Ювелиръ. 1810. Отряд

Глава 13

Весть о комиссии обрушилась на Москву внезапно. Накануне в усадьбах неспешно обсуждали цены на овес, парижские моды да расположение духа генерал-губернатора. Зато нынче с самого утра город гудел от единственной новости. Слух проникал в дома с утренними визитерами, подавался к столу вместе с чаем, шуршал юбками в гостиных и просачивался даже в самые строгие кабинеты, пропитанные запахом сургуча и казенных бумаг.

Как водится, поползли разговоры с людских. В полутьме передней старого дома у Никитских ворот дворовые девки отчаянно шептались над корзиной с бельем, соревнуясь в осведомленности.

— Сказывают, мастера того уж в кандалы велели, — озираясь на дверь, округлила глаза одна. — Тут великая княжна встает: «Оставьте его!»

— Скажешь тоже, — отмахнулась товарка. — Прямо государю в лицо бросила: «Моя вина, братец!»

— Сама? — ахнула третья. — Чтобы царская кровь эдакое признала?

— То Романова, чай, не купчиха замоскворецкая. Там своя, особая гордость.

Стоявший у вешалок седой подавальщик с двадцатилетней выслугой презрительно дернул щекой.

— Дуры ощипанные. Куда вам разуметь. За себя она билась. Спасала собственную честь.

Два десятилетия у господских дверей научили старика простой истине: в знатных домах грудью встают исключительно за свое положение.

Ближе к полудню скандал перекочевал в гостиные, он полностью утратил истинный дух, насквозь пропитавшись ароматом французских духов и въедливой московской спеси.

В особняке княгини Апраксиной чай накрыли в малой гостиной. Хозяйка обожала пестрые компании: старых столичных сплетниц, скучающих молодых вдов, бедных родственниц, коим в иных домах и стула бы не предложили. Языки здесь развязывались быстрее, жаля без промаха.

— Уж вы мне поверьте, душеньки, — тянула грузная княгиня Шаховская, вылавливая с тарелки засахаренную вишню. — Дело зашло слишком далеко. Из-за какого-то мастерового сестра государя изувечена, сам же виновник целехонек. При матушке Екатерине подобная дерзость окончилась бы плачевно.

— Скажете тоже, — сухо отозвалась хозяйка. — При покойном Павле Петровиче бедняге и рта бы раскрыть не позволили. Зато, пожалуй, обошлись бы вовсе без всяких дьявольских машин.

— И слава Богу! — отрезала Шаховская. — Разве нам недоставало этих самобеглых телег?

Хранившая молчание молодая вдова Голицына, сидевшая поодаль у окна, со звоном опустила чашку на столик.

— Помилуйте, тетушка. Отчего вы вините именно коляску?

— Кого же прикажешь?

— Легкомыслие. К изобретению отнеслись как к очередной потехе, придворной игрушке. Однако раз диковинный экипаж способен нанести увечья особе императорской крови, внутри него скрыта колоссальная мощь.

Шаховская развернулась к ней всем корпусом:

— Договоритесь, милая, до того, что сего душегуба следует осыпать милостями.

— Отнюдь, — хладнокровно парировала Голицына. — Я лишь утверждаю: отмахнуться от случившегося уже не выйдет. Диковинку придется либо предать огню и забвению, либо изучить со всей дотошностью.

Разговоры стихли. Светские кумушки обожали пикировки, покуда те оставались невинной гимнастикой для ума. Сейчас же в воздухе отчетливо запахло сменой мироустройства.

Тонко чувствуя перемену настроения, Апраксина поспешила направить беседу в безопасное русло мелкопоместных интриг.

— Оставим эти машины. Как держалась сама великая княжна? Слышно ли что-нибудь?

Брошенную кость подхватили с жадностью. Одни клялись, будто Екатерина Павловна явилась пред комиссией в глухом трауре, скрыв лицо за плотной вуалью. Вторые с жаром возражали: напротив, порывалась открыться, едва удерживаемая государем. Третьи же со смаком расписывали, как дерзко она осадила графа Аракчеева — якобы он сидел с лицом человека, глотнувшего кислого вина.

— Норов у нее завсегда был крутой, — подала голос ветхая родственница из угла. — Еще в гатчинских пеленах спуску никому не давала.

— Нынче подобное именуют умом, — веско вставила хозяйка. — Романова смекнула: стоит промолчать, и судьбу ее определят чужие люди.

Шаховская возмущенно передернула плечами.

— Слишком вы превозносите дамский разум! Истина проста: император проявил непростительную мягкость. Родственные сантименты затмили государственный интерес.

Публика охотно поддалась этому утешительному самообману. Приятнее винить минутную слабость монарха, сохраняя иллюзию незыблемости привычного миропорядка.

Однако фундамент прежней жизни уже неумолимо расползался.

В кабинетах высокопоставленных сановников беседа текла по-другому, пересыпаясь рублеными фразами. Заглянув после обеда к знакомому сенатору, двое чиновников с ходу взялись за обсуждение, напрочь отбросив светские церемонии.

— Помяните мое слово, — расстегивая тугой воротник, бросил хозяин. — После нынешнего пассажа дьявольскую повозку непременно возьмут под жесточайший караул. Иначе через год по столице покатятся с десяток таких экипажей, причем у самых непредсказуемых владельцев.

— С десяток? — скривился гость в синем кафтане. — Господа, они с единственным экземпляром совладать не сумели.

— В том-то и корень зла, — заявил статский советник с одутловатым лицом. — Не совладали. Лопни рессора у обычной пролетки — выпорют кучера, сменят колесо да покатят дальше. Здесь же перед нами механизм невиданный, несущий угрозу. А значит, обладающий ценностью. Надоедливую безделушку выбрасывают. Подлинную же силу стремятся прибрать к рукам.

Заложив руки за спину, сенатор нервно зашагал по ковру.

— Судьба мастерового, равно как и здоровье великой княжны, волнуют меня меньше всего. Поражает иное: император воздержался от немедленного уничтожения крамольного чертежа. Следовательно, государь усмотрел в механизме несомненную выгоду.

— Возможно, просто поостерегся гневить сестрицу.

— Оставьте эти дамские бредни для салонов! — отрубил хозяин кабинета. — На повестке стоит единственный вопрос: чьи руки первыми накинут аркан на эту мощь.

Меткое мужицкое слово «аркан» разом лишило беседу столичного лоска. Вопрос о личной виновности Саламандры окончательно отошел на задний план. Важнее грядущая судьба изобретения: дозволят ли механизму свободно гулять по рукам эксцентричных покровителей, или же казна наложит на него свою лапу.

Ближе к ночи в холостяцкой квартире на Остоженке собрался кружок офицеров. Под звон бокалов и шелест сдаваемых карт столичная сплетня приобрела совершенно особый, терпкий привкус.

— В трактирах брешут, дескать, самоходная телега обходит отборную тройку рысаков, — небрежно бросил молодой кавалергард, наполняя бокалы бургундским. — Привирают, небось.

— Народная молва склонна к преувеличениям, — философски заметил седой полковник с обветренным лицом. — Зато дыма без огня не бывает. Машина явно взбудоражила умы.

— Велика ли заслуга — разогнаться, дабы на первом же вираже кувырнуться в канаву? — донеслось из-за ломберного стола.

Поверх рубиновой жидкости в бокале полковник окинул спорщиков тяжелым взглядом.

— Живая лошадь выбивается из сил. Железо же не ведает усталости. Нынче они свалились в овраг, глядишь, через годик пустят ее по ровной колее. Представьте последствия: тут уж заполыхают…

Переглянувшись, молодые бретеры мысленно уже примеряли новые эполеты. Жгучая смесь амбиций и жажды первыми ввязаться в перспективную авантюру пьянила их.

— Уж не пророчите ли вы этой железяке великое будущее? — настороженно уточнил кавалергард.

Отложив карты, полковник подался вперед:

— Пролитая на тракте кровь переводит дело в совершенно иное русло. Либо задушат крамолу на корню, либо вцепятся в нее мертвой хваткой. Во втором случае половина прежних фаворитов полетит со своих мест.

В глазах записных консерваторов Саламандра превратился в опаснейшего смутьяна, недопустимо близко подобравшегося к трону.

Тем временем Первопрестольная, умудренная веками интриг, занималась излюбленным ремеслом: спешно вычисляла новых фаворитов и мысленно хоронила вчерашних кумиров.

Учрежденная комиссия не поставила точку в скандале. Напротив, она с грохотом сорвала крышку с кипящего котла. Происшествие казалось банальной семейной драмой: досадная поломка, раненая сестра, суд. Сегодня же наружу вырвался монстр совершенно иных масштабов. Общество разглядело в дымящемся механизме зловещее предзнаменование грядущей эпохи. Подобные символы таят в себе страшную угрозу — всяк трактует их в угоду собственным аппетитам.

А ведь после ухода Екатерины и Григория, зал комиссии обмяк, лишившись невидимого стержня, удерживавшего напряжение. Придворные, секретари и дежурные чины по привычке сохраняли бесстрастные дворцовые мины. Однако мысленно каждый уже строчил доносы, смаковал свежую сплетню или лихорадочно выстраивал удобную версию событий, выгораживающую его лично. И все это выливалось в огромный информационный шум.

Обведя собравшихся тяжелым взглядом, Александр устало выдохнул:

— Довольно. Господа, благодарю. Прошу нас оставить.

Мягкий тон императора исключал малейшую возможность неповиновения. Зашуршали бумаги, поплыл приглушенный шепоток, толпа потянулась к выходу. Поднявшись с кресла, Мария Федоровна прошествовала мимо сына, источая такой гнев, что даже вернейшие камергеры вжимались в стены. Короткий поклон Аракчеева выдавал полнейшее внутреннее несогласие с высочайшей волей. Спустя минуту огромный зал опустел.

Оставшись на ногах, император задержался у длинного стола с брошенными перьями, недопитым стаканом воды и забытым кружевным платком. Бросив короткий взгляд на Ермолова со Сперанским, он кивнул в сторону боковых дверей:

— Пройдемте, господа.

Соседний кабинет, лишенный парадного размаха, отличался камерностью. Эта комната располагала к откровенным государственным беседам вдали от лишних ушей. Лично повернув ключ в замке, самодержец наконец стряхнул с лица официальную маску.

Потерев уставшие глаза, государь подошел к окну, затем резко развернулся.

— Ну вот, — глухо бросил он. — Теперь позволено говорить начистоту.

Сперанский замер в почтительном ожидании. Опираясь ладонью о спинку кресла, Ермолов сохранял невозмутимость.

Александр заговорил вновь:

— Сделаю вам одно признание, господа. Сия повозка бередила мой ум и раньше. Пожалуй, сильнее, нежели подобает монарху. — Краешек императорских губ дрогнул. — В механизме кроется великий соблазн. Помимо диковины и праздной прихоти ума, машина предлагает стремительный скачок в будущее. Оторвать взгляд от подобной перспективы решительно невозможно.

Помолчав с пару секунд, государь добавил:

— Хуже того… после сегодняшнего «кровопролития» мой интерес лишь возрос.

Ермолов шумно втянул воздух ноздрями, маскируя одобрительный смешок.

— Повинюсь и я, Ваше Величество, — ровным голосом ответил Ермолов. — При первом же взгляде на сию штуковину мелькнула мысль: поедет эта махина всерьез — придется переписывать заново половину устоев Империи.

— Именно, — подхватил Александр, устремив взор поверх голов собеседников. — Катишь сегодня… — Оборвав фразу на полуслове, он избежал произнесения августейшего имени. — Моя сестра разыграла воистину блестящую партию. Нынче она сорвет куш, коего иные правители домогаются десятилетиями. Ореол жертвы, пролившей кровь во имя науки. Венец мученицы прогресса, если угодно.

В голосе монарха скользнула горькая самоирония.

— Грешным делом, я испытал мгновенный укол зависти. Ценой физической боли она превратила грандиозный конфуз в победное знамя. Моим же уделом остается ковыряться в осколках, ломая голову, как уберечь эти буйные головы от взаимного уничтожения при следующем выезде.

Взгляд Сперанского потеплел. Столь откровенная, лишенная царственного пафоса исповедь требовала отхода от официоза.

— Ваше Величество, — голос госсекретаря зазвучал непривычно мягко. — Водрузить стяг в пылу страсти под силу многим. Сложнее выстроить для него крепкое древко. Подобный труд именуется истинным правлением.

Благодарно кивнув, государь моментально стряхнул лирическое оцепенение.

— Сущая правда. Нынешний день высветил две непреложные истины. Во-первых, механический экипаж таит в себе угрозу. Мы столкнулись с невиданной ранее стихией, многократно превосходящей шальной фейерверк или понесшую тройку рысаков. Причем опасность исходит отовсюду. Придворные привыкли рассматривать любое новшество как балаганные забавы, свято веруя, будто приказ особы голубых кровей способен отменить законы природы.

Резко повернувшись к Ермолову, Александр спросил:

— Обращайся мы подобным вольготным образом с артиллерийской батареей или пороховым складом, последствия оказались бы схожими?

— Гораздо плачевнее, — хмыкнул генерал без тени сомнения. — В пороховом погребе единичными увечьями бы не отделались.

Меткий ответ пришелся императору по душе. Заложив руки за спину, он продолжил, чеканя каждое слово:

— Во-вторых, масштаб катастрофы доказывает исключительную важность изобретения. Пустяковые потехи не влекут за собой подобных разрушений и не раскалывают высший свет на два враждующих лагеря. Раз единственная поездка поставила на уши половину Первопрестольной, в этой повозке таится сила…

Чуть подавшись вперед, Сперанский уловил суть:

— Следовательно, назрела необходимость изъять сие явление, подчинив его регламенту.

— Именно, — подтвердил Александр. — Однако я категорически желаю избежать грядущей ведомственной грызни. Требуется мудрое государственное оформление, способное направить энергию в нужное русло без удушения самой идеи.

Размашистым движением самодержец распахнул сафьяновую папку.

— Извольте ознакомиться.

В руки госсекретаря легло несколько исписанных листов. Буквы прыгали, выдавая стремительный, порывистый темперамент автора, поля пестрели густыми правками и стрелками. Бросив беглый взгляд на текст, Ермолов мгновенно узнал этот летящий почерк. В груди генерала шевельнулось веселое изумление. Ай да шельма-мастеровой!

— Тот самый труд Саламандры? — уточнил Сперанский.

— Изучите внимательно, в его предложениях кроется здравое зерно.

Быстро скользя ногтем по строчкам, Михаил Михайлович пробегал документ глазами.

— Хм… «Никто, помимо лица, непосредственно управляющего механизмом, не смеет вторгаться в процесс езды». Весьма недурно. — Послышался шелест бумаги. — «Испытания проводить исключительно на заранее подготовленном тракте при абсолютном старшинстве назначенного распорядителя». Поразительная зрелость суждений.

Ермолов откровенно заулыбался:

— Как изволите видеть, Михаил Михайлович, наш ювелир хорош не только в создании драгоценностей.

Оторвавшись от чтения, госсекретарь парировал:

— Далеко не каждый военачальник обладает талантом надоумить простолюдина излагать мысли внятно.

Приняв изящную шпильку за изысканный комплимент, Ермолов самодовольно повел широкими плечами. Беседа сановников явно разогнала императорскую хандру — лицо Александра заметно посветлело.

— Обопритесь на эти наброски при составлении указа. Формулировки требуют огранки.

Аккуратно выровняв стопку листов, Сперанский кивнул:

— Исполню в точности, государь. Появление столь разрушительной мощи требует полного искоренения великосветской вольницы.

Куя железо пока горячо, Ермолов перехватил инициативу:

— Как мне мнится, моя задача, видится в обеспечении безопасности на местности. На полигонах мы введем жесткий военный устав взамен бестолкового дворцового политеса. Праздных зевак прогоним взашей, дорогу оцепим казаками. Всякому седоку, вплоть до министров и великих князей, вколотим в голову единственное правило: в движущемся экипаже царь и бог — человек за рычагами.

— Совершенно верно, — отрезал самодержец. — Исключить малейшую огласку. Наша цель — утвердить строгий порядок во избежание очередных публичных скандалов.

Снизив голос, император подытожил:

— Итак, злополучное происшествие с Саламандрой мы обязаны использовать в качестве сурового, крайне полезного урока для всей Империи.

Сперанский почтительно склонил голову. Ермолов взирал на царя с открытым одобрением. Генералу импонировала способность монарха черпать силу даже из столь пугающих инцидентов. Решение укротить стихию, вместо малодушного бегства от нее, отдавало истинно мужской хваткой.

Повернувшись к сановникам спиной, Александр замер у окна, вглядываясь в сумерки.

— Предать огню проще всего, — прошептал он в стекло. — Наша цель — загнать стихию в прочные берега.

А чуть ранее Мария Федоровна покинула зал заседаний размеренным шагом. Истинная государыня обязана удаляться исключительно с достоинством, тщательно маскируя любые следы внутреннего надлома. Придворные всегда трактуют подобную выдержку как признак мощи.

Затаившие дыхание фрейлины страшились издать малейший звук. Гордо выпрямив спину, вдовствующая императрица шествовала по коридору. Дерзкие пререкания с сыном, скрытое бешенство Аракчеева и бесконечно склоняемое имя проклятого Саламандры меркли перед главным потрясением. Катишь умудрилась виртуозно обернуть катастрофу собственной победой.

До сей минуты Мария Федоровна питала слабую надежду упрятать покалеченную дочь обратно в тесный семейный кокон — под сень тихих комнат, целебных микстур и удушливой материнской опеки. Однако Екатерина распорядилась полученным увечьем совершенно иначе, подняв его над головой наподобие боевого стяга. Этим маневром великая княжна вырвалась на свободу.

Оказавшись во внутренних покоях, императрица немедленно выслала свиту прочь. Исключение составила лишь графиня Ливен, чьей холодной рассудительности государыня доверяла безоговорочно. Мария Федоровна приблизилась к туалетному столику. Медленно стянув перчатки, она принялась маниакально расправлять каждую складочку.

— Вы уловили суть? — обронила она.

Графиня на миг задумалась.

— Безусловно, Ваше Величество.

— Внешнюю мишуру лицезрел весь зал. Я спрашиваю о глубинной подоплеке произошедшего.

Опустив глаза, Ливен подтвердила:

— Ее Высочество одержала верх.

Тяжело опустившись в кресло, государыня вздохнула. Материнское сердце рвалось защитить покалеченное дитя. Зато въедливый политический инстинкт распознал рождение самостоятельной фигуры на государственной арене. Любое неосторожное давление теперь закалит характер Екатерины, усилит ее позиции.

— Каковы будут распоряжения? — тихо осведомилась фрейлина.

Откинувшись на обитую шелком спинку, Мария Федоровна погрузилась в раздумья.

— Требуется полнейшая тишина. Мы обязаны выяснить истинные источники влияния Григория. Мой личный фаворит стал слишком самостоятельным. Предстоит досконально изучить окружение мастера. Чего ради князь Борис ввязался в сию авантюру — жаждет дешевой славы или метит куда выше? Где пролегает граница между обычной приязнью и порукой в отношениях с графом Толстым? Мне необходимо знать подноготную архангельских вечеров.

Устремив тяжелый взор на графиню, императрица отчеканила:

— Сегодня перед нами предстал совершенно исключительный персонаж, стянувший вокруг себя тугой узел интересов. Этот самородок умудрился в кратчайшие сроки очаровать моего венценосного сына, ослепить Катишь, заинтересовать Сперанского с Ермоловым, попутно прибрав к рукам клан Юсуповых. Подобное притяжение исключает везение. Мы имеем дело… С чем? Юсуповы даже наследника отпустили одного…

Нахмурившись, Ливен позволила себе усомниться:

— Неужто молодой князь Борис настолько увлечен?

— В этом и кроется главная загадка. Взросление юношей подобного полета происходит стремительно, стоит им только нащупать достойную цель. Юсупов дьявольски умен, баснословно богат и совершенно не приучен к отказам. Заразившись от ремесленника вкусом к настоящему делу, скучающий аристократ мигом перерастет мальчишеские забавы.

Понизив голос, императрица добавила:

— Установите пристальное наблюдение за Архангельским. Исключите кухонные сплетни. Жду исключительно фактов.

Графиня присела в глубоком реверансе:

— Исполню в точности.

Останавливающим жестом Мария Федоровна прервала собеседницу:

— Напустите туману. Выдайте сие поручение за рутинную дворцовую проверку.

Оставшись в полном одиночестве, императрица снова задумалась.

В этот момент в кабинет скользнул дежурный камер-лакей. Лицо слуги выражало крайнюю степень почтительной тревоги.

— Ваше Величество, — склонился посланник. — Из покоев Ее Императорского Высочества только что отправлен нарочный в конюшенное ведомство. Великая княжна изволила затребовать дорожную карету.

— Направление?

— В Тверь. Требуют подавать незамедлительно.

Мария Федоровна провела в оцепенении несколько долгих мгновений. Само заседание комиссии еще оставляло крошечную лазейку. Теплилась надежда: отстояв собственную гордость и устроив публичный бунт, обессиленная дочь всё же упадет в спасительные материнские объятия. Но внезапный отъезд рвал эти иллюзии. Катишь категорически отвергала роль безропотной жертвы.

Направляясь по анфиладам в кабинет к сыну, императрица четко осознавала расклад. Желая сохранить хоть малейшее влияние на разворачивающиеся события, венценосным родственникам следовало действовать незамедлительно.

Инициатива вновь оказалась в руках Екатерины.