Злой дьявол

ГЛАВА 44

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО

Маттео

Люди Лео призраками проникают в поместье МакКенна впереди нас, черные тени скользят сквозь живые изгороди и поверх невысокой каменной стены, которую я уже запомнил тремя способами преодоления. Я не доверяю Шеймусу ни на йоту. Я уже своими глазами видел, что значит лояльность для МакКенна. Двое отделяются к гаражу, один заходит в задний сад, а другой взбирается по водосточной трубе к окну, через которое брат Кэт, наверное, вылезал мальчишкой. Спустя минуту поступает сигнал рукой.

Пока чисто.

Я обхожу машину и открываю дверь Кэт.

— Миледи... — С дурацким поклоном я изображаю свой лучший британский акцент. Все, чтобы отвлечь ее. Настроение в машине становилось тяжелее с каждым дюймом, приближающим нас к ее родному дому.

Она пытается не улыбнуться, но все равно улыбается. Я тянусь к ее руке и втайне надеюсь, что она ее не уберет. Когда она не убирает, я быстро сжимаю ее, произнося все слова, на которые у нас нет времени.

Дом, в котором она выросла, выглядит именно так, как и должно выглядеть место, вбивающее жесткость в твои кости. Мы подходим к двери, тусклый свет просачивается сквозь железную прорезь для писем. Дева Мария стоит в выщербленной нише, наблюдая за нашим приближением, напоминая мне ту, что моя Nonna держала в саду. Я держу оружие низко, но наготове, пока мы останавливаемся у двери.

Рука Кэт смыкается вокруг старой железной ручки, и она делает вдох, расправляя плечи. Она переступает порог, и что-то в ней переходит туда, куда я не могу последовать.

Женщина из прошлой ночи, та, что сказала «я люблю тебя» как секрет и вызов, складывает себя и запирает коробку. То, что остается, — холодная как лезвие и устойчивая, дышит так, будто училась этому под приказом. Ее подбородок поднимается, все тело напрягается. Убийца, не девушка. Солдат, не любовница.

Шеймус ждет в гостиной, как будто принимает поминки. Его седые волосы аккуратно подстрижены, челюсть застыла в вечной хмурости. У него глаза Донала, только без юмора. Огонь в камине рядом с ним горит слабо, ровное потрескивание — единственный звук в помещении.

Его взгляд скользит ко мне, замечает пистолет, затем останавливается на Катрионе и не отрывается. Отвращение сгущает воздух.

— Итак, — выдавливает он голосом, хриплым, как гравий. — Вот она. Не моя дочь, только позор с историей.

Кэт не моргает.

— Здравствуй, Папа. Я тоже скучала.

— Это все, чем ты теперь стала? — Его рот кривится. — Тенью какого-то итальянца?

— Нет, — цедит она.

— Ты не смогла выполнить единственное задание, которое я тебе дал. Три шанса, и ты все равно промахнулась. И что теперь?

Жар вспыхивает за ребрами.

— Осторожнее, МакКенна, — произношу я пугающе спокойным голосом.

Он не смотрит на меня.

— У щенка Росси есть голос. Подумать только. — Затем, обратился к Кэт, мягко, но пропитанным ядом голосом. — Ты разочарование, девочка. Твоя мать…

— Не смей говорить ни слова, — рявкаю я, и это ударяет по каминной полке, как раскат грома. Какого черта я буду просто стоять и слушать, как этот pezzo di merda оскорбляет мою Кэт? К тому же, судя по всему, что я слышал о ее матери, она была бы в восторге, увидев, что ее дочь сбежала из этой жизни. Зачем еще ей было бежать?

Взгляд Кэт на секунду встречается с моим, одновременно предупреждение и благодарность.

— Не трать дыхание. — Ее тон ледяной. Это не гнев, просто смирение. Она поворачивается обратно к нему. — Я пришла не за одобрением или отпущением. Я пришла сказать, что покончила с этим.

Шеймус смеется один раз, слишком резко, и звук совсем неправильный.

— Ты не можешь просто уйти. Эта семья не хобби, Катриона.

— Тогда назови это тем, чем оно является на самом деле. — Ее голос остается удивительно ровным, несмотря на бурю, которую я чувствую под поверхностью. — Это поводок, который я перерезаю.

Он приподнимается из кресла, возраст и ярость напрягают те же кости.

— Думаешь, ты можешь уйти из этого дома, и это не будет преследовать тебя? Наше имя? Людей, которым мы должны, и тех, кто должен нам?

— Думаю, меня уже достаточно преследовали. — Она склоняет голову, и впервые что-то горячее просачивается под лед. — Ты знал о Донале?

Шеймус замирает.

— Знал что?

— Что он надел на меня трекер в ангаре в Нью-Джерси. — Ее рот сжимается. — Мой собственный брат продал меня Тирнану, улыбаясь мне в лицо.

Крохотная пауза, затем отработанная усмешка.

— Твой брат делал то, что должен был.

— Значит, ты знал.

— Я сказал…

— Ты знал, — повторяет она, и тишина в этом уродливее любого крика. — Конечно, знал.

Его глаза вспыхивают.

— Ты долго жила на чужом милосердии, девочка. Не читай мне лекции о том, что нужно, чтобы эта семья дышала.

Она вдыхает один раз, контролируемый подъем и спад, и я вижу ту маленькую девочку, которой она, должно быть, была, запоминающую этот трюк перед зеркалом, чтобы слезы никогда не показывались.

— Если я уйду сейчас... я не вернусь. Никогда. Ни отца. Ни брата. Ты понял?

Он скалит зубы, как священник, произносящий приговор.

— Ты выйдешь за эту дверь, и ты не дочь мне. Белфаст не будет знать твоего имени.

Она кивает, будто его слова — доброта.

— Хорошо. Полагаю, мы закончили.

Моя рука сжимается на пистолете.

— Нет, мы не закончили, — вмешиваюсь я, выступая вперед, пока свет огня не загорается зеленым в моих глазах, и он наконец вынужден посмотреть на меня. — Я молча стоял в стороне, пока ты оскорблял женщину, которую я люблю, и теперь моя очередь говорить, ты, чертов ублюдок. — Я подхожу ближе, так что моя тень зловеще нависает над ним. — Ты не пошлешь людей. Ты не пошлешь сообщений. Ты даже не дыхнешь в ее сторону. То же самое касается Донала.

Он усмехается.

— Или что, мальчик?

— Или я преподам урок на том, что осталось от твоей империи, — шепчу я, потому что угрозы, произнесенные мягко, имеют свойство запоминаться. — Камень за камнем, имя за именем. Я уничтожу землю, на которой ты стоишь, пока даже твои призраки не смогут найти дорогу домой. А затем я приду за твоим сыном, и тебя оставлю на закуску...

Тишина приседает по углам.

— Прошу передай это сообщение и Доналу. У нас нет времени на еще один визит. — Затем я подмигиваю ему.

Лео двигается в дверях, как живая тень. Мои люди — статуи на периферии, уже намечают выходы и просчитывают катастрофу. Кэт стоит очень прямо, и я осознаю, что моя грудь болит за нее. За дерьмовый дом, в котором она выросла, за дерьмовую мать, которая ушла от нее, и за еще более дерьмового отца, который остался ее растить.

Взгляд Шеймуса скользит обратно к ней.

— Выбирай, девочка.

— Я уже выбрала, — отвечает она, и в этом есть какая-то грация. — Я собираюсь создать новую семью, папа. Настоящую. — Она поворачивается, проходя мимо старого дивана, мимо стертого порога, который она, должно быть, пересекала тысячу раз. Она не оглядывается.

Я оглядываюсь. Я хочу, чтобы он видел мое лицо, когда я скажу это.

— Надеюсь, каждая дверь, которую ты откроешь, будет отвечать отсутствием твоей дочери, и что это будет сжирать тебя заживо, кусок за дерьмовым куском.

Затем я разворачиваюсь на каблуках и следую за женщиной, которая заслужила гораздо большее, чем это.

Снаружи Дева смотрит, как мы уходим, дождь иглами бьет по камню. Лео бормочет чисто в микрофон, и ворота распахиваются шире, будто сам дом рад, что мы сняли груз с его совести.

Кэт не говорит ни слова, пока мы не добираемся до машины. Когда говорит, ее голос одновременно цельный и разрушенный.

— Спасибо, что не позволил Папе превратить это во что-то худшее.

Я убираю пистолет и открываю ей ладонь.

— Это и так было худшим. — Она колеблется, затем переплетает свои пальцы с моими. — Но последнее слово будет не за ним. — Я притягиваю ее ближе и целую ее костяшки, как клятву. — За нами.