Ювелиръ. 1810. Отряд

Глава 7

Тверь, май 1810 г.

Над Тверской мануфактурой, словно умытое ночной росой, занималось прозрачное утро. Едва оторвавшись от глади Волги, солнце золотило свежие стены новых цехов, играя бликами на медной крыше здания, гордо именуемого «Сборочной палатой».

Запершись в прохладном полумраке, пропитанном запахами металлической стружки и масла, Иван Петрович Кулибин не спал вторые сутки. Правда усталости не было. Внутри, натянутая до предела, струна торжества.

Обходя свое творение, он коснулся ладонью еще теплого капота.

На дубовом стапеле, сияя, стоял готовый экипаж. В глубине покрытия тонул свет, а в отполированной до зеркального блеска меди радиатора и фар отражался искаженный сборочный цех. Золотые вензеля «Е. П.» под короной горели на дверцах.

Первенец. Материальное воплощение безумного плана Григория. Пугающие поначалу слова — «поток», «лекала», «эталон» — обернулись созидательной силой. Десять комплектов-близнецов на полках, и вот — первый собран воедино. Без подгонки, без матерщины, без переделок «на коленке». Поршень вошел в цилиндр с мягким, сытым звуком, шестерни зацепились зубьями, не оставив зазору ни шанса. Чудо порядка. Геометрия, победившая хаос.

— Ну, красавица, — прошептал старик, оглаживая обшитый мягкой кожей обод руля. — Дышишь?

Механизм, хранящий тепло, казалось, безмолвно вибрировал. Вчера «зверь» отозвался с пол-оборота, выдав ровный, мощный рык. Ни сорванной резьбы, ни капли масла, ни предательского свиста. А сегодня он его уже обкатал во дворе и отписал об этом Григоию.

Кулибин прикрыл глаза. Это было его лучшим творением, когда-либо сходившим с его верстака. Вершина.

Вытерев руки промасленной ветошью, Кулибин сунул тряпку в карман просторного фартука и вышел во двор. Легкие требовали воздуха, глаза — вида на реку, а душа — полета.

Двор еще спал. Сторож у ворот лениво осматривался, из бараков не доносилось ни звука. Тишина.

Идиллию нарушил шум с тракта. Топот множества копыт, бьющих в землю, скрип рессор, резкие окрики.

Кулибин нахмурился, гадая: угольный обоз? Слишком рано. Губернаторская проверка? Не тот звук.

Спустя минуту в распахнутые ворота, взметая пыльные облака, влетел кортеж.

Четверка белоснежных лошадей в звенящей серебром сбруе вынесла во двор огромную лакированную карету с имперскими гербами. Вокруг, гарцуя на разгоряченных конях, сомкнулся эскорт — дюжина улан с пиками наперевес.

Высыпавшие из бараков рабочие стояли, ломая шапки. Сторож растерянно смотрел на процессию.

Едва не снеся кучу щебня, экипаж встал посреди двора. Лакей в расшитой золотом ливрее, спрыгнув с запяток, сноровисто откинул подножку и распахнул дверцу, выпуская наружу Великую княжну.

Екатерина Павловна, игнорируя этикет, ступила в грязь заводского двора. Темно-синяя амазонка плотно облегала фигуру, шляпка с вуалью едва держалась на голове, а в руке подрагивал хлыст.

Инспекция? Или же что-то иное? Кулибин не мог понять.

— Иван Петрович! — звонкий голос перекрыл шум двора. — Мне доложили!

Поспешно стянув засаленную шапку, механик скомкал ее в мозолистых пальцах.

— Здравия желаем, Ваше Императорское Высочество! — прошамкал он, кланяясь в пояс. — Не ждали мы… Думали, к обеду гонца пошлем, обрадовать…

— К черту гонцов! — оборвала княжна, направляясь к нему. Сафьяновые сапожки бесстрашно месили заводскую грязь. — Адъютант сказал, машина собрана. Мотор работает. Это правда?

Кулибин распрямился, чувствуя, как внутри поднимается гордость мастера.

— Истинная правда, матушка-княжна! Ночью закончили! Зверь, а не машина! Дышит, рычит, копытом бьет!

Широким жестом он указал на распахнутый зев сборочного цеха, откуда тянуло теплом.

— Прошу покорнейше! Взгляните! Она там, на стапеле. Красавица! Мы ее проверили — все узлы как в аптеке. Сейчас покажу, как поршни ходят, как искра бьет, как клапана работают… Все устройство объясню!

Ему хотелось провести ее по цеху, продемонстрировать станки, лекала, чертежи — все это чудо инженерной мысли, воплощенное в металле. Он ждал восхищения умом и сложностью механизма.

Екатерина Павловна даже не взглянула на цех. Ее взгляд буравил место предполагаемого нахождения машины.

— Картинки в альбоме показывать будете, Иван Петрович, — отрезала она, стирая улыбку с лица механика. — Я не хочу смотреть на поршни. Я хочу ехать.

— Ехать? — переспросил он, не веря ушам. — Куда, Ваше Высочество?

— Кататься! — Хлыст ударил по голенищу. — Хочу опробовать свой подарок! Немедленно! Выкатывайте машину!

— Но… помилуйте! — забормотал старик, пятясь и невольно перекрывая собой вход в цех. — Как же можно? Прямо сейчас? Она ж… только со стапеля! Мы ее даже не толком обкатали!

— Вы сказали — готова, — жестко напомнила Екатерина, сдвигая брови. — Или солгали?

— Готова! Как есть готова! — замахал руками Кулибин. — Но механизм-то сложный! Нежный! Проверить надо. Где подтянуть, где послушать на ходу. Вдруг не докручено чего? Вдруг где что потечет от тряски?

Он пытался объяснить азбучные для инженера истины. Опытный образец ведь не карета: сел и погнал. Машина — существо живое, к ней притереться надо, норов понять. Первый выезд — всегда риск, проба, тонкая настройка.

— Я должен… я обязан сам проверить, — взмолился он. — А потом — перегнать в Архангельское. К Григорию Пантелеичу. Он должен принять работу. Вот доедет до Москвы, не рассыплется по дороге — значится, испытание пройдено. Тогда и вам можно.

Имя Саламандры стало его последним щитом. Он надеялся, что авторитет фаворита остудит пыл.

— Григорий… — протянула она. — Григорий вечно осторожничает. Боится. А я — нет. Я хозяйка этого завода, Иван Петрович. И машины — тоже.

Надвигаясь на старика, она отчеканила:

— Выкатывайте, Иван Петрович. Это приказ. Немедленно.

Старик от неожиданности раскрыл рот в изумлении.

— Ваше Высочество, умоляю! — Кулибин пятился, цепляясь каблуками за порог цеха, но дороги не уступал. — До Архангельского — по нашим трактам три дня пути, да с ночевками! Это испытание, а не прогулка! Железо должно притереться, масло — протечь…

— Я не буду ждать три дня! — голос Екатерины заставил рабочих втянуть головы в плечи. — Я ждала полгода! Я строила этот завод, давала деньги, терпела насмешки петербургских кузин! Я хозяйка этого места, Иван Петрович! И я хочу видеть результат! Сейчас!

Она обогнула старика, словно досадное препятствие, и ворвалась в цех.

В полумраке, рассеченном косыми солнечными клинками, стоял прототип первой в мире машины. Он сиял драгоценным блеском, а золотые вензеля на дверцах, казалось, плавили металл. Медь радиатора ловила свет, вспыхивая звездами. Не транспортное средство, а некий трон на колесах, символ власти, дерзости и наступающего будущего.

Екатерина встала и приложила руку к сердцу. Гнев на мгновение отступил. На ее лице читалось почти детское восхищение. Рука в перчатке скользнула по гладкому, холодному крылу.

— Она готова… — прошептала княжна.

— Она готова стоять, но не бежать! — Кулибин вновь возник рядом, хватая ее за рукав амазонки. Страх за машину — и за жизнь этой сумасбродки — вытеснил остатки разума и почтения. — Ваше Высочество, вы не понимаете! Механизм сырой! Тяги не обжаты! Руль тугой, как мельничный жернов! Мотор — зверь, взбрыкнет, как жеребец-трехлетка!

Раскинув руки распятием, он закрыл собой капот. Седые волосы растрепались, глаза горели фанатичным блеском.

— Хоть убей, матушка! — прохрипел он. — Грех на душу не возьму! Убьетесь — мне каторга, а вас… вас не вернешь! Я Григорию слово дал!

Свита у ворот недовольно зашепталась неслыханной, вопиющей дерзости. Мещанин, наемный механик преграждал путь сестре Императора, да еще и хватал за одежду. Офицеры побледнели. Рука адъютанта легла на эфес, ожидая знака, чтобы снести безумцу голову.

Глаза Екатерины сузились в ледяные щели. Медленно, с выражением брезгливого недоумения, она сняла пальцы механика со своего рукава и отряхнула перчатку, словно коснулась нечистот.

— Ты забываешься, старик, — тихий голос княжны звучал так, что казалось будто в цеху резко стало холодно. — Седина и заслуги дают право командовать мной? Я должна спрашивать разрешения у слуги?

Она даже не повысила голос, повернула голову к адъютанту и едва заметно, одними ресницами, кивнула.

— Уберите.

Два рослых улана, подхватив Кулибина под руки, легко, как тряпичную куклу, оторвали его от земли.

— Не смейте! — старик беспомощно сучил ногами в воздухе. — Пустите!

Его впечатали в стену, лишив возможности двигаться. Хрипя и дергаясь, оставалось только смотреть, как княжна подходит к его детищу.

Дверца распахнулась. Екатерина устроилась за рулем, оправила юбки, положила ладони на полированное дерево. Она испытывала чувство, которого жаждала месяцами. Власть над машиной. Мир у ног, готовый сорваться с места по одному приказу.

Но что дальше?

Она оглядела кабину. Рычаги, педали, какие-то стрелки — все чуждое, непонятное. Попытка повернуть руль провалилась — колеса будто приросли к полу. Педаль ушла в пол, но ничего не произошло.

— Как ее завести? — пробормотала она, чувствуя закипающее раздражение. — Григорий… черт бы его побрал с его секретами… Он крутил спереди… Ручку…

Взгляд княжны уперся в адъютанта — готового умереть за Отечество, но понятия не имеющего, что делать с этим чудом.

— Заводите! — перчатка указала на капот. — Крутите эту… рукоять!

Офицер кинулся выполнять приказ. Изогнутый «кривой стартер» торчал из-под бампера, как насмешка. Бравый вояка ухватился за железо. Попробовал провернуть. Мотор даже не шелохнулся. Он налег сильнее, дернул, сорвал руку, ударившись о металл, и выругался сквозь зубы, забыв о присутствии дамы.

— Не так! — заорал от стены Кулибин. — Порвешь все, дубина стоеросовая!

Екатерина в ярости ударила кулаком по рулю.

— Бездари! Я хочу ехать! Сейчас! Вы что, не можете завести одну телегу?

Варварство. Офицер, озверев от боли в сбитых пальцах, рвал стартер рывками, рискуя свернуть вал. В кабине княжна с силой вгоняла рычаг в паз. Раздался скрежет шестерен.

Кулибин округлил глаза. Они ломали машину, убивали мечту.

— Стойте! — вопль, в который Кулибин вложил остатки сил, перекрыл шум. — Стойте, Христа ради!

Рывок — локоть врезался улану в солнечное сплетение. Свобода.

— Я сам! Я поведу! Отойди!

Он подлетел к машине, отшвырнув незадачливого адъютанта. Руки дрожали, но движения оставались точными, отработанными годами. Зажигание. Подача топлива.

— Ваше Высочество, — прохрипел он, вцепившись в борт и глядя на Екатерину снизу вверх. — Умоляю. Пересядьте. Вы не справитесь. Она норовистая. Ученики мои еще зеленые, только я знаю ее норов. Только я удержу.

Екатерина посмотрела на него. В глазах все еще полыхал гнев, но теперь к нему присоединились растерянность и страх. Она поняла, что сама не тронется. Этот грязный, лохматый старик был единственным ключом к свободе. Она жестом остановила двоих незадачливых кулибинских конвоиров, которые собирались оттащить его повторно.

— Вы повезете? — голос прозвучал надменно, но это явно была капитуляция.

— Повезу, — обреченно кивнул он. — Куда скажете. Только дайте мне руль. Не губите.

Секундное колебание. Гордость требовала выгнать наглеца, приказать выпороть на конюшне, но жажда скорости оказалась сильнее.

— Хорошо, — бросила она, пересаживаясь на пассажирское сиденье и оправляя амазонку. — Везите. Но быстро. Я хочу ветра. И не смейте плестись, как черепаха.

Кулибин рукавом отер пот со лба. Машина спасена.

Он подошел к капоту. Пальцы сомкнулись на рукояти стартера.

— Ну, родимая… — прошептал он одними губами. — Не подведи.

Рывок.

Мотор чихнул, выплюнул облако сизого дыма и ровно, мощно, уверенно зарычал.

Обойдя машину, он тяжело, словно прибавив разом сто лет, опустился за руль. Руки легли на теплое дерево, ноги нашли педали.

Ворота завода были распахнуты настежь. За ними ждал тракт.

— Готовы?

— Гони! — приказала Екатерина, в ее глазах вспыхнул безумный огонь.

Устроившись в кресле, обтянутом английской кожей цвета бычьей крови, Кулибин положил ладони на массивный обод. Пальцы предательски подрагивали.

Впереди, рассекая пространство подобно носу быстроходной шхуны, уходил вдаль бесконечный капот. Безымянный шедевр, созданный Григорием. Замерзшая капля. Плавные обводы крыльев перетекали в кузов, игнорируя углы. Вдоль всей длины, от радиатора до заостренного хвоста, тянулся высокий гребень, прошитый сотнями медных заклепок — позвоночник механического зверя.

Однако сейчас эта красота дышала угрозой. Интуиция старого мастера вопила: зверь не объезжен. Механизм сырой, не готовый к скачке.

— Гони! — повторно приказала Екатерина.

Кулибин размашисто перекрестился. Машина вздрогнула всем корпусом, рявкнула выхлопом и рванула с места.

Ворота остались позади. Под колеса лег Тверской тракт. Утрамбованный щебень, едва просохший после распутицы, таил в себе коварство скрытых ям и окаменевших колей.

Скорость все увеличивалась.

Для эпохи карет и неспешных дилижансов происходящее казалось безумием. За толстым ветровым стеклом в латунной раме мир превратился в смазанную зелено-коричневую полосу. Деревья слились в сплошной частокол. Грохот мотора, многократно усиленный лесным эхом, разносился на версту.

Крестьяне в полях бросали мотыги, валясь в грязь и закрывая головы руками. Не иначе — огненная колесница Ильи Пророка или дьявольская повозка, вырвавшаяся из преисподней. Кулибин был уверен, что только такие мысли могли быть у них.

Екатерина упивалась происходящим. Скорость била в голову крепче шампанского. Она громко и дико хохотала, запрокинув голову.

— Быстрее! — крик утонул в гуле двигателя. — Быстрее, старик! Я хочу лететь!

Она будто жила этой гонкой. Хваталась за борт, привставала, тыча пальцем в поля, в небо, в шарахающихся птиц.

— Смотри! Мы обгоняем ветер!

Взгляд Кулибина прикипел к дороге, фиксируя каждую рытвину и камень. Тяжелая, инертная махина требовала полной отдачи. Мышцы ныли, удерживая курс. «Зверь» рыскал, норовил спрыгнуть в придорожную канаву.

— Ваше Высочество! — прохрипел старик, не отрывая глаз от пляшущего горизонта. — Сядьте! Ради Христа!

— Трусу место на печи! — рассмеялась она. — Жми!

Толчок в плечо. Рука механика соскользнула с полированного дерева. Машину вильнуло. Покрывшись холодным потом, он едва успел выровнять траекторию.

— Не мешайте! — заорал он в отчаянии.

Впереди открылся спуск. Затяжной уклон к Черному ручью, заканчивающийся резким поворотом вокруг оврага. Гиблое место. Даже лихие ямщики здесь натягивали вожжи до треска.

Кулибин знал, что нужно гасить инерцию. Тормозить двигателем, аккуратно, на грани срыва.

Нога ушла с педали газа, рука потянулась к рычагу стояночного тормоза.

— Нет! — вопль Екатерины ударил по ушам. — Не смей! Там горка! Мы взлетим!

В порыве азарта она взмахнула руками. Кулибин силясь оттолкнуть ее руку, сильнее нажал на газ.

Мотор взревел, захлебываясь обогащенной смесью. Обороты скакнули. Вместо замедления машина прыгнула вперед, под уклон.

— Дура! — заорал Кулибин. — Что ты делаешь⁈

Попытка сбросить газ, нащупать тормоз — поздно. Медная махина неслась вниз, как камень из пращи. Физика вступила в свои права.

Поворот приближался. Стена леса, обрыв, узкая лента дороги.

Вцепившись в руль, Кулибин пытался вписать болид в дугу. Колеса стонали, сдираясь об грунт, но центробежная сила безжалостно швыряла «Зверя» к внешней бровке.

Левое переднее колесо угодило в глубокую, окаменевшую колею.

Удар вырвал руль из рук, почти ломая пальцы.

Машину подбросило в воздух. Нос задрался, вспарывая небо.

Мир крутанулся вокруг оси: синева, земля, снова синева, сверкающее на солнце медное брюхо. Короткий, пронзительный вскрик Екатерины оборвался, заглушенный ревом потерявшего нагрузку мотора. Кувырок. Время сжалось. Ни схватиться, ни сгруппироваться. Вращающийся набор картинок из осколков стекла, превратившихся в тысячи кинжалов, и перекошенного лица княжны.

Он понял, что это конец.

Тишина воцарилась в овраге. Разом исчезли рев мотора и свист ветра. Остался тонкий, змеиный сип пара из пробитого радиатора да бульканье кипящей воды, стекающей на траву. Воздух стал тошнотворным: коктейль из раскаленного металла и сырой, развороченной земли.

Иван Петрович открыл глаза.

Мир висел вверх тормашками. Глина и корни ивняка нависали над головой, а серое небо оказалось внизу. Он болтался в кожаной петле — гришинском приспособлении. Жесткая кожа врезалась в ребра, мешая дышать, но именно она не дала черепу встретиться с камнями.

«Живой…» — слабо мелькнула мысль, с оттенком удивления.

Попытка пошевелиться отозвалась вспышкой боли. Левая рука висела плетью — пальцы, до последнего сжимавшие руль, были вывернуты.

Память возвращалась медленно.

— Княжна…

Поворот головы — хруст шейных позвонков. Пассажирское место пустовало. Ремень, который Екатерина Павловна презрительно отшвырнула, болтался перебитым крылом. Дверь сорвало с петель.

Застонав, Кулибин нащупал пряжку здоровой рукой. Щелчок и он упал на потолок кабины, ставший полом, усыпанным стеклянной крошкой. Осколки впились в ладони, но боль потерялась на фоне желания отыскать княжну.

Раздирая камзол об искореженный металл, он выбрался наружу.

Екатерина лежала в нескольких саженях, на склоне оврага — там, куда ее швырнула центробежная сила при первом кувырке. Неестественно, изломанно, раскинув руки. Роскошная амазонка превратилась в грязные лохмотья.

Кулибин пополз. Цеплялся за траву, подтягивал непослушное тело, оставляя за собой борозду в грязи.

— Ваше Высочество… — шепот смешивался с кровью из разбитой губы. — Катерина… Жива?

Дополз. Коснулся плеча. Теплая. Грудь вздымалась судорожными рывками. Жива.

С трудом перевернув ее на спину, он отшатнулся, зажав рот ладонью, чтобы задавить крик.

От виска до подбородка пролегла рваная траншея, пропаханная острой кромкой меди. Кровавое месиво вместо щеки.

— Зачем… — выдохнул старик, пытаясь грязными пальцами стереть кровь, но лишь размазывая багровые разводы. — Я же говорил… говорил, не надо…

Екатерина тонко и жалобно застонала. Сознание не возвращалось, и это было милостью.

Нельзя оставлять так. Кровь шла толчками. Он зубами рванул подол рубахи, скомкал лоскут и прижал к ране. Она дернулась, но глаз не открыла.

— Терпи, родная. Сейчас наши будут. Спасут.

Земля дрогнула. Сверху, с тракта, донесся нарастающий шум. Топот, крики.

— Сюда! В овраг! След ведет туда!

Свита. Уланы, отставшие от машины, гнали коней, предчувствуя беду. На краю обрыва возникли силуэты всадников. Спешиваясь на ходу, они скользили вниз по глинистому склону, ломая кустарник. Пестрые мундиры на фоне серой грязи.

Помощь.

Плечи старика опустились. Он сделал все, что мог. Не уберег от глупости, от гордыни, но не бросил в обломках.

— Сюда! — попытка крика превратилась в булькающий хрип.

Он попытался привстать, уступить место, объяснить, но ноги отказали. Холод затапливал грудную клетку, превращая каждый вдох в пытку. Внутри что-то мешало. Что-то твердое, инородное.

Он опустил взгляд.

Бархатный шлафорк пропитался темным и липким. Из солнечного сплетения, чуть ниже сердца, торчал кол. Осколок мореного дуба. Часть руля, разлетевшегося в щепы при ударе. Штырь вошел глубоко, пробив ребра.

Кулибин коснулся дерева. Боли не было. Он скорее был удивлен.

— Эка невидаль… — прошептал он, наблюдая за щепой. — Руль-то… крепкий. Сам точил.

Рядом уже суетились. Адъютант упал на колени перед княжной, плечом отшвырнув старика в сторону.

— Лекаря! — дикий вопль. — Она ранена!

Ее подняли и понесли. Кто-то наступил Кулибину на руку и даже не заметил. О нем забыли. Старый механик как сломанная деталь, валяющаяся в грязи рядом с разбитым механизмом.

Он лежал на спине, глядя в кружащееся небо.

Повернув голову, он увидел машину. Поверженный, жалкий медный зверь лежал на боку. Колеса не крутились. Сердце остыло.

— Прости, Григорий, — выдохнул он. — Не уберег. Ни ее. Ни себя. Ни мечту.

Перед глазами поплыл туман. Но сквозь эту пелену он увидел цех. Огромный, залитый светом. Ряды станков-автоматов. Сотни машин, сходящих с гришинского конвейера. Идеальные, блестящие и без единого изъяна.

Он улыбнулся этому видению.

— Они поедут… — прошептал он последним усилием угасающей воли. — Все равно поедут.

Сердце, изношенное годами борьбы, надежд, разочарований и этой последней, смертельной гонкой, с трудом справлялось.

Свет померк.