Записки из Зелёного Бора. Заветная тайна Крота Фердинанда

Ворота в страну воспоминаний

Придя в себя, Фердинанд увидел, что сидит на маленьком деревянном стульчике в совершенно тёмной комнате без окон. Он с трудом мог разглядеть кончик собственного влажного носа. Казалось, сюда никогда не проникало солнце, и Фердинанд дрожал, как ребёнок; его шерстяная куртка была недостаточно толстой, чтобы защитить от холода, и он тщетно растирал затёкшие лапы, чтобы согреться.

Сколько времени он провёл здесь? Каким образом он оказался на этом стуле и почему он всё это время сидел на нём? Бесконечные вопросы — где, кто, как, почему? — стучались в его виски, словно дятлы, и от этого у него разболелась голова. Темноту разрывал только звук его тяжёлого дыхания…

— Есть здесь кто-нибудь? — крикнул он, приложив лапки рупором к мордочке.

Никто не ответил — лишь эхо вернулось к нему и растаяло в тишине.

— Думаю, мой бедный Фердинанд, здесь никого нет, — сказал он сам себе, прижимаясь к спинке стула. — Ты совсем один, как крот, попавший в клетку… Совсем один, и это очень страшно… Как же ужасно это ощущение одиночества, шишки-кочерыжки. Впрочем, Фердинанд, чего тебе бояться? Ты отважный крот, к тому же у тебя есть друзья. Например, господин… Как же его зовут? Я ведь где-то записал его имя, — проворчал он, роясь в карманах и роняя их содержимое на пол в темноте. — Это же мой друг, вот я дурень, забыл его имя! Он пришёл, чтобы мне помочь, помочь найти её… Её, мою жену, мою супругу. Виолетту? Нет! Петунию? Нет! Если я отыщу её, я уверен, я вспомню, как её зовут, я знаю, что ко мне вернётся память, мои драгоценные воспоминания, все эти бесконечные истории, я вспомню все мои желания, все мои устремления, все мои… — Он замолчал. — Слушай, Фердинанд, ты говоришь сам с собой… Ты просто старик, потерявший рассудок… Вместо того, чтобы придумывать всякие глупости, этому маленькому кроту следовало бы вернуться домой, ведь уже поздно. Я не хочу, чтобы мама волновалась, нет-нет, я не хочу, чтобы она беспокоилась, она столько делает для нас с папой… Моя мама — совершенно замечательная кротиха, — проговорил он. — Мама, ты здесь, ты меня слышишь? Мама? Мама?..

Вдруг где-то в темноте открылась дверь. Когда Фердинанд встал, чтобы посмотреть, что происходит, его коленки захрустели, словно кто-то разломил печенье с корицей. Ах, вот бы старые кости перестали крошиться! У крота не было палки, чтобы опереться на неё, некому было предложить ему лапу, чтобы провести его в темноте, и он пошёл маленькими шажками, как оловянный солдатик, а сердце его стучало, словно барабан на праздничном параде. Сколько поэзии можно найти в передвижениях стариков — их мудрые души находят разумное равновесие между отдыхом и ходьбой, которая становится всё более медленной под грузом прожитых лет и пережитой боли. Впрочем, когда Фердинанд повернул ручку деревянной двери, вошёл и закрыл дверь за собой, у него уже ничего не болело.

— Входи, милый, — послышался ободряющий голос, — а ты не забыл помыть лапки?

— Сейчас, мама! — ответил он по привычке.

Оказавшись на кухне семейства Кротов, Фердинанд сразу почувствовал себя лучше; не задумываясь, он повесил куртку у входа на деревянную вешалку. Может быть, всё дело было в аромате тёплого дымящегося супа из топинамбура, пастернака и каштанов, булькавшего в котелке на маленьком огне. Может быть, в уютных занавесках в красную и бежевую клетку, закрывавших окна в хижине и не пропускавших в неё холод. Может быть, в свечках, освещавших кухню и то, от чего становилось тепло на душе. А может быть, его ободрила улыбка, с которой мама пригладила вихры у него на голове, и он сразу почувствовал, что стал ещё меньше ростом — не выше, чем два поставленных друг на друга яблока.

— Ну, что было в школе, Фердинанд? — ласково спросила мама, заметив синяк у него на мордочке и погнутую дужку очков.

— Всё нормально, — пробормотал кротёнок, придвинув к себе тарелку и проглотив большую ложку вкусного супа.

В глубине души Фердинанд понимал, что нехорошо обманывать маму.

— Чудесно, милый, — ответила мама, протягивая ему большой кусок поджаренного хлеба. — Ты же не станешь возражать, если я намажу тебе мордочку травяной мазью и попрошу папу починить твои очки?

— Нет, мама, — покраснев, ответил Фердинанд. — Не стану возражать…

— Как удачно, вот и папа пришёл, надеюсь, у него найдутся все нужные инструменты.

— Привет, мои кротишки! — воскликнул папа, входя в дом. — Как поживает моя замечательная семейка? Я голодный, как крот, — продолжал он, поглаживая себя по толстому животу. — Смотри-ка, Фердинанд, кажется, нужно будет как следует поработать молотком, чтобы всё встало на свои места, а? — поддразнил он сына, садясь рядом с ним за стол.

Семья принялась за еду. Им было приятно увидеться после долгого дня, в течение которого каждый из них — они были в этом уверены — постарался быть на высоте; ведь кроты старались всегда и во всём быть лучшими! Фердинанд поцеловал родителей на ночь и отправился спать, и, как только он закрыл за собой дверь кухни, его спина снова сгорбилась, а шерсть на лапках поседела.

Стараясь не думать о внезапно навалившихся на него годах и вновь обступившей его темноте, старик подошёл к другой приоткрывшейся двери, из-за которой до него доносились голоса и пробивались лучи солнца. Войдя в эту дверь, он оказался в мастерской своего отца. Тот рассматривал в лупу тостер из кованого железа, и это было нелёгким делом, поскольку живот у него стал ещё толще, и ему становилось всё труднее наклоняться над верстаком. Фердинанд уселся на деревянную бочку. Теперь он был ростом как два с половиной яблока, и у него больше не болела спина.

— Так что, ты любишь эту девушку? — спросил его отец, поворачивая лупу так и сяк, чтобы лучше видеть. — Шишки-кочерыжки, никак не могу разобраться в этой штуковине!

— Да, папа, но всё не так просто… — ответил Фердинанд, втянув голову в плечи.

— А в чём дело? — проговорил Крот Норбер, отложив лупу и берясь за молоток.

— Ну, начать с того, что я не знаю, как к ней подойти… Не могу же я просто, без повода, взять и прийти в ремонтную мастерскую к её отцу и её сестре, — признался крот.

— Тоже мне, проблема! — ответил Норбер и с силой стукнул молотком по тостеру. — Вот тебе повод, — продолжал он, протягивая его сыну, — отличный повод, чтобы туда пойти. Скажи им, что я зайду забрать его на следующей неделе.

Фердинанд взял тостер под мышку, обнял свободной лапой отца и помчался к выходу из мастерской. Стоило ему закрыть за собой дверь, как он вновь очутился в тёмном коридоре. Тостер куда-то исчез. Ему снова стало трудно унять дрожь в ногах, а на глаза наплыл туман, вызванный болезнью. Впрочем, это не помешало ему увидеть, что в нескольких метрах от него приоткрылась красная дверь с медной ручкой. Недолго думая, он тихонько поковылял к этой двери, пытаясь не обращать внимания на голос, шептавший ему в темноте: «Фердинанд, Фердинанд… Фердинанд, мой друг? Вы слышите меня?» Этот призыв растворился в темноте, и вскоре перед Фердинандом осталась только красная деревянная дверь. Он протянул искорёженную болезнями лапу, нажал на ручку и узнал голос, который так давно мечтал услышать.

— Это замечательная дверь, Фердинанд, она так красиво выглядит, она совершенно особенная, — проговорил голос, от которого его сердце, будто скованное вечными льдами, мгновенно оттаяло.

Мира, сидя на разостланном на траве покрывале, вынимала из корзинки разные лакомства, приготовленные для пикника. Слоёные пирожки из сладкого картофеля с каштанами, красиво нарезанный арбуз, тарталетки с клубничным вареньем и домашний оранжад — всё, чтобы восстановить силы после утра, проведённого на стройке. Ибо настало то время, когда Фердинанд и Мира начали строить свой собственный дом на опушке леса.

— Дверь просто замечательная! Но, любовь моя, тебе не кажется, что она выглядела бы ещё красивее, если бы её окружали… стены? — сказала она, разливая оранжад в два стакана.

Фердинанд остался стоять на пороге, а когда обернулся, чтобы посмотреть, что осталось за его спиной, то увидел только деревянный пол, уложенный на прочном фундаменте, и… входную дверь. Но стен не было вовсе.

— Думаю, что я ошибся на каком-то этапе, — сказал крот, с озадаченным видом потирая нос. — Но, шишки-кочерыжки, я ведь чётко следую всем инструкциям!

— Может быть, тебе стоит надеть очки, а не носить их на шнурке на шее? Не хочу надоедать тебе, мой милый Фердинанд, — проговорила Мира, а потом попробовала свой оранжад и добавила в него несколько щепоток тростникового сахара.

— Ты так считаешь? — ответил он и надел очки. — Я боялся их испортить… Знаешь, я ведь очень хорошо вижу и без очков, и я… Да, ты права, я перескочил через две страницы, а эта страница вообще перевёрнута вверх ногами, — смущённо признался он. — Какой же я дурак… Хорошо ещё, Виолетта меня не видит!

Мира аккуратно поднялась с покрывала, стараясь не помять юбку, застегнула шерстяную кофточку, надетую поверх блузки в цветочек, и поднялась на три ступеньки, ведущие к порогу их будущего дома. Стоя на крыльце, которое пока можно было увидеть только в мечтах, маленькая кротиха нежно поцеловала в мордочку своего супруга, и тот сразу же покраснел от удовольствия.

— Если у нас нет стен, мы можем их себе представить. Представить нашу хорошенькую кухоньку, наши вышитые занавески, столовую, большой деревянный стол и, знаешь что… Господин Крот Фердинанд, не хотите ли пригласить меня войти? — с хитрой улыбкой спросила Мира.

— С огромным удовольствием, госпожа Кротиха Мира, — ответил Фердинанд и взял её за лапку. — Вначале — дамы, — проговорил он, открывая дверь, и Мира вошла в неё.

Но только Фердинанд захотел последовать за ней, как снова вернулся в сумерки своей памяти. Охваченный ужасом, он попытался найти тёплую лапку, за которую только что держался, но безуспешно.

— Мира, дорогая, ты здесь? Ответь же мне! Мира? Ой! — Фердинанд споткнулся и никак не мог подняться. Его суставы снова словно за- ржавели, спина совсем согнулась — а в голове его по-прежнему бились и словно тянули его к земле вопросы, на которые он не мог найти ответа. Надо же, какая глупость, он захотел куда-то побежать! Кое-как пытаясь поднять с земли своё старое непослушное тело и перевести дыхание, он заметил вдали какой-то силуэт, который словно бы выходил из тени. Этот силуэт, облачённый в пальто и красивую шляпу с пером, шарил в темноте, как будто в поисках света. Вся комната заполнилась шумом его шагов.

— Мира, дорогая, подожди меня, я упал, — кричал Фердинанд.

Но Мира, если это действительно была она, не стала его ждать. Пройдя ещё несколько шагов, она оказалась перед неизвестно откуда взявшейся голубой дверью и скрылась за ней, не удостоив ни единым взглядом своего супруга, подобно раненому зверю растянувшегося на земле.

— Ох-ох-ох, шишки-кочерыжки, — стонал Фердинанд. — Будь проклято это время, которое так быстро уходит, будь проклято это место! Мира, любовь моя, я иду! Не бойся!

Куда же она ушла? Поднявшись на лапки, старый крот медленно пошёл к двери, за которой скрылась Мира. Каждый шаг причинял ему страдания, но Фердинанд был готов терпеть их ради любви, и он, можно сказать, даже благословлял это страдание: ведь оно доказывало, что он ещё жив, и у него ещё остались силы любить. Воспоминание оказалось слишком коротким, ему хотелось ещё раз увидеть свою дорогую Миру, заключить её в объятия и никогда не отпускать, никогда больше не терять её! И он шёл, шаркая своими башмаками, которые никак не хотели нести его вперёд.

— Фердинанд, Фердинанд! Это я, вы меня узнаёте? Фердинанд! — вновь прозвучал голос, который уже окликал его раньше, перед тем как он увидел домик без стен.

— Кем бы вы ни были, оставьте меня в покое! Я должен найти Миру, она была вот тут, совсем рядом, а я позволил ей уйти! — рыдал крот, продолжая свой путь к двери.

Голос умолк. Но теперь, подойдя к голубой двери, Фердинанд подумал, что не знает точно, хочет ли он открывать её. Его охватила безудержная паника, крупные капли пота текли по его мордочке, заволакивали его очки. Отчего ему становилось страшно при мысли о том, что он может переступить порог и найти за ним свои воспоминания? Если за дверью его ожидало всё самое прекрасное — нежность матери, понимание отца и любовь жены, почему он так боялся войти? Внезапно в дверь постучали, причём очень громко. Бам, бам, бам! — и она задрожала, едва не срываясь с петель.

— Нет, я не хочу, — прошептал Фердинанд, — нет, нет, я не хочу открывать…

Однако дверь медленно, сантиметр за сантиметром, становилась ближе, и её блестевшая золотом ручка, от которой как будто поднимался лёгкий дымок, стала сама собой поворачиваться, угрожая вот-вот открыть дверь.

— Нет, — закричал Фердинанд, — нет, я не открою! Не открою! — воскликнул он, пытаясь удержать ручку, обжигавшую ему пальцы.

Это уже был не просто сон, а настоящий кошмар. И когда дверь приоткрылась, Фердинанд, забыв о боли, бросился без оглядки бежать. Вдали раздавались крики, разрывавшие сумерки, словно голоса злобных птиц. А Фердинанд, задыхаясь, бежал, и ему казалось, что он вот-вот упадёт, что каждую минуту он может рухнуть замертво…

— Фердинанд, Фердинанд, я здесь. Не волнуйтесь, Фердинанд, — произнёс голос, старавшийся успокоить его, но теперь этот голос смешивался с воплями, звучавшими у него в голове.

Внезапно неизвестно откуда перед ним появилась зелёная дверь, и крот распахнул её и, не раздумывая, побежал дальше — ничто не могло быть хуже того, что он только что пережил. Оказавшись за дверью, он глубоко вдохнул и повалился на землю, однако с изумлением понял, что не ощутил ни боли, ни холода. Нет, здесь вовсе не было холодно, напротив, место, куда он приземлился, было мягким и успокаивающим, словно пушистый мех, и от него приятно пахло… шоколадом и зефирками. Неужели кошмар остался позади?

— Проснитесь, дорогой друг. Мы вот-вот доберёмся до места. Можете себе представить, именно здесь и была снята четвёртая фотография из вашего конверта, — снова произнёс голос. Чувствовалось, что говоривший улыбается.

Фердинанд открыл глаза и увидел, что находится в лесу. Уставший крот уютно устроился в объятиях Арчибальда и с нежностью прижимался к нему.