур обернулся.

Короткая фраза, брошенная через плечо, не долетела до окна, но ответный жест заставил напрячься. Старик не поклонился и не согнул спину, как положено челяди перед вельможей.

Он коротко, рублено махнул головой. Так не кивают лакеи. Так подтверждают получение приказа сообщники или солдаты в строю.

Секунда — и посол нырнул в темное нутро экипажа. Дверца хлопнула, колеса зашуршали по гравию.

Дворецкий остался на крыльце. Глядя вслед карете, он завел руки за спину, сцепив их в замок. Спина выпрямилась, плечи развернулись.

Я нахмурился, всматриваясь в старика.

Сердце застучало с удвоенной силой. Да не может быть. Я повернулся к князю.

Борис у стола лениво переставлял оловянных солдатиков, все еще улыбаясь триумфу над дипломатией.

— Князь. — Голос прозвучал чужим. — Как давно этот человек при вас?

— Кто? — Борис поднял голову, не понимая вопроса. — О ком речь?

— Дворецкий. Тот, на входе.