Записки провинциального священника

20 октября

Анатолий Захарович решился. Он подошел ко мне и сказал:

— Отец Иоанн, я должен с вами объясниться.

Вид Анатолия Захаровича был более чем странный. Волосы растрепаны, лицо в красных пятнах, губы сводила судорожная гримаса. Мне показалось сначала, что он пьян.

— Хорошо, я в вашем распоряжении.

— Не могли бы вы подняться со мною наверх?

Мы взошли на леса. Поверхность свода была закрыта листами бумаги. С какой-то идиотской ухмылкой Анатолий Захарович снял их, и передо мной предстал дивный лик ангела. Я увидел его, и в тот же миг окружающее пространство перестало для меня существовать. Я стоял на помосте на головокружительной высоте под сводом храма и не знал, на земле я или на небесах. Как во сне, ощущение тяжести покинуло меня. Я парил. Под сводом храма или под сводом неба? И мой небесный брат, прекрасный и совершенный, парил рядом со мной.

Не знаю, сколько прошло времени: секунда, две, минута или целая вечность. Я обрел наконец чувство реальности. Возле меня стоял Анатолий Захарович с зажженной свечой в руке. Откуда появилась она, когда и зачем он зажег ее? Болезненная гримаса больше не искажала его лица. Оно было спокойным и просветленным.

— Какая легкость, а? — произнес он. — Какое совершенство! Отец Иоанн, я переживаю сейчас кульминационный момент моей жизни. Это пик, предел! Вся моя предшествующая жизнь была подготовкой к этому мгновению, и вся последующая будет лишь воспоминанием о нем. Я родился, жил, приобретал знания, чтобы открыть эти фрески. Я безмерно счастлив, и мне очень грустно, потому что никогда больше не испытаю подобного блаженства. Такое дается раз в жизни, и далеко не всем. Мною сделано великое открытие, о котором будут писать книги. Этот храм расписан гениальным художником из школы Дионисия. Его фрески должны принадлежать людям. Так что же будем делать, отец Иоанн? Здесь сошлись наши пути и судьбы. Я все понимаю, вероятно, ваше призвание и высший смысл вашей жизни в том, чтобы спасти храм, а мой удел — добиться его закрытия и превратить в музей, холодный и мертвый. Да, да, холодный и мертвый! Ведь эти фрески живут при свете губительных для них свечей, в храме, в котором совершается литургия! Я многое передумал за эти дни и многое понял. Мне кажется, если бы все зависело от нас, мы нашли бы мудрое решение, однако от нас с вами ничего не зависит. Решение будут принимать другие, те, кому нет никакого дела до этих фресок, но кому они нужны как предлог, чтобы закрыть храм. Итак, что же мне делать?

— Есть варианты?

— Нет.

— Что же тогда требуется от меня?

— Как поступили бы вы на моем месте?

— Я не могу быть на вашем месте.

— Хорошо. Что будете делать вы, когда я объявлю о своем открытии?

— Буду молиться.

— Будьте реалистом, отец Иоанн. Храм сохранить уже невозможно.

— Нет ничего невозможного для Господа.

— Но как, как Он сохранит его?

— Через людей — через меня, через вас, через тех, кто принимает решение...

— Ни от меня, ни от вас, как я уже сказал, ничего не зависит, а те, кто принимает решение... Я пока никому не говорил о своем открытии и даже моих помощников не подпускаю сюда. Вы первый, вернее, второй, кто видит эту фреску...

— Нет, все-таки первый, Анатолий Захарович.

— Первый?

— Да. Я видел ее еще до начала реставрационных работ. Не знаю, чем это объяснить, но в минуты особого душевного состояния, во время молитвы или стресса, мое зрение удивительным образом обостряется. И вот сейчас я вновь вижу скрытые фрески. Поздние наслоения красок кое-где затемняют их, но под известковой побелкой они проявляются очень отчетливо.

— Где?

— Дайте мне карандаш. Я обведу контуры одной из изображенных здесь фигур.

Я взял карандаш и на глазах изумленного Анатолия Захаровича обвел образ архангела Михаила.