Ювелиръ. 1810. Отряд

Глава 12

Она отшатнулась от меня так резко, словно коснулась раскаленного металла.

Слышалось ее прерывистое дыхание. Два шага разделяли безродного мастера и Великую княжну, сестру Императора. Мы заступили за флажки, на территорию смертельного риска, причем моя голова слетела бы с плахи первой.

Облик княжны менялся стремительно. Лихорадочный блеск в глазах потух. Судорожно проведя рукой по растрепавшимся волосам, она одернула складки траурного платья. Передо мной снова возвышалась прежняя властная и неуязвимая Екатерина Павловна.

— Довольно эмоций, мастер, — произнесла она почти без эмоций. — Эскиз меня… излишне взволновал. Слишком неожиданно… после всего случившегося. Забудьте.

Вот так, Толя. Никаких извинений или объяснений, прозвучал жесткий приказ вымарать последние несколько секунд из своей памяти.

С облегчением склонив голову, я сделал шаг назад.

Ну вот и чудненько. Внутреннее оцепенение начало спадать. Губу закатай, Толя. В фавориты никто не тащит. Дама просто на нервах. Сработал как чудотворная икона: приложилась с отчаяния, и слава Богу. Роман с Романовой гарантирует подарочный шелковый шнурок на шею от ее сановного братца. Играем по хозяйским правилам: барин просто мимо проходил.

— Разумеется, Ваше Императорское Высочество, — отозвался я с почтительностью. — Эмоции лишь портят ювелирную пайку.

Выждав паузу, я перевел тему.

— Ваше Высочество, Прежде чем начать все это, придется уладить одну досадную помеху.

Екатерина напряглась. Пальцы дернулись к изуродованной щеке, однако на полпути волевым усилием сжались в кулак.

— О чем вы? — в ее голосе прошмыгнула подозрительность.

— При осмотре через линзу, — я заговорил размеренно, словно врач перед оглашением диагноза, — обнаружилась неприятная деталь, в глубине раны. Доктор Беверлей работал спешно спасая вашу жизнь. И пропустил крошечный осколок стекла.

Глаза княжны расширились от испуга.

— Стекло? Вы уверены? Беверлей говорил о полной чистоте раны.

— Оптика выявляет скрытое, Ваше Высочество. Осколок сидит глубоко. Оставим его — неминуемо начнется воспаление. Ткань вздуется, пойдет краснота, и весь грандиозный замысел сломается. На воспаленную кожу золотой каркас не посадить. Требуется извлечение.

— Так достаньте, — приказала она, резко опускаясь на край обтянутой зеленым штофом кушетки. — Прямо сейчас. Вы же мастер, у вас полно всяких… как их там называют ювелиры?

Ради спасения своего нового лица она жаждала терпеть боль немедленно. Тянуть время было для нее физически невыносимо.

Я покачал головой.

— Выказываете неповиновение? — вздернулся острый подбородок.

— Демонстрирую благоразумие, — ответил я. — Моя вотчина — мертвый металл и холодный камень. В живой плоти легко повредить что-то или занести заразу. Здесь требуется рука лекаря. Придется звать доктора Беверлея.

— Не хочу, — процедила она сквозь зубы, отворачиваясь к стене. — Хватит с меня чужих взглядов на мое уродство.

Царственное самолюбие категорически отказывалось демонстрировать слабость кому-либо еще.

— Ваше Высочество, — я смягчил тон. — Беверлей застал вас в более худшем состоянии. Для врача вы прежде всего сложный медицинский случай. Пусть закончит свою часть, иначе я не смогу начать свою. Гнилой фундамент не выдержит красивого фасада.

Все же она сумасбродка. Но приступать к созданию маски поверх грязной раны я категорически отказываюсь. Уязвленная гордость княжны отчаянно сопротивлялась неизбежному.

— Хорошо, — выдохнула она наконец с бессильной досадой. — Зовите.

Минут через пять после отправки лакея дверь бесшумно отворилась, пропуская доктора Беверлея. Наш старый знакомец, участник тайного консилиума у Николя Текели и спаситель моей шкуры от стилета, выглядел скверно. Темные круги под глазами красноречиво свидетельствовали о бессонных ночах у постели августейшей пациентки; криво сидящий сюртук довершал картину глубокого упадка сил.

Отвесив короткий, усталый поклон отвернувшейся к стене Екатерине Павловне, врач приблизился ко мне.

— Звали? — спросил он вполголоса. — Что стряслось? Воспаление? Пару часов назад все было абсолютно спокойно.

— Швы безупречны, Фома Фомич, — отозвался я столь же тихо. — Вы сотворили настоящее чудо. Проблема в другом. Нашлась одна лишняя деталь.

Хирург напряженно нахмурился:

— Какая еще деталь?

— Осколок стекла. В верхней трети рубца. Сидит глубоко.

Усталая бледность на лице Беверлея сменилась пепельной серостью. Любой другой эскулап его статуса немедленно взорвался бы тирадой о собственной непогрешимости, однако он промолчал. Мы были знакомы достаточно хорошо: мои слова всегда опирались на железобетонные факты.

— Осколок… — прошептал он, протирая очки дрожащими пальцами. — Дьявол. Я вычистил эту рану, Григорий. Промывал точно по вашей науке. Клянусь, там было абсолютно чисто!

— Охотно верю. Стекло прозрачное, рана обильно кровила. При свете обычного освещения заметить такую кроху физически невозможно. Моя оптика мощнее человеческого глаза. Хотя смотрел в полумраке.

Я обвел рукой имеющуюся в комнате темень. Пришлось продемонстрировать перстень со встроенной линзой. Тяжело вздохнув, хирург извлек из саквояжа собственную лупу.

— Позвольте, Ваше Высочество, — пробормотал он, склоняясь над креслом.

Я решил похозяйничать и раскрыть шторы на всех окнах. Нужно было максимальное естественное освещение. Княжна безропотно подставила свету изуродованную половину лица. Беверлей придвинул свечу вплотную к шраму. Потянулись долгие минуты, отмеряемые прерывистым сопением лекаря.

Резко выпрямившись, Фома Фомич отступил к столу. Его пальцы отбивали мелкую дрожь. Поймав мой взгляд, он выразительно кивнул в сторону дальнего угла комнаты.

— Там, — зашептал доктор, едва мы оказались вне пределов слышимости пациентки. — Черт бы меня побрал, действительно там. Малюсенький. Как вы вообще его углядели?

— Повезло. Случайный блик. Придется доставать. Иначе…

— Понимаю, — эскулап в отчаянии растер лицо ладонями. — Вы хоть представляете, где именно сидит эта дрянь? В мышечной ткани! Возле ветви лицевого нерва. Прямо на ней. Одно неверное движение скальпелем при расширении входа, малейший соскок лезвия по стеклу — и я перерезаю нерв! Половина лица обвиснет навсегда. Глаз перестанет закрываться, рот перекосит параличом. Конец всему.

А вот это плохо. Я нахмурился. Страх, исходящий от хирурга, был вполне оправдан. Штопать кровоточащую рану ради спасения жизни — задача привычная. Тончайшая же операция на лице сестры Императора с риском превратить ее в чудовище и закономерно отправиться на эшафот — совершенно иной уровень стресса.

— Мой инструментарий тут бессилен, — продолжал он, стирая испарину. — Пинцеты слишком грубые, занозу не ухватят. Раскрошу стекло…

Он вперил в мои руки взгляд, полный дикой, совершенно безумной надежды.

— Григорий Пантелеич… А может, вы? У вас же есть эти ваши… щипчики. И линза чудесная. Рука тверже моей. Вытащите, а?

Мой внутренний голос зашелся истерическим хохотом.

Приехали. От жарких объятий с сестрой царя плавно переходим к челюстно-лицевой хирургии. Что дальше по графику? Прием родов? Отличная реакция на стресс, Толя. Только твоя специализация — блестяшки.

Я мотнул головой:

— Исключено. Даже не просите.

— Почему? Вы же сами себе бок зашивали, когда…

— Своё стерпит все! — оборвал я его гневным шепотом. — Ошибку в золоте легко исправить переплавкой, камень переживет переогранку. Человека же в тигель не бросишь. Дрогнет моя рука, не знакомая с анатомией, чиркнет по нерву — и мы дружно отправимся кормить ворон. Каждому свое ремесло, доктор. Хирургия — ваша епархия.

Плечи Беверлея поникли. Страх намертво сковывал его профессиональную гордость.

— Предлагаю компромисс, — сжалился я над бедолагой. — Работаем вместе. Моя задача — подсветка и захват. Ваша — навигация. Говорите, где резать, а я вытащу стекло своими щипцами. Оптика даст нам необходимую точность.

Собрав в кулак остатки мужества, хирург обреченно кивнул. Мы вернулись к пациентке.

— Ваше Высочество, — Беверлей постарался придать голосу максимум уверенности. — Предстоит небольшая процедура. В ране обнаружился крошечный осколок, требующий извлечения. Ощущения будут… крайне болезненными.

Княжна, сдерживая раздражение, кивнула.

Подойдя к столику, я плеснул в хрустальный бокал щедрую порцию неразбавленного рубинового вина.

— До дна, — произнес я, протягивая ей напиток. — Это притупит боль. Запасов опиума здесь явно не предвидится.

Она осушила бокал залпом, здоровой рукой, совершенно не поморщившись — словно воду выпила.

Мы уложили Екатерину на кушетку, подложив подушки для максимального освещения лица свечами. Беверлей разложил на чистом полотенце свой арсенал: тончайший скальпель и зонды. Моим оружием стали масляная лампа без абажура и алмазный пинцет с идеальным сведением губок и микроскопическими насечками. В который раз я удивился халатности тех, кто меня «арестовывал» в робе мастера-ювелира и не потрудился как следует обыскать. Хотя, не совсем уж и арест это, скорее вежливое заточение, до выяснения обстоятельств.

Я очистил инструмент спиртом.

— Готовы? — спросил хирург, утирая блестящий от пота лоб.

Екатерина крепко зажмурилась и сжала челюсти:

— Начинайте.

Корка на шраме потемнела от спирта. Воздух пропитался тревожным госпитальным духом. Беверлей занес скальпель.

Тихий щелчок механизма на перстне выпустил линзу. Мир сузился до размеров воспаленной раны.

— Предельно осторожно, Фома Фомич, — скомандовал я, фокусируя свет лампы точно на рубце. — Глубина не больше толщины конского волоса. Цель прямо под струпом, чуть левее центра.

Кончик скальпеля совершил ювелирный надрез. Сквозь сжатыее зубы княжны вырвался глухой стон. Темная капля крови немедленно выступила на поверхность, грозя затопить рабочее поле.

Беверлей убрал кровь чистой проспиртованной тряпицей. Наверное, это больно. А княжна держится. При всем своем сумасбродстве, она вызывает восхищение. Несмотря ни на что.

В направленном свете лампы, блеснула тонкая, острая грань впившегося в плоть стекла. Буквально в толщине бумажного листа от нее проступало светлое волокно лицевого нерва, о внешнем виде которого я даже не имел представления. Все же Беверлей — гений. Углядел же.

— Цель в прицеле, — процедил я, выравнивая дыхание. — Застрял под углом. Убирайте сталь, дальше я сам попробую.

Тонкие золотые губки скользнули в рану. Рука, натренированная на бриллиантах, превратилась в камень. Нащупав скользкую от крови грань, я сжал пальцы. Металл тихо скрипнул по стеклу. Захват. Тут самое главное не передавить, а то станет еще хуже.

— Тяну.

Осколок засел намертво. Потребовалось легкое вращательное движение для освобождения краев без зацепа нерва. Тело Екатерины выгнулось дугой, дыхание со свистом рванулось сквозь сжатые губы, ногти прорвали зеленую обивку кушетки. Но я успел все сделать до того, как она начала шевелиться.

С противным влажным хлюпаньем заноза покинула свое убежище. Занеся пинцет над приготовленным лотком, я разжал пальцы.

Дзинь.

Окровавленный кусочек стекла ударился о серебряное дно. Тихий металлический звон грохнул в ушах набатом.

Отступив на шаг, я смахнул пот тыльной стороной ладони. Линза с щелчком вернулась в оправу перстня.

— Конец операции, доктор. Дальше ваша епархия.

Тяжело отдувающийся Беверлей перевел взгляд с лотка на меня. На его лице было такое облегчение, что я не удержался от кривой усмешки.

— Воистину ювелирная работа, мастер, — прошептал он, утирая лицо рукавом сюртука.

Лицо лежащей с Екатерины соперничало бледностью с мрамором, правда дыхание постепенно выравнивалось.

Закончив промывать рану, Беверлей наложил свежую, густо пропитанную винным спиртом повязку. Комната погрузилась в тишину. Покрытая испариной Екатерина Павловна неподвижно застыла на кушетке. Резкая боль подействовала отрезвляюще, извлечение стеклянного шипа принесло долгожданное физическое облегчение. И как она сама его не сломала в движении, в мимике, во сне. Вот ведь повезло.

Я подхватил набросок с вплетенной в шрам золотой паутиной и поднес к лицу пациентки. Великая княжна чуть повернула голову. Пальцы ее здоровой руки потянулись к листу, скользнули по бумаге в попытке осязать фактуру нарисованного металла. Живой интерес вытеснял ужас перед собственным уродством.

— Доктор, — я обернулся к щурящемуся над протиркой инструментов Беверлею. — Вы выполнили поистине филигранную работу. Ткани сшиты идеально.

— Благодарю, Григорий Пантелеич, — буркнул британец, пряча скальпель в футляр. — Тем не менее шрам останется грубым. Природа рваной раны такова, что срастающееся мясо неминуемо потянет за собой кожу. Он побоялся сказать то, что я уже сказал княжне. Мы оба понимали о чем шла речь.

— Допустим, я предложу способ взять этот процесс под жесткий контроль? — прищурился я. — Мы способны навязать изувеченной плоти собственные условия.

Густые брови Беверлея сурово сошлись на переносице:

— Управлять заживлением? Каким образом? Шаманскими заговорами? Хотя, с вашей светлой головой, Григорий Пантелеич, я уже ничему не удивлюсь.

Беверлей с перепугу шутить изволит. Я подавил смешок.

— Будем управлять как кузнец управляет раскаленным металлом. — Я прищурился. — Формирование рубца представляет собой абсолютный хаос. Организм латает прореху, бесконтрольно наращивая объемы. Образуется пресловутое «дикое мясо», прущее во все стороны. При естественном сжатии оно безжалостно стянет здоровую кожу. Угол рта поползет вверх, веко опустится. Таков закон природы при невмешательстве.

Беверлей испуганно покосился на княжну, которая снова услышав перспективы, только скривилась. Или на нее так подействовало выпитое вино?

— Приказать остановить рост невозможно, — тяжело вздохнул хирург.

— Верно. Зато мы в силах выстроить механический барьер. — Я положил лист и наглядно обхватил кулак ладонью свободной руки, демонстрируя плотный захват. — Лишившись возможности расти наружу, рубец будет вынужден уплотняться внутри. Ему придется стать плоским. Требуется обеспечить непрерывное и жесткое давление на свежий шов.

На лице Беверлея отразился крайний профессиональный скепсис. Сдернув очки, он уставился на меня:

— Прессовать свежую рану? Григорий Пантелеич, при всем колоссальном уважении к вам… это ересь! Прямое нарушение канонов хирургии! Поврежденным тканям необходим покой, легкие мази. Ваш метод спровоцирует адскую боль, пережмет кровоток и вызовет воспаление.

— Идеальная санация исключит воспаление, — парировал я. — Что до святых канонов… Фома Фомич, минут десять назад мы извлекли стекло из лица сестры Императора ювелирным пинцетом при свете чадящей коптилки. Победителей не судят. Доверьтесь моему ювелирному опыту. Ткань, зажатая в жесткую форму, покорно примет заданную форму.

Потирая подбородок, Беверлей погрузился в тяжелые раздумья. Взгляд хирурга метался между рассеченным лицом княжны и собственными узловатыми пальцами.

— Равномерное давление… — пробормотал он себе под нос. — Постоянное. Вы утверждаете, что рубец физически не сможет подняться? Волокнам придется лечь ровно, подобно нитям в туго натянутом холсте?

— Именно! Вы уловили саму суть.

Польщенный эскулап издал короткий смешок, хотя сомнения еще не покинули его:

— Теория звучит дерзко. Практическая реализация вызывает вопросы. Тканевые повязки растянутся за час, пластыри неизбежно поплывут от пота.

— Проблему решит специальная конструкция. — Я перевел взгляд на Екатерину, внимательно следившую за нашей пикировкой. — Индивидуальная маска.

— Из какого материала? — хрипло поинтересовалась она.

— Каркас я выкую из легкой пружинной стали либо серебра. Зону контакта со шрамом мы снабдим вставкой из плотного упругого каучука. Тончайшая шелковая обшивка защитит кожу от натирания.

Для наглядности я провел пальцем по собственной скуле, повторяя контур ее увечья.

— Жесткие полукольца, скрытые в прическе, обеспечат фиксацию на голове, а нижняя часть получит упор в подбородок. Система начнет вдавливать рубец. Это будет выглядеть как печать, ложащаяся на горячий сургуч. Форма раздавит выпуклость, сровняет ее с поверхностью щеки, и намертво зафиксирует лицевые мышцы от перекоса.

Екатерина слушала, слегка приоткрыв рот. Предлагаемая затея выглядела сложнейшей головоломкой, требующей ее непосредственного участия в решении.

— Когда приступаем к примерке? Немедленно? — в глазах княжны блеснула нетерпеливая искра.

Я уставился на эту женщину. Сколько же в ней воли и жажды действия.

— Категорически исключено, — поспешно осадил ее доктор. — Ткани воспалены, наблюдается сильнейший отек. Придется дождаться спада первичной припухлости и легкого схватывания краев. Дней пять, возможно, целая неделя.

— Согласен, — кивнул я. — Заливать гипс на открытую свежую рану ради слепка — глупость. Дождемся ухода отека, после чего я сниму точные мерки со здоровой половины и зеркально рассчитаю геометрию для поврежденной. Попутно постараемся минимизировать ущерб, есть у меня пара идей по поводу мазей, но об этом уже мы с доктором потом поговорим.

Я подался вперед:

— И предстоит учесть один крайне неприятный нюанс, Ваше Высочество. Вас ждет сильная боль и чудовищный дискомфорт. Конструкция рассчитана на круглосуточное ношение. Единственное послабление — краткие минуты для врачебного промывания.

— Я выдержу, — с вызовом бросила княжна.

— Этот метод закрывает только половину проблемы, — продолжил я закручивать гайки. — Успех второй половины полностью зависит от вашей дисциплины. Мимику придется отключить. Никаких улыбок, криков, нахмуренных бровей или твердой пищи. Резкое сокращение лицевых мышц мгновенно растянет формирующийся шов даже под металлом. Ради сохранности спать дозволяется исключительно на спине. Ближайшее время, месяц-два, вам предстоит играть роль бесстрастной фарфоровой куклы.

Недовольство пробежало по лицу Екатерины. Для столь кипучей натуры месяцы абсолютного покоя приравнивались к каторжным работам. Опустив глаза, она вновь всмотрелась в лежащий на коленях эскиз.

Внезапно слово взял Беверлей. Его голос напрочь лишился привычного придворного пиетета.

— Ваше Императорское Высочество, — он посмотрел на пациентку сверху вниз. — Метод Григория Пантелеича пугает, хотя и сулит невероятные результаты. Мое участие в этой авантюре возможно исключительно при условии вашего абсолютного повиновения.

Бровь княжны взлетела вверх от изумления. Подобный тон в общении с ней позволяла себе разве что вдовствующая Императрица.

— Повиновения? Кому? Вам?

— Нашему консилиуму, — отчеканил доктор, слегка струхнув. — Запуск столь рискованного метода требует гарантий. Устав от боли через неделю, вы сорвете металл ради поездки на бал, и катастрофа станет необратимой. Виноватыми, разумеется, назначат нас. Уничтожение врачебной репутации в мои планы не входит, равно как и отсечение головы мастера Саламандры. Я требую священной клятвы. Безоговорочное выполнение предписаний и ношение маски вплоть до нашей команды на снятие. При отказе я умываю руки немедленно. Дальше можете прикладывать гатчинские целебные лопухи.

Я постарался держать лицо беспристрастным, но это было тяжело. Беверлей умел удивлять. Поставить ее в такое положение — нужно умудриться. Он отчаянно пошел ва-банк, выдвинув прямой ультиматум родной сестре самодержца. Любое неосторожное слово сейчас грозило нам обоим немедленным выдворением на мороз с последующим арестом.

Уставившись в покрасневшие глаза лекаря, Екатерина вдруг чуть заметно, одними губами, улыбнулась. Открытая солдатская прямота импонировала ей.

— Возмутительная дерзость, доктор, — едва слышно произнесла она. — Тем не менее смысл в ваших словах есть. Слово Романовой дано. Готовьте свой аппарат, мастер Саламандра. Я вытерплю эти пытки.

Взгляд снова упал на золотую паутину эскиза.

— Главное — получить результат, обещанный на этой бумаге.

Измотанная Екатерина Павловна бессильно откинулась на подушки. Получив заветную клятву, Беверлей влил в пациентку еще порцию неразбавленного вина. Прикрыв глаза, княжна вскоре провалилась в полудрему.

Мы с Беверлеем устало направились к окну, в попытке вдохнуть хоть немного свежего воздуха. Тщетно. Майское солнце основательно прогрело стены дворца.

— Фома Фомич, — я тронул его за рукав. — А что по Кулибину. Конвойный офицер по дороге сюда обмолвился о его крайне тяжелом состоянии.

Хирург принялся долго и методично протирать стекла очков платком. Каждое его движение выдавало чудовищную усталость.

— Жив старик, — отозвался он, старательно пряча взгляд. — Однако перспективы весьма туманные.

— Детали, доктор, — мои челюсти рефлекторно сжались.

— Череп цел. Перелом руки, трещины в ребрах от удара о рулевое колесо. Мягкие ткани отбиты в сплошную гематому, живого места нет. Кости-то срастутся. Главная угроза кроется в другом, Григорий Пантелеич.

Водрузив очки на переносицу, он покосился на меня:

— Сердце. Седьмой десяток разменял человек. Дичайший удар, колоссальный стресс… Малейшая лихорадка от ушибов приведет к немедленной остановке. Я приставил к нему в Твери толкового ученика, расписал курс настойки наперстянки для укрепления мышцы. Тем не менее шансы не ясны.

Варианты спасения проносились в голове с бешеной скоростью. Наперстянка — отличный выбор. Требуется добавить абсолютный покой, идеальный уход, мощное питание на крепких бульонах. Главное — моральный стержень. Уверившись в гибели княжны от своего механического детища, изобретатель элементарно угаснет от чувства вины. Моя первоочередная задача — подкинуть ему железобетонную цель для выживания.

Отсиживаться в Москве за чертежами компрессионных масок, пока Иван Петрович покорно ждет смерти в статусе убийцы, совершенно неприемлемо. Лазарет и завод остро нуждались в твердой руке. Лишившись одновременно Кулибина и высочайшего покровительства, тверская мануфактура стремительно пойдет ко дну. Мастеровые разбегутся, превратив мечту всей жизни старика в руины. Подобного сценария я допустить просто не имел права.

— Надо выдвигаться в Тверь, — я нахмурился. — Срочно.

Брови доктора взлетели вверх.

— Сейчас⁈ Вас едва вытащили из-под ареста!

— Присутствие возле Ивана Петровича критически важно. Спадение отека займет минимум пять дней. Раннее снятие мерок приведет к бессмысленным пыткам. За отведенную неделю я вполне успею обернуться.

Разворачиваясь к дверям, я уже лихорадочно прикидывал стоимость найма самой резвой почтовой тройки, когда с кушетки донесся слабый голос:

— В Тверь? По майской распутице? На тряских перекладных телегах?

Мы с эскулапом синхронно обернулись.

Откинув подушку, Екатерина Павловна приподнялась на здоровом локте. Сон продлился недолго. Взгляд буквально буравил меня насквозь. Она все слышала? У нее еще и слух, оказывается, выше нормы.

— Майские ливни превратили тракты в болото, мастер, — поморщившись от боли, констатировала княжна. — Застрянете на первой же почтовой станции.

— Доберусь любым способом, Ваше Высочество. Мой близкий друг находится при смерти.

— Я также возвращаюсь в Тверь. — Опустившись обратно на подушки, она продолжила внимательно следить за моей реакцией.

Беверлей в ужасе всплеснул руками:

— Ваше Императорское Высочество! Побойтесь Бога! Вы клялись беспрекословно подчиняться! Организм требует строжайшего покоя! Я категорически запрещаю!

Тратить силы на крик Екатерина благоразумно не стала. Прямолинейного Беверлея истериками было не пронять. На губах княжны заиграла мягкая, отчасти жалостливая улыбка.

— Фома Фомич, голубчик, — проворковала она, пуская в ход опыт царедворца. — Вы лично настаивали на важности покоя и свежего воздуха. Разве резиденция генерал-губернатора, напоминающая шумный проходной двор с ежедневными приемами, обеспечит тишину? А здешний воздух вряд ли поспособствует быстрому заживлению ран.

Картинно прикрыв глаза, августейшая пациентка тяжело вздохнула:

— Тверской путевой дворец гарантирует иное. Тихий парк над Волгой, преданная прислуга, лишенная привычки торговать сплетнями. Московские покои превратили меня в выставочную обезьянку. Один только полный неприкрытого ужаса взгляд матушки вызывает непреодолимое желание броситься в реку. Оставаться здесь невыносимо, я тронусь умом от тоски. Вряд ли вам захочется лечить еще и мое сумасшествие.

Беверлей растерянно замялся. Доводы звучали вполне резонно. Ужасающее психологическое состояние пациентки вкупе с гнетущим присутствием Марии Федоровны явно тормозили процесс выздоровления.

— Однако путешествие на карете… — предпринял он слабую попытку возразить.

— Моя тяжелая дорожная карета лучшая в округе, — стремительно закрепила успех княжна. — Салон не уступает мягкостью пуховой перине. Поедем шагом, максимально бережно.

Переведя взгляд на меня, она добавила:

— Императорский экипаж готов к отправке по первому щелчку пальцев. Составите компанию бедной больной женщине?

От подобного предложения я слегка опешил. На лице княжны откровенно плясали бесенята. Воистину коварная особа.

Трястись до Твери в тесной закрытой карете с особой царской крови? С женщиной, осыпавшей меня истеричным поцелуем час назад, а ныне изображающей покорную пациентку?

Зачем ей мое присутствие в экипаже? Изводить дотошными расспросами о конструкции компрессионного аппарата? Желает вдали от императорского заступничества закатить грандиозный многочасовой разнос за аварию, повесив на меня всех собак?

Или…

Я вспомнил ощущение горячих губ.

Осади коней, Толя. Меньше лести самому себе. Какая страсть? Изувеченная, измученная болью и до смерти напуганная женщина. Твой статус сейчас — сугубо полезный. Банальный инструмент, требующий плотного присмотра.

Впрочем, отказываться было глупо. Майская распутица гарантированно растянула бы поездку. Императорский возок обеспечивал скорость и комфорт. Таящий на глазах Кулибин совершенно не располагал временем для ожиданий.

— Покорнейше благодарю, Ваше Высочество, — я вежливо склонил голову. — Огромная честь. Соберусь немедля.

Ее взгляд на мгновение полыхнул откровенным удовлетворением удачливого охотника, который загнал дичь в капкан. Вот точно сумасбродка.