Злой дьявол

ГЛАВА 52

Я ДОЛЖЕН

Маттео

Дождь оставляет тонкие полосы на черных машинах у церкви Святого Доминика и блестит на мраморных ступенях, как предупреждение. Весь Манхэттен вышел в костюмах и тишине, каждая семья, когда-либо имевшая дела с Росси или Валентино, прислала человека в темном пальто стоять плечом к плечу ради Лео ДеЛуки.

Внутри неф — глубокий вдох, задержанный слишком надолго. Свечи изгибают свет вокруг латуни и горя. Я занимаю переднюю скамью с Алессандро справа и нашими отцами на ряд позади, их профили вырезаны из того же старого камня, что и колонны. Через проход — Феррара, Валентино, Меркурио, Солано, мужчины, с которыми я делил хлеб, и мужчины, которым я угрожал, все здесь, потому что хороший солдат принял две пули, предназначенные мне и женщине, которую я люблю.

Даже Морелло из La Spada Nera появились. Каким-то образом, пока меня не было, Але умудрился заключить мир с этими bastardi. Он еще не рассказал мне подробностей, но я знаю, что это дорого нам обошлось. Некоторые войны не стоят того, чтобы их вести, сказал он. И теперь я не мог согласиться больше, особенно когда в жизни есть более важные вещи. Как наши дети, наши жены — или будущие жены, в моем случае.

Голос отца Ансельми возвращает меня в настоящее, говоря о служении и стойкости. О человеке, который «стоял на посту, чтобы другие могли спать». Это могло бы быть клише. Но это не так. Мать Лео, которой, должно быть, под восемьдесят, плачет в платок такой тонкий, что он похож на дым; его брат сжимает скамью так сильно, что выступают сухожилия. Я держу глаза вперед и руки сложенными, потому что если буду смотреть на них слишком долго, я прошибу кулаком скамью и опозорю всех нас.

Когда носильщики двигаются, я встаю, чтобы взять на плечо угол гроба. Это единственная тяжесть, которую я имею право нести. Она кажется тяжелее, чем должна, или, может быть, это покаяние оседает в моих костях. Когда мы проходим под хорами, орган разливается мелодией «Be Not Afraid», и где-то позади меня голос Серены срывается и ломается. Я смотрю на распятие и думаю о плитке на кухне в графстве Даун и о том, как быстро жизнь может опустошить комнату.

У дверей дождь бьет сильно и честно. Гроб скользит в катафалк, и крышка глухо закрывается. Наши отцы и дяди выступают вперед для кивка, почти поклона. Главы домов следуют один за другим, выражая уважение так, как это понимает наш мир: присутствие, счет и торжественность.

После процессии мы возвращаемся на боковую стоянку. Я отмахиваюсь от очереди мужчин, желающих пожать мне руку с тяжелыми соболезнованиями, и направляюсь прямо к длинному черному лимузину, припаркованному под вязом. Заднее окно запотело от маленьких отпечатков ладоней.

Я стучу дважды и открываю дверь.

Ливия выскакивает, как чертик из коробки, кудри бунтуют вокруг ленты, которую Алиссия завязала сегодня утром.

— Papà, — шепчет она, затем, кажется, вспоминает, что сегодня тихий день, и прячет остатки радости за зубами. Кэт сидит рядом с ней в простом черном платье и шали Норин, более мягкий вид брони. Ее глаза ищут мое лицо и находят слишком много.

— Как все прошло? — мягко спрашивает она.

— Тяжело. — Я прижимаюсь костяшками пальцев к щеке Ливии, и она прижимается к ним, как кошка к солнцу. — Он заслуживал лучшего, и мы дали ему все, что могли. Этого все равно недостаточно.

Она кивает, будто знала ответ до того, как спросила. Ливия протягивает мне сложенный листок. Я разворачиваю его — там палочный солдат с большой улыбкой и золотой звездой. ЛЕО, написала она тем шатким почерком почти-четырехлетней. Мое горло сжимается.

— Можно мы отдадим это его маме? — спрашивает она.

— Отдадим, — обещаю я. — Она сохранит его навсегда.

Над плечом Кэт я замечаю движение у портика: мой отец, Нико, и моя мать, Мэйси. Они выглядят как картина, которую я знал всю жизнь. Его челюсть — железо; ее глаза — мягкое место, в котором он никогда не признается, что нуждается. Они были в ярости на меня с тех пор, как я сымитировал смерть. Они заслужили это. Я маню их пальцем.

— Ты уверена? — шепчет Кэт.

Мы все еще не отошли от смены часовых поясов и истощены, но мои родители заслуживают этого.

— Им нужно познакомиться с их девочками, — говорю я, и мне внезапно страшнее, чем было в карьере.

Я выхожу, дождь постукивает по плечам, и широко открываю заднюю дверь.

— Papà. Мама.

Мой отец останавливается в трех футах от машины, измеряя ярость против любопытства. Моя мать игнорирует обоих и скользит внутрь на облаке дорогих флаконов гардений.

Она садится рядом с Ливией и берет ее за обе руки, как сокровище.

— Привет, маленькая красавица, — говорит она. — Я твоя бабушка Мэйси.

Ливия моргает, затем смотрит на меня для подтверждения. Я киваю.

— Бабушка, — повторяет она, пробуя слово. Моя мама тает так быстро, что я почти упускаю этот момент.

Мой отец прочищает горло снаружи.

— Маттео, — говорит он тем тоном, который всегда заставлял меня стоять прямее. — Ты пустил свою мать в машину раньше меня. — Затем он усмехается, слабо, но это улыбка. — Умный мальчик.

— Заходи или промокнешь, Нико, — говорит моя мать, не оборачиваясь.

Он заходит. Кожа скрипит зловеще.

Его взгляд сначала падает на Ливию, затем скользит к Кэт и становится острым. Я чувствую, как движется ум старого человека, просчитывая безопасность, просчитывая риск, просчитывая гордость и оскорбление и целую жизнь правил.

— Papà, — шепчу я, — это Катриона МакКенна. Кэт. А это Ливия. — Я произношу имя, как таинство. — Моя дочь.

Его глаза мечутся к моим. На одно сердцебиение там только расчет. Затем маленькие пальцы Ливии смыкаются вокруг его указательного пальца там, где он лежит на колене.

— Привет, — говорит она.

Безжалостный мафиози забывает, что должно делать его лицо. Морщины разглаживаются. Его рот смягчается. Это не утонченно. Первая внучка делает вдовцами волков.

— Ciao, piccola, — выдает он наконец так тихо, что я мог бы уместить слова на ладони. — Sono il tuo nonno. — Я твой дедушка.

Она пробует.

— Nonno.

Его глаза становятся стеклянно-яркими, и он отмахивается от этого, как от пыли. Он тянется другой рукой и касается ленты в ее волосах, будто она может укусить.

Моя мать уже перешла к суете.

— Почему я вижу своего сына впервые за недели в церкви, и почему мне никто не дал ключ от квартиры, и посмотрите на этого ребенка, есть ли у нее хоть один кардиган, который не жует свои пуговицы? — Она целует лоб Ливии, затем щеку Кэт с равной свирепостью. — Мне бы очень хотелось быть очень злой на твоего Papà, — говорит она Ливии, — но у меня нет времени, потому что мне нужно планировать воскресный обед, гардероб и, возможно, свадьбу.

— Мам, — предупреждаю я, и это звучит беспомощно.

Кэт садится прямее. Она окидывает моих родителей взглядом профессионала, оценивающего комнату, затем расправляет плечи и протягивает руку моему отцу.

— Signor Росси, — говорит она, оказывая ему уважение, которое он заслужил, и ни капли того почтения, которое он мог бы ожидать. — Спасибо.

Он изучает ее протянутую руку, затем берет ее. Старосветская формальность встречается с женщиной, которая поднялась с залитого кровью пола, чтобы спасти нашу дочь.

— Вы сохранили жизнь моему сыну и моей внучке, — тихо говорит он. — За это я буду вам должен до конца своих дней.

Долгий выдох покидает тело Кэт. Настороженная линия в уголке ее рта немного смягчается.

— Я намерена продолжать это делать, — отвечает она. — С помощью вашего сына, разумеется.

— Хорошо. — И этот единственный слог — благословение.

Дверь снова открывается. Мать Лео стоит там, смяв в кулаке носовой платок, с тем храбрым, разрушенным взглядом, который все хорошие матери носят на похоронах.

— Маттео, — говорит она. — Ваш друг сказал, вы хотели поговорить со мной.

Я выскальзываю, беру бумагу у Ливии и вкладываю ее в руки женщины.

— От моей дочери, — говорю я ей. — Для вашего сына.

Она разворачивает ее. Улыбка пробивается сквозь ее горе, как свет сквозь витраж.

— Ему бы понравилась эта звезда, — шепчет она. — Он всегда хотел быть звездой.

— Он уже был. — Я тяжело сглатываю. — Я позабочусь о его семье так, как он заботился о моей. — Но никакие деньги не могут возместить жизнь.

Она кивает один раз, затем отворачивается.

Когда я скольжу обратно в лимузин, моя мать рассказывает Ливии о ящике, который она будет держать на нашей кухне для мелков и печенья на всякий случай. Мой отец делает вид, что не слушает, хотя делает только это. Кэт наблюдает за ними обоими с осторожными глазами, которые начинают отпускать то, что я пытался развязать еще с Сицилии.

— Ты инсценировал свою смерть, — говорит мой отец, не глядя на меня.

— Да, — отвечаю я.

— Ты нарушил мои операции, напугал твою мать и стоил нам хорошего человека.

— Я знаю.

Он наконец поворачивается.

— Не делай этого снова, если единственной альтернативой не является могила.

— Понял.

Острота в нем смягчается, затем он делает крошечный жест в сторону Ливии.

— Привези ее на воскресный обед. Твоя мать взорвется, если ты этого не сделаешь.

— Nonno, — перебивает Ливия, дергая его за рукав пальто. — Вы любите торт?

Звук вырывается из него, полу-смех, полу-кашель.

— Известно, что я могу съесть кусочек.

— Хорошо, — объявляет она. — Потому что я голодна.

Моя мать похлопывает ее по колену.

— Бабушка тоже. — Она бросает на меня взгляд. — Я хочу видеть ее каждый день.

— Мы буквально только что приехали и должны обустроиться.

— Тогда обустраивайтесь быстрее.

Я тянусь и беру Кэт за руку. Она позволяет. Город продолжает двигаться вокруг нас, блестящий от дождя и отражающий, будто решает, благословить ли нас. На этот раз я выбираю верить, что да.

Снаружи мужчины движутся, как приливы, и бизнес продолжается, потому что он всегда продолжается. Внутри лимузина моя дочь держит за руку моего отца, моя мать планирует десерты, а Кэт, свирепая и усталая, дышит легче, чем вчера.

Лео должен был быть здесь, чтобы видеть это. Но его нет. Поэтому я делаю пометку в той книге, где записываю все, что я должен этому городу. Затем я целую костяшки Кэт и говорю единственное, что подходит этому дню.

— Давай отвезем Ливию домой.