Ювелиръ. 1810. Отряд

Глава 6

Окованные железом колеса арестантской кареты методично пересчитывали каждый стык мощеного тракта. Местная подвеска, бесконечно далекая от юсуповского комфорта, превращала любой ухаб в удар дубинкой по почкам — тело истязали авансом, не дожидаясь официального допроса. Спертый воздух камеры на колесах пропитался пылью, махоркой, которой дымили конвоиры на козлах.

На узкой скамье напротив, устроился офицер. Треуголка покоилась на его коленях, а взгляд выражал брезгливость и скуку. На боевого командира он не тянул — типичный чиновник в мундире, исполнительный винтик машины.

Тишина раздражала, порождая чудовищные догадки. Неизвестность страшнее эшафота.

— Куда везете? — не удержался я от вопроса.

Офицер лениво скосил глаза.

— Москва. Дом генерал-губернатора. Там разберутся.

— В чем именно? — я подался вперед. — В чем суть обвинений? Я честный мастер, поставщик Двора…

— Оставьте, — скучающий тон оборвал мою тираду. — Ваша «честность» обесценилась. Вам вменяют преступное легкомыслие. И создание орудия для убийства.

— Орудия? — лоб прорезала морщина. — Я ювелир. Мой профиль — украшения.

— И механизмы, — в голосе конвоира прорезалась сталь. — Адские повозки, калечащие людей.

Вот оно что. Машины. Тверь.

— Что произошло? — вопрос сам сорвался с губ. — Кулибин?

Собеседник отвернулся к окну, где в серых сумерках мелькали стволы деревьев.

— Ваш механик отрапортовал о готовности этой… телеги. Первый образец.

— Он спешил… — в памяти всплыло восторженное, полное клякс письмо старика. — Пытался уложиться в срок.

— Уложился, — горькая усмешка исказила лицо офицера. — Прямиком на тот свет.

Внутри все похолодело.

— Погиб?

— Пока дышит. Врачи, впрочем, надежд не питают. Лежит в лазарете, не приходя в сознание. Старый дурак. Куда лез?

Мозг, включившись на полную мощность, начал лихорадочно сопоставлять факты. Кулибин попал в аварию? Допустим. Доклад ушел наверх. Кому? Разумеется, ей.

— Екатерина Павловна… — выдохнул я.

Офицер дернулся. Взгляд стал колючим.

— Примчалась по первому известию, как узнала о готовности телеги. Потребовала выезд.

Так. Значит, все было немного по другому. Кулибин доложил о готовности и Катишь прибыла на смотр. Или на испытания? Глаза закрылись сами собой. Воображение рисовало картину: горящий взор, нетерпение, жажда скорости. «Я хочу править будущим!». Ждать испытаний? Слишком скучно для той, кто привык брать власть силой.

— Они поехали? Кулибин за рулем?

— Выехали за ворота. На тракт. Свидетели крестятся: неслась эта колымага подобно пушечному ядру. Пыль столбом, грохот на версту.

Да уж, ожидаемо. Она безумна, жажда скорости вскружила ей голову.

— И?

— На повороте у Черного ручья… — кадык офицера дернулся. — Телегу повело. Кувырок. Два оборота — и в овраг.

Картина встала перед глазами. Визг металла, инерция, удар. Тяжелая конструкция, превратившаяся в пресс, сминающий живую плоть. «Зверь» попробовал крови.

— Княжна? — шепотом спросил я.

Тяжелый взгляд пригвоздил меня к спинке сиденья.

— Жива. Бог миловал. Однако… — он запнулся, подыскивая эвфемизм, но выбрал правду. — Сильно пострадала. Ушибы. И лицо…

К горлу подступил ком тошноты.

— Лицо?

— Посечено. Лекари шьют, делают возможное, но шрамы… шрамы останутся.

Екатерина Павловна. Первая красавица Европы. Женщина, для которой внешность была оружием мощнее артиллерии. Изуродована и искалечена.

Это конец. Полный, безоговорочный крах.

— Теперь картина ясна? — голос офицера выдернул из того ужаса, что я себе представил. — Вы, мастер Саламандра, творец чудес, породили монстра. Формально правил старик, но создатель — вы. Император так считает.

Он снова отвернулся к окну.

— Государь в бешенстве. У Марии Федоровны, говорят, случился удар после доклада. Вы больше не фаворит — государственный преступник.

Оглушенный, я смотрел в одну точку. Хаотичные фрагменты сложились в цельную картину.

Карточный домик сложился, погребя под обломками завод, полигон, планы на будущее. Жизнь Кулибина. Красоту Екатерины.

— Кто ведет это дело? — вопрос прозвучал сухо, по-деловому, что явно удивило собеседника. От раздавленного арестанта ждали мольбы, а не уточнения процедур.

— Какая разница? — буркнул он. — Создана особая комиссия. Впрочем, ордер на арест подписан лично…

Договаривать не пришлось. Император. Александр, с детским восторгом мечтавший «покатать», жаждал крови того, кто изувечил его сестру.

Карета сбавила ход. Грохот колес изменился, став звонче — мы выехали на брусчатку. Сквозь щели шторок пробился тусклый свет газовых фонарей.

Москва.

Взгляд упал на руки. Скоро на них будут кандалы, которые станут единственными украшениями, положенные мне теперь по статусу. Вместо трости с саламандрой, что осталась в Архангельском, у меня будут кандалы.

Откинувшись на жесткую спинку, я закрыл глаза. Впереди — допрос, подвалы, неизвестность. Страшнее, однако, было другое. Осознание необратимости. Шрамы княжны не заполируешь пастой ГОИ. А Кулибина, коли тот жив, не поднимешь заменой пружины.

Послышался колокольный звон. Нос учуял запах гари. Трясло немилосердно. Тюремная карета — транспорт, где комфорт пассажира находится в самом низу списка приоритетов, где-то между цветом занавесок и качеством овса для лошадей.

В щель между рассохшимися досками шторки просачивался мутный свет. Мы въехали в черту города.

Напротив меня офицер, чье имя я так и не удосужился узнать, дремал, надвинув треуголку на нос. Ему было все равно. Для него я — очередной пакет с сургучной печатью, который нужно доставить из точки А в точку Б, получить расписку и забыть. А вот для меня этот маршрут выглядел дорогой в один конец.

Мы свернули. Судя по звуку, брусчатка стала ровнее.

Экипаж замедлил ход. Сквозь щель я разглядел массивные колонны и ярко освещенный подъезд. Дом генерал-губернатора? Наверное. Дворец, ставший центром власти в городе. Дело настолько громкое, что меня не решились бросить в общий каземат. Высокая честь. Да уж, Толя, попал так попал.

Карета встала. Дверь распахнулась, впуская сырой московский воздух.

— На выход, — буркнул конвоир, появляясь в проеме.

Вылезать пришлось неуклюже, едва не падая. Без трости я чувствовал себя крабом без панциря. Офицер, проснувшись, вышел следом, брезгливо оправил мундир и кивнул солдатам. Меня подхватили под локти. Не помогли — поволокли.

Мы миновали парадный вход, свернули в боковую дверь, предназначенную, видимо, для челяди и просителей низшего ранга. Коридоры здесь пахли щами и старой половой тряпкой. Лабиринт переходов, лестница вниз. С каждым шагом потолки становились ниже, а воздух — тяжелее.

В голове, как заезженная пластинка, крутилась одна и та же картина. Черный ручей. Перевернутая машина. И лицо Великой княжны Екатерины Павловны.

Воображение рисовало жуткие детали. Любимая сестра Александра. «Тверская полубогиня». И теперь — шрамы.

В девятнадцатом веке нет пластической хирургии. Нет лазеров, нет шлифовки. Любой глубокий порез являлся шрамом на всю жизнь. Это конец светской жизни, конец матримониальным планам. Я решил поиграть в прогрессора, решил дать им технологии, к которым они не готовы. А вместо триумфа получил катастрофу.

Меня втолкнули в комнату без окон. Каменный мешок, освещенный одинокой сальной свечой. В углу — топчан с соломенным тюфяком, ведро. Стол, привинченный к полу. Одиночка для особо важных.

Офицер остался у двери.

— Ждать, — коротко бросил офицер.

Дверь захлопнулась. Загремел засов. Я остался один.

Опустившись на жесткий топчан, я прислонился затылком к холодной и влажной стене. Сил не было даже на страх. Только бесконечная усталость.

Я ведь знал. Знал, что Кулибин — фанатик. Что Екатерина — сумасшедшая, повернутая на свое желании доказать миру свое величие. Я должен был стоять над ними с палкой. Я должен был лично проверить каждый винт. Но я позволил себе расслабиться. Ушел в творчество, в ювелирку, спрятался в своей скорлупе в Архангельском.

Человеческий фактор — самая ненадежная деталь любого механизма.

Последствия будут чудовищными. Я перебирал в уме расклады, и ни один вариант не сходился.

Аракчеев. Для него я был выскочкой, гражданским штафиркой, который лезет не в свое дело. Теперь у него на руках все козыри. Он скажет Императору: «Я предупреждал, Ваше Величество. Эти машины — от дьявола. Этот ювелир — шарлатан, погубивший Вашу сестру». И Александр поверит. Потому что горю нужен виноватый.

Мария Федоровна. Вдовствующая императрица. Мать. Для нее Екатерина — свет в окошке. По крайней мере, в те моменты, когда дочь ее не бесит своими безумствами. Удар хватил ее? Если она оправится, то сделает все, чтобы я сгнил в Шлиссельбурге. Или в Сибири. Ювелир, изуродовавший принцессу. Да меня толпа на куски порвет, стоит только пустить слух.

А мои защитники? Юсуповы? Они богаты, влиятельны, но против гнева Романовых они не устоят. При всем их могуществе.

Сама Екатерина?

Я горько усмехнулся в темноту. Женская психология в этом веке проста. Она могла восхищаться моим умом, пока я был полезен. Пока я обещал ей власть и будущее. Но сейчас, глядя в зеркало на исполосованное лицо, она будет ненавидеть меня лютой ненавистью. Я — автор ее уродства. Я — причина ее краха. Она первая подпишет мне приказ на казнь.

Я сунул руку в карман камзола. Странно, что не обыскали. Видимо, посчитали, что у ювелира не может быть ничего опаснее носового платка.

Пальцы нащупали сложенный лист плотной бумаги. Эскиз для Жозефины. Кажется, не дождется она своего заказа.

Ирония судьбы. Жозефина просила сохранить память о прошлом. А я уничтожил будущее другой женщины. Я хотел создать машину времени, чтобы вернуть счастье, а создал машину смерти, которая отняла красоту.

На другом пальце сидел мой перстень-инструмент.

Я снял кольцо и щелкнул пружиной. Линза блеснула в свете огарка.

Поднес к глазу, глядя на эскиз через увеличение. Линии превратились в черные траншеи, бумага стала рыхлой, похожей на снежное поле, изрытое воронками.

Все дело в масштабе.

Когда смотришь на историю из двадцать первого века, все кажется простым. Наполеон, Александр, 1812 год. Схемы, даты, итоги. Мы думаем, что знаем, как все работает. Мы думаем, что можем прийти и «поправить», «улучшить», «оптимизировать».

Но когда ты внутри, когда ты смотришь через лупу реальности… Ты видишь грязь.

Маленькая трещина в оси. Пузырек воздуха в металле, который кузнец пропустил, потому что с похмелья дрогнула рука. Камешек на дороге, попавший под колесо. Или еще какая причина — и все. Империи рушатся от таких вот мелочей.

А какие грандиозные планы были. Вместо обычной мастерской, где царит «как бог на душу положит», создавался слаженный механизм. Этому веку требовалась прививка стандарта. Понятие допуска в долю миллиметра, которое местные ремесленники принимали за барский каприз. Работа по лекалам, выверка каждого угла, штифта и сопряжения деталей стали бы обязательными. Из неочищенной руды человеческого фактора выплавлялась легированная сталь дисциплины.

Успех казался близким. Чудовищная самонадеянность.

Хаос никуда не исчез, а только затаился. Подобно каверне внутри золотого слитка, скрытой под зеркальной полировкой, он ждал первой серьезной нагрузки, чтобы разорвать металл. Засада была устроена за тем проклятым поворотом у Черного ручья: там физика победила механику, и случайность перечеркнула расчет.

Лупа с щелчком вернулась в оправу перстня. Этот инструмент в этом каменном мешке выглядел насмешкой.

Жесткий топчан и пляска теней от огарка свечи помогли осознать ситуацию в полной мере. Вот и сказочке конец.

Случившееся нельзя исправить. Трещину в эмали можно залить и запечь заново, но текущая катастрофа иного рода.

Корень проблемы лежит в людях.

Этот материал капризнее хрупкого изумруда. Люди полны обиды, страха и уязвленного самолюбия.

Для моих врагов, Марии Федоровны и самого Александра мастер, создающий чудеса, превратился в изъян. Дефект. Черное угольное включение в бриллианте их величия. За неимением лазера камень расколют молотком, лишь бы избавиться от пятна. Обида и испуг в сочетании с абсолютной властью карать не оставляют шансов.

Кулибина, скорее всего, ждет смерть. Видит Бог, такой исход станет актом высшего милосердия.

Могила избавит старика от позора. Ему не придется, опустив седую голову, наблюдать, как вложенную в «самобеглую коляску» душу объявляют дьявольским умыслом. Как толпа, подстрекаемая духовенством, тащит «Зверя» на площадь под удары кувалд и предает огню. Как чертежи разлетаются клочьями.

Меня же ждет иная участь. Дознаватели императора не ювелиры. Их ремесло — грубая ковка. Человеческий материал там нагревают на горне страха, вытягивают жилы через фильеры, добиваясь нужной формы показаний. Правда там никому не нужна. Требуется признание в умысле и заговоре. И они его получат, даже ценой разбора меня на запчасти.

Я вспомнил образ Екатерины Павловны.

Цвет глаз забылся, остался лишь горевший в них огонь. Ювелиры называют это «дисперсией» — способностью камня разлагать белый свет на радужные вспышки. Ее взгляд обладал невероятной дисперсией. Жадный блеск амбиций, жажда полета, стремление вырваться за рамки скучного и медлительного девятнадцатого века.

Она напоминала рубин редкой, фантазийной огранки — твердый, красивый, но с внутренним напряжением, готовый треснуть от неосторожного удара. В попытке обогнать эпоху она требовала скорости, игнорируя цену.

И эту скорость она получила. Старый дурак из будущего вручил ребенку заряженный пистолет, потакая желанию поиграть в войну. Защита от дурака отсутствовала, поскольку роль «дурака» досталась Великой княжне.

На ладонях мерещилась кровь. Шрамы превратят ее жизнь в ад бесконечных вуалей и отвернутых зеркал.

Мастер несет ответственность за изделие. Слабая оправа ведет к потере камня, плохой замок — к потере колье.

Для нее была создана самая дорогая, сложная и быстрая игрушка в мире. Ей были обещаны ветер в лицо и триумф воли над пространством.

Фитиль утонул в лужице расплавленного воска, и вместе с последним миганием свечи камера погрузилась в темноту. Мрак скрыл и руки, и будущее.

Вместо обещанных крыльев я вручил ей костыли.