Записки из Зелёного Бора. Заветная тайна Крота Фердинанда

Оркестр Дубравы

Жизнь Филина Гедеона Дубравного далеко не всегда напоминала нежную баркаролу[1], вовсе нет. Музыкант был младшим сыном в семье прославленных в научном мире академиков; по этой причине ему было нелегко добиться, чтобы старшие члены семьи, в особенности отец, Филин Станислас Дубравный, примирились с его страстью к музыке. Гедеон сочинил свой первый шедевр, будучи одиннадцатимесячным птенцом, когда сидел в ожидании еды на своём высоком деревянном стульчике. Услышав этот «Концерт для суповой ложки и вилки с круглыми кончиками», отец Станислас впервые испытал тревогу — впрочем, это вполне мог быть и первый приступ желудочных колик.

К своему тридцатому сезону филин подготовился основательно. Специально для этого события он аранжировал мелодию, услышанную им тридцать лет назад и всё ещё звучавшую в его душе. Итак, он посвятит этот вечер доброй памяти своего первого концерта в Дубраве, на котором ровно три десятилетия назад произошли счастливые события, которые он никогда не сможет забыть…

За занавесом из красного бархата уже стихал весёлый шум, зал погружался в тишину, обязательную для классических концертов. В четвёртом ряду, невидимые для филина, элегантный лис в пальто и маленький крот в толстых очках поглощали ещё дымящиеся каштановые пончики. Когда занавес поднялся, оркестранты встали, и, к радости маленьких зверьков, сидевших в первом ряду, каждый музыкант поднял и продемонстрировал свой инструмент. «А где же великий Гедеон? Куда пропал знаменитый дирижёр?» — спрашивали дети, сжимая в лапках деревянные фигурки. Когда музыканты снова сели, шелест крыльев прорезал ночную тишину, луч света выхватил из мрака дирижёрский пульт, и перед ним на сцену спустился филин во фраке, сжимая в перьях золотую дирижёрскую палочку, которой он легонько постучал по дереву. Публика, не жалея лап и крыльев, разразилась аплодисментами.

— Добрый вечер, лесная публика! Я, Филин Гедеон Дубравный, главный дирижёр этого прекрасного коллектива, объявляю тридцатый сезон «Оркестра Дубравы» открытым!

А потом музыка словно ярким светом озарила ночь. Зверей, сидевших на круглых деревянных стульях, захватили дерзкие композиции — волнующие, смелые, исполненные глубокого содержания. Концерт был подобен фантастическому путешествию, в которое они отправились, не покидая своих мест, в неповторимых декорациях кроны тысячелетнего дуба. На верхнем ярусе сотня слушателей наслаждалась музыкой под светом звёзд и разноцветных лампочек, развешанных на ветках; в узловатых сочленениях ветвей, на которые они опирались лапками, можно было прочесть невероятную историю зёрнышка, ставшего деревом, — свидетеля эпох, веков и прошлых музыкальных сезонов.

Маленький крот, сидящий возле своего пушистого друга, совершенно позабыл, где он находится, и шумно грыз свои каштаны, не обращая внимания на недовольство других слушателей. Когда он вытер лапки носовым платком, а затем шумно высморкался в него, сам Гедеон повернул голову на сто восемьдесят градусов, отчего у старого впечатлительного крота вырвался короткий приглушённый вскрик. Поскольку мысли Фердинанда унеслись куда-то к звёздам, а на душе было неспокойно, дирижёру пришлось ещё не раз демонстрировать своё неудовольствие. Смущённый Арчибальд, пряча лицо за отворотом пальто, старался не прислушиваться к насмешкам.

— А теперь, — провозгласил филин, когда концерт подходил к концу, — я хотел бы представить вашему вниманию моё совершенно новое произведение. Это мировая премьера под названием «Письмо к Мире»!

Лис чуть не свалился со стула.

— Фердинанд, — прошептал он кроту, — друг мой, вы слышали, что сказал Гедеон?

Но крот был слишком поглощён тем, что складывал, раскладывал и снова складывал пакетик из-под своих каштанов, устремив взгляд в пустоту. Чтобы привести его в чувство, Арчибальд показал ему вторую фотографию, ту, на которой они вместе с Мирой сидели в этом же зале тридцать лет назад. Он молился, чтобы впечатление от фотографии оказалось сильнее болезни Забвения и её козней. Увы, крот, безразличный к его усилиям, продолжал складывать, раскладывать и снова складывать свой пакетик в надежде отыскать в нём несколько крупинок сахара от каштанов. Ах, если бы только Арчибальду удалось привлечь его внимание!

— На сочинение этой песни меня вдохновила, я бы даже сказал, подарила её мне одна моя подруга. Удивительная барышня-крот буквально изменила всю мою жизнь, — признался Филин Гедеон Дубравный. — Надеюсь, она сейчас где-то здесь и слушает нас. Господа…

Фердинанд сидел с полусонным видом, но как только раздались первые звуки, выронил пакетик из-под каштанов и уставился на сцену. Гедеон то быстро, то изысканно медленно взмахивал своей палочкой. Вдохновенная, почти детская мелодия вначале прозвучала на рояле, как будто капельки дождя застучали по глади озера, потом её подхватили струнные и маленький робкий барабан, который скорее отбивал ритм, чем стремился быть услышанным. Когда Фердинанд стал тихонько подпевать мелодии, лис не поверил своим ушам. Сначала слова путались, потом в них появился какой-то смысл, и, наконец, они сложились в стихи, посвящённые лесу и любви. Прижав к груди лапки, Фердинанд пел тоненьким дрожащим голоском:

— Ах, Фердинанд, — прошептал лис, тронутый этой нежной детской песенкой.

Казалось, что каждое слово, каждая нота приближала крота к прекрасному прошлому; может быть, забвение и затмевало его память, но его маленькие когтистые лапки ещё хранили тепло лапок своей возлюбленной.

Можно было подумать, что Мира находится здесь… А может быть, она и в самом деле была где-то рядом? Потому что произошло кое-что ещё более удивительное, чем пение Фердинанда: во втором ряду мелодию тоже подхватил чей-то тонкий голосок. Со спины нельзя было разглядеть, кто именно напевал нежную мелодию «Письма к Мире», но песня явно доставляла радость загадочному исполнителю.

Мелодия уже заканчивалась. И, когда отзвучали последние ноты, потрясённый зал сотрясли восторженные аплодисменты — восторгу не было конца.

— Я бесконечно признателен! — воскликнул Филин Гедеон Дубравный. — Спасибо, что превратили открытие тридцатого сезона в поистине волшебное событие — хотя надо признать, что и я сам тут сыграл кое-какую роль! До новых встреч, друзья Дуба! До новых встреч!

— Фердинанд, я думаю, ваша Мира здесь, поторопитесь! — вскричал Арчибальд.

— Мира? — сказал крот с надеждой в голосе. — Мира здесь?

— Пойдёмте, пойдёмте скорее! Вот там, видите, в широком пальто!

Не тратя времени на то, чтобы собрать вещи, лис потащил друга к концу их ряда. На верхушке большого дуба слушатели ещё аплодировали под впечатлением от пережитого особенного момента, о котором будут вспоминать ещё много лет спустя. На сцене музыканты поздравляли друг друга. Арчибальд осматривался по сторонам, вглядывался в темноту, стараясь увидеть слушателя, который, как он надеялся, мог оказаться Мирой, но в зале было столько публики! Некоторые звери уже начали спускаться к реке, чтобы поскорее добраться домой. Хозяин книжного магазина, волоча за собой крота, словно мешок с продуктами, расталкивал слушателей и рассыпался в извинениях.

— Смотрите, Фердинанд, вон там, возле киоска с пончиками! Идите за мной!

— Какая прекрасная луна… — бормотал крот, не замечая, что шнурки на его ботинках совсем развязались.

— Да смотрите же, Фердинанд, возле пончиков! Думаю, это она!

Загадочный зверёк, зажав в лапке маленький бумажный пакетик, уже протягивал орешки любезному продавцу, а тот с улыбкой желал покупателю приятного аппетита.

И вот, когда до разгадки оставалось буквально несколько шагов и лис уже готовился праздновать победу, крот наступил на развязавшийся шнурок и, увлекая за собой лиса, кубарем покатился под лапы какому-то зверю, которому вовсе не понравилось, что его потревожили таким образом. Два приятеля, путаясь в собственных лапах, подняли головы и увидели перед собой величественного филина, окружённого другими ликующими зверями.

— Что за безобразие, кто смеет тревожить легендарного Филина Гедеона Дубравного во время раздачи автографов? — воскликнул возмущённый артист. — Но, но, но… Фердинанд?!

И филин стиснул крота в объятиях с такой силой, что у того очки упали с носа.