Записки из Зелёного Бора. Заветная тайна Крота Фердинанда

Малыш в скорлупке

— Дамы и господа, объявляю наш пятничный литературный вечер открытым! — торжественно провозгласила Элизабет и внесла поднос, на котором стояли кувшин домашнего лимонада, девять стаканов и большой, уже нарезанный круглый пирог. — Всем сладкоежкам предлагаю мой пирог-сюрприз с шестью видами варенья! Сегодня я взяла айвовое варенье, варенье из зелёных помидоров, из мирабели, из ревеня, из инжира, а также клубничное варенье! Вот и догадайтесь теперь, где какое, ко-ко-ко!

Все сидевшие за круглым столом наслаждались тёплым вечером раннего лета. Тёмная река извивалась рядом с домом подобно весёлой змейке и вращала мельничное колесо. Его лопасти были покрыты мокрым мхом, и казалось, будто крутится весёлая водяная карусель. Ветер раскачивал над головами приглашённых фонари, заранее развешанные Эдгаром. Идущий от них свет успешно отражал натиск темноты. Разложенные на столе тексты ожидали момента, когда голос автора оживит их, а сами авторы, закутавшись в лёгкие пледы, получали удовольствие от общения друг с другом и предвкушали еженедельную церемонию представления своих рассказов о дружбе, любви и приключениях.

— Надеюсь, что каждый из вас приготовил что-нибудь для нашего вечера! — продолжала Элизабет, занимая своё место за столом. — Да, Гораций, я вижу, что вы сидите с поднятой лапой с того момента, как я вошла, не волнуйтесь, я про вас не забуду.

— Я просто хотел в этом убедиться, — проворчал енот-полоскун.

— Я хочу представить вам сегодня трёх наших новых гостей: прежде всего, господин Лис из «Книжного магазина». Мы будем иметь удовольствие послушать рассказ хозяина книжного магазина, господин Лис?

— Благодарю вас, Элизабет! Боюсь, я вас разочарую! Я отличный читатель, отличный слушатель, но писатель из меня никакой, — ответил Арчибальд.

Он всегда испытывал недоверие к тем торговцам книгами, которые вдруг сами начинали сочинять. Если бы все вдруг решили поменять профессию, в мире воцарилась бы такая неопределённость, б-р-р!

— Сегодня мы принимаем также моего очень дорогого друга, Крота Фердинанда. Он не новичок на этих собраниях. Я счастлива видеть вас, Фердинанд! Хотя, честно говоря, я вас не вижу… Фердинанд? Фердинанд, где же вы?

— Я здесь, Элизабет, — раздался голос из-под всклокоченной шевелюры, еле-еле поднимавшейся над столом. — Кажется, этот стул низковат для меня…

— Ох, мой бедный Фердинанд, простите, сейчас Эдгар принесёт подушку, чтобы вам было повыше сидеть! — извинилась Элизабет, которая считала крота просто очаровательным. — И, наконец, представляю вам нашего нового постояльца, господина Барсука Руссо, он присоединился к нам вчера вечером! А где же он? Он ещё не пришёл?

— Вот и я, прошу прощения! — донёсся издали голос.

Фердинанд устроился на красивой красной подушке, благодаря которой смог положить лапы на стол. Он вдруг задумался — где он мог слышать это имя?

К столу и к сидевшей за ним компании приближался Барсук Руссо. На спине он нёс половинку скорлупы грецкого ореха, а в лапах с трудом удерживал целую кипу листков. На полпути он споткнулся, упал и уронил очки. Лебедь Эдгар бросился к нему, помог подняться и поймать странички, разлетавшиеся под порывами вечернего ветра.

— Я искренне огорчён, — сказал Руссо, поправляя очки и усаживаясь напротив двух друзей. — Я совсем запутался в своей истории и даже позабыл о времени… Чтения, конечно же, уже начались?

— Ещё нет, — любезно шепнула ему Элизабет, — мы как раз заканчиваем представления и пробуем пирог с сюрпризом. Ну как, не желаете ли начать?

— Но мне сказали, что я буду!.. — возмутился Гораций.

— Гораций, — спокойно проговорила курица, — погода довольно ясная, но, обратите внимание, в любой момент может полить, как из яйца…

— Что же, тогда начинайте, господин Барсук! — прошипел енот-полоскун и поглубже устроился в своём кресле.

Барсук Руссо выглядел весьма элегантно. Он нарядился в костюм из шерстяного сукна, на шее у него красовался жёлтый галстук-бабочка, а из кармашка пиджака торчал клетчатый платочек; судя по всему, он провёл много времени за письменным столом, во всяком случае, так подумал бы каждый, кто увидел его когти, вымазанные чернилами. Его морду украшали четыре белые и чёрные полоски, резко отличавшиеся от рыжеватой шерсти на шее и лапах. Судя по напряжённой улыбке, барсук чувствовал себя неловко. Одно дело — доверять свои чувства бумаге, и совсем другое — исповедоваться перед собравшимися зверями, пусть даже настроенными весьма благожелательно! Найдёт ли он в себе достаточно сил, чтобы прочитать написанное?

Фердинанд, сидя на своём стуле, казалось, тоже чувствовал себя всё более неуютно. Заметив половинку ореховой скорлупы на спине барсука, крот начал теребить верёвочки, удерживающие его собственную скорлупу, словно желая лишний раз ощутить её привычный вес. Лис, заметив беспокойство своего друга, взял его за лапу.

— Всё в порядке, Фердинанд? Вы, кажется, нервничаете…

— У этого барсука, Руссо, у него…

— Что там у него, у этого барсука?

— На спине. У него на спине половинка ореховой скорлупы, совсем как у меня.

— Надо же, вы правы, — с удивлением ответил Арчибальд. — Как странно…

За столом воцарилась тишина.

— Мы слушаем вас, господин Барсук, — любезно проговорила Элизабет.

— Отлично… Вот моя история. Она называется «Крот, который хотел родиться барсуком». Надеюсь, вам понравится.

«Модистка Луизон, сдержанная по природе и склонная к романтическим поступкам, всегда отличалась от других барсуков. Её сёстры с радостью отправлялись на свидания и любили похвастаться новыми нарядами или просто поболтать. Луизон же предпочитала оставаться в мастерской и работать над заказами — шляпками, бутоньерками и зонтиками от солнца. Она считала лес ненадёжным местом, где может случиться всё что угодно. «Шляпная мастерская Барсука», находившаяся в Камушках, служила убежищем для юной барсучихи. Она прошла школу шляпного мастерства своего отца и сразу заняла своё место в семейном деле. Работа модистки приносила ей огромную радость, и она чувствовала себя совершенно счастливой, во всяком случае, до тех пор, пока не влюбилась в Огюстена…

В тот вечер Луизон шла к реке, чтобы бросить в воду сшитую специально для него бутоньерку, пытаясь забыть все прекрасные моменты, проведённые с тем, кто предпочёл ей другую барсучиху: все сокровенные мысли, которые она ему доверяла, все взгляды, которыми они обменивались, все те мелочи, которые, как ей казалось, она вовсе не придумала. Сжимая в лапках своё творение, юная барсучиха дала себе торжественную клятву больше никогда и ни в кого не влюбляться. Приблизившись к реке, она вдруг увидела какого-то лежащего на берегу зверька, а рядом с ним — половинку большой ореховой скорлупы. Внезапно её сердечко заколотилось от волнения. «Ну, что же, — подумала она, подходя поближе, — может статься, что я прямо сейчас нарушу свою клятву».

Обиженная на барсука, который решил погнаться за двумя зайчихами, вернее — двумя барсучихами одновременно, Луизон решила, что больше никогда не станет интересоваться ничем, что связано с любовью, но судьба уготовила ей эту неожиданную встречу с кротёнком на берегу реки. Он был не больше яблока, на нём не было красивого фланелевого костюма и он не дарил ей цветы и не пытался заинтересовать её напыщенными разговорами или невыполнимыми обещаниями. Однако стоило Луизон увидеть маленький розовый и влажный носик, как она почувствовала, что раны на её сердце затягиваются.

Кротёнок, закутавшись в какую-то тряпку, свисавшую из половинки ореховой скорлупы, плакал от голода. Что он делал совсем один на берегу в Камушках? Откуда он появился, как он добрался туда? Как же ему, наверное, было страшно! Валявшаяся рядом с ним матерчатая сумка наводила на мысль о том, что покинувшие новорождённого родители надеялись, что о нём позаботятся. Однако в упомянутой сумке не нашлось ничего, кроме книги неизвестного автора с обложкой, попорченной водой. Где же пелёнки, соски, где любимая игрушка малыша? На шее кротёнка висел ключ, слишком большой и тяжёлый для такого крохи, явно привязанный впопыхах.

Этот младенец и трагедия первых дней его жизни так потрясли Луизон, что она, не очень отдавая себе отчёт в собственных поступках, отнесла рыженького кротёнка к себе домой. При этом она оставила на берегу, в том самом месте, где нашла его, собственную шляпку. На этикетке шляпки был указан адрес мастерской. Любой нашедший её должен был понять, что малыш находится в «Шляпной мастерской Барсука», и модистка была бы счастлива передать его, накормленного и переодетого в чистую одежду, в лапы родителей. Шляпка пролежала на берегу семь дней и семь ночей, но никто так и не пришёл. На восьмой день Луизон унесла домой и шляпку, и половинку ореховой скорлупы, на случай, если Руссо, когда подрастёт, захочет взять её себе. Да-да, этого крошку звали Руссо, и Луизон, увидев, что это имя было аккуратно вышито на подкладке его одёжек, сразу поняла, что малыша любили. У того или у той, кто положил его в половинку ореховой скорлупы, вероятно, просто не оставалось выбора…

Когда Барсук Руссо пошёл в школу, ему пришлось сносить насмешки одноклассников. Конечно, ребёнок рос, окружённый нежными заботами мамы-барсучихи и трёх тётушек, но дети никак не могли понять, почему маленький рыжий кротёнок живёт в барсучьей семье.

Загнав его в угол школьного двора, Дикобраз Гастон спрашивал под хихиканье своих приятелей, стоявших вокруг:

— Так ты крот или барсук без полосок?

— Оставьте меня в покое, — сердился Руссо, и в глазах его вспыхивали искорки раздражения.

— А, я знаю, ты девчонка-барсучиха!

Вся компания разражалась диким хохотом, а Гастон осыпал его ударами. Эти жестокие игры продолжались до последнего класса начальной школы, когда Руссо со слезами на глазах признался маме, что его обижают.

— Я хочу быть барсуком, как вы все, — бормотал кротёнок, забившись под половинку ореховой скорлупы, в которой любил прятаться. — Я не хочу, чтобы надо мной смеялись, я не хочу, чтобы меня били, я не хочу быть кем-то другим!

— Руссо, солнышко моё, — отвечала ему Луизон, — всегда найдутся недобрые звери, которые будут насмехаться и показывать пальцем на тех, кто не похож на других. Это не значит, что ты должен измениться и стать кем-то ещё. Знаешь, когда я нашла тебя, ты вернул мне радость жизни, и я с самого начала знала, что сделаю всё, чтобы защитить тебя, — призналась барсучиха, обнимая Руссо. — И мне совершенно всё равно, кто ты — крот или барсук. Ты мой сын, и я буду любить тебя, кем бы ты ни решил стать.

— Мамочка, пожалуйста, я хочу быть таким, как ты!

Когда Барсук Руссо поступил в гимназию, он уже ничем не отличался от любого представителя своей породы, он стал точно таким, как его любимый дедушка, главный шляпник в Камушках. Каждое утро Луизон неохотно, но очень старательно рисовала мелом белые полоски, а потом ваксой — чёрные у него на голове, мечтая, чтобы в один прекрасный день её обожаемое дитя нашло в себе силы прекратить этот маскарад и стать самим собой. Шли годы, а Руссо по-прежнему оставался верен этому ритуалу; впрочем, когда ему исполнилось шестнадцать лет, он уже делал всё сам, без помощи мамы.

— Мне так нравится, — отвечал он на уговоры Луизон. — Я такого же цвета, как и вся моя родня, и это здорово. С тех пор как я стал выглядеть по-новому, ко мне никто не пристаёт.

И вот, на семнадцатый день рождения Руссо получил от Луизон подарок, который она давно собиралась ему сделать и только ждала, чтобы он стал достаточно взрослым, чтобы понять и оценить его. В присутствии всей семьи Руссо взял в лапы свёрток из красивой ткани и, развернув его, обнаружил внутри книгу под названием «Путешественник, искавший свои корни», крохотную рубашечку, на которой было вышито его имя, и ключ, который теперь помещался у него в лапе. Всё содержимое свёртка из красивой ткани должно было помочь Руссо осознать свою индивидуальность, от которой он столько лет отказывался, опасаясь новых страданий. Руссо полагал, что, если он признает себя кротом, это будет означать, что он согласится с тем, что был маленьким мальчиком, над которым все смеялись, которого могли бить за то, что он не такой, как все, что его бросили, когда он был ещё совсем младенцем. Глубоко в душе Руссо страдал, считая, что был нежеланным ребёнком. И если он по полдня сидел под ореховой скорлупой, то лишь потому, что надеялся, что она поможет ему почувствовать близость тех, кто не захотел его, кто не искал его и кто допустил, чтобы он, совсем один, плыл по речным волнам в ореховой скорлупке, которая запросто могла пойти ко дну.

— Вот, Руссо, те вещи, которые были при тебе, когда я тебя нашла, — сказала Луизон, глядя, как он разворачивает свёрток. — Отдаю их тебе в надежде, что ты сможешь примириться с самим собой, со своим прошлым и сможешь идти вперёд, помня о том…

— Я этого не хочу, — ответил Руссо, — не хочу… Они бросили меня в реку. Кому нужна память о родителях, оставивших своего сына? ТОЛЬКО НЕ МНЕ! — прокричал он и выбежал из-за стола.»

— И тем не менее сегодня я принимаю своё наследие и хочу сохранить память о родителях, — проговорил Руссо, закончив читать свой рассказ потрясённым слушателям. — Я столкнулся с фактами, доказавшими, что события, которые, как мне казалось, определили всю мою жизнь, вовсе не являлись таковыми, — я недавно узнал, что меня вовсе не бросили. И отныне я больше не стыжусь быть тем, кто я есть.

И, выхватив из кармана пиджака носовой платок, Руссо начал тереть морду и тёр её до тех пор, пока с его шерсти не исчезли последние следы мела и ваксы. Под этой раскраской скрывался молодой рыжий крот, а когда Руссо снова надел очки, Арчибальд подумал, что он очень похож на кое-кого из его знакомых. Когда же крот вынул из своей ореховой скорлупы книгу в красивом зелёном переплёте, хозяин книжного магазина всё понял окончательно.

За столом воцарилась тишина. При свете фонарей и светлячков участники литературного вечера ещё размышляли над сказанным, придумывали слова, которые могли бы утешить этого почти незнакомого им молодого крота. И, пока Элизабет собиралась с духом, чтобы что-то сказать, с другого конца стола донёсся тоненький голосок. Говоривший их всю жизнь искал слова, которые должен будет сказать в нужный момент.

— Нет, тебя не бросили, Руссо, — произнёс Фердинанд. — Я долгие годы повсюду искал тебя. Я утратил всякую надежду. И сегодня…

Взволнованный лис подхватил его на руки, и теперь Фердинанд стоял на коленях своего друга и протягивал лапы к Руссо. Все присутствовавшие словно онемели, потрясённые этой неожиданной встречей. Долгие месяцы болезнь Забвения, словно страшный злодей, разрушала память Фердинанда, запирала все двери на два оборота и уничтожала ключи, не оставляя ему никакой надежды на то, что он сможет когда-то открыть эти двери. И вот теперь, когда Руссо встал и вложил свою лапу в лапу отца, давно запертая голубая дверь вдруг приотворилась. И на сей раз Фердинанд повернул ручку двери, и она не обожгла ему пальцы.