Знание-сила, 2004 № 12 (930)

Сталин и его маршалы

Критерием оценки для Сталина были не только безусловная преданность, но и профессионализм. В профессионализме Жукова, например, Сталин не сомневался и потому всю войну держал его на высших должностях, а после Победы тихо убрал во второстепенный округ. В целом же преданность без профессионализма не гарантировала жизни.

Так, Г.М. Штерн вместе с Жуковым ковал победу на Халхин-Голе и вместе с ним стал Героем Советского Союза. Но затем не слишком удачно действовал в финскую войну а туг еще вскрылось его неподходящее социальное происхождение из «эксплуататорских классов», которое Григорий Михайлович всячески таил. Это не помешало, впрочем, назначить Штерна на высокий пост начальника Управления ПВО, но там он вконец осрамился, его ждала неудача, когда в мае 41-го немецкий «юнкерс-52» был пропущен на Москву. По этому делу были также арестованы и расстреляны целый ряд руководителей ВВС, которым инкриминировали, наряду с «юнкерсом», высокую аварийность советских самолетов. Генералов-авиаторов обильно расстреливали и в первые месяцы войны, поскольку советские ВВС полностью проиграли битву с люфтваффе. То есть генералы страдали все за тот же непрофессионализм. В принципе, этот непрофессионализм порождался всей системой построения советских Вооруженных сил, но Сталин упорно не хотел признавать, что недостатки носят системный характер, и предпочитал карать высокопоставленных исполнителей. А куда тем было деваться, если самолетов выпускали все больше и больше, а пилотов учили все меньше, по системе «взлет - посадка»?

Как кажется, Сталин действительно играл на соперничестве военачальников, но предпочитал, чтобы это соперничество было на сугубо индивидуальной основе, не позволял генералам и маршалам сбиваться в стаи. А то вдруг еще победившая стая возьмет и наброситься на него. Бонапартизма среди генералов он опасался всегда, и это было одной из главных причин истребления маршалов и генералов в 1937-1938 годах.

Разумеется, какие-то неформальные группы в армии все-таки создавались, в том числе и в годы войны. Часто, если командующий получал повышение или назначение на другую армию или фронт, многие из прежних подчиненных шли за ним. Но такое неформальное объединение правильнее называть командой, а не группой. Строго говоря, без такой команды невозможно эффективное управление не только в армии, но и на гражданской службе, и в бизнесе. В случае же, если в подчинении одного генерала находится другой, которого начальник на дух не переносит, то, как правило, подчиненный генерал вскоре перемещается на другой пост. Подобный принцип управления существовал не только в Красной армии, но и в армиях других государств. Например, когда в декабре 1941 года группу армий «Центр» возглавил фельдмаршал фон Клюге, он немедленно потребовал сместить со своего поста командующего 2-й танковой армией Гудериана, и Гитлер пошел навстречу этому пожеланию. Всем было хорошо известно, что Гудериан и Клюге друг друга терпеть не могли, и дело даже дошло до дуэли, которую, однако, запретил Гитлер. Также широко известно соперничество между Эйзенхауэром и Монтгомери, Монтгомери и Паттоном, Паттоном и Брэдли.

Замечу, что в мемуарах, особенно в нецензурированных версиях, дневниках и документах, а также в приватных разговорах с друзьями, журналистами и офицерами советские военачальники оставили друг о друге немало замечательных отзывов, из которых становится ясно, что большой симпатии они друг к другу не питали. Вот что, например, маршал К.Е. Ворошилов сказал в лицо генералу армии Д. Г. Павлову, только что снятому с командования Западным фронтом, 27 июня 1941 года: «Как вы могли согласиться на это назначение, не имея ни опыта, ни знаний? У вас, прямо скажу, кругозор командира кавалерийского полка, от силы командира танковой дивизии. Возглавляли вы какой-то период Главное бронетанковое управление Наркомата обороны и неплохо освоились с этим делом, познакомились с промышленностью, знали людей, работающих в танкостроении, и надо было вам продолжать работу в этой области. Но у вас после Испании закружилась голова, вы вообразили себя стратегом, военачальником, не имея необходимых для такого поста данных.

Командармы 1 ранга Г. И. Нулин и И. С. Конев на маневрах

Меня тогда, к сожалению, не послушали. Сейчас мне тяжело об этом говорить, а вам слушать. Но я еще раз повторяю: задолго до войны, хорошо вас зная, для меня было очевидным, что вы берете ношу не по плечу. Но тогда вы этого не хотели понять».

А маршал Г.К. Жуков 22 августа 1944 года в письме начальнику Главного управления кадров Наркомата обороны генералу армии Ф.И. Голикову, наоборот, нелестно отозвался о военачальниках-«конармейиах», хотя сам делал карьеру в этой группировке: «Мы не имели заранее подобранных и хорошо обученных командующих фронтами, армиями, корпусами и дивизиями. Во главе фронтов встали люди, которые проваливали одно дело за другим (Павлов, Кузнецов, Попов, Буденный, Черевиченко, Тюленев, Рябышев, Тимошенко и др.)». Что любопытно, есть и противоположное высказывание Жукова о том же Тимошенко, относящееся уже к 60-м годам. Тогда Жуков говорил писателю Константину Симонову: «Тимошенко в некоторых сочинениях оценивают совершенно неправильно, изображают его чуть ли не как человека безвольного и заискивавшего перед Сталиным. Это неправда. Тимошенко — старый и опытный военный, человек настойчивый, волевой и образованный и в тактическом, и в оперативном отношении. Во всяком случае, наркомом он был куда лучшим, чем Ворошилов, и за тот короткий период, пока им был, кое-что успел повернуть в армии к лучшему. Случилось так, что после харьковской катастрофы (в мае 1942 года под Харьковом были окружены значительные Силы Юго-Западного фронта, которыми командовал Тимошенко, в плен попали 240 тысяч человек. — Б.С.) ему больше не поручалось командовать фронтами, хотя в роли командующего фронтом он мог быть много сильней некоторых других командующих, таких, например, как Еременко. Но Сталин был на него сердит и после Харькова, и вообше, и это сказалось на его судьбе на протяжении всей войны. Он был человеком твердым, и как раз он никогда не занимался заискиванием перед Сталиным, если бы он этим занимался, вполне возможно, что он получил бы фронт».

В свою очередь, главный маршал авиации А.Е. Голованов так говорил о Жукове через много лет после войны: «Не зря Сталин послал его в Ленинград вместо Ворошилова, и он, применив там силу, справился! Ведь он расстреливал там целые отступавшие наши батальоны! Он, как Ворошилов, не бегал с пистолетом в руке, не водил сам бойцов в атаку, а поставил пулеметный заслон — и по отступающим, по своим! Но скажу, что на его месте я точно так же поступил бы, коли решается судьба страны».

Г. К. Жуков о А.Е. Голованове (со слов Голованова в изложении Ф. Чуева): «Когда Жукова проводили на пенсию, Голованов первый приехал к нему навестить, чему тот очень удивился: „Знал бы ты, сколько я тебе зла сделал! За Берлинскую операцию Героя тебе не дал! Прожил я жизнь, а так и не научился разбираться в людях: кого поддерживал, оказались подхалимами и ничтожествами, с кого взыскивал — настоящими людьми. Не боишься, что тебя заберут? А то ко мне два дня никто не звонит...“ Из этого запоздалого признания видно, что в войну маршалы относились друг к другу прохладно. После же войны их, надо думать, объединила общая нелюбовь к Хрущеву, от которого оба пострадали.

Маршалы СССР

С.М. Буденный К.Е. Ворошилов и командарм 1 ранга Г. И. Кулик. 1938-1939 гг.

Некоторые другие маршалы, в отличие от Голованова, крыли Жукова еще в войну самыми последними словами. Вот что, например, записал в дневнике 19 января 1943 года маршал А.И. Еременко: „Жуков, этот узурпатор и грубиян, относился ко мне очень плохо, просто не по-человечески. Он всех топтал на своем пути, но мне доставалось больше других. Не мог мне простить, что я нет-нет, да и скажу о его недостатках в ЦК или Верховному Главнокомандующему. Я обязан был это сделать как командующий войсками, отвечающий за порученный участок работы, и как коммунист. Мне от Жукова за это попадало. Я с товарищем Жуковым уже работал, знаю его как облупленного. Это человек страшный и недалекий. Высшей марки карьерист...“ А 28 февраля 1943 года последовало совсем уж убийственное: „Следует сказать, что жуковское оперативное искусство — это превосходство в силах в 5-6 раз, иначе он не будет браться за дело, он не умеет воевать не количеством и на крови строит свою карьеру“.

Не отличались большой сердечностью и отношения других генералов и маршалов. Вот еще один очень характерный документ. I марта 1944 года, командуя 3-й армией 1-го Белорусского фронта, А.В. Горбатов обратился с письмом к секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову с просьбой о переводе на другой фронт. Свой рапорт Горбатов по команде направил командующему 1-м Белорусским фронтом Рокоссовскому. Там, в частности, говорилось: „Я всегда изыскивал все возможные способы к активным действиям, и неудивительно, что проведенные операции 3 армии были осуществлены не по Вашему приказу, а по моей инициативе, как выпрошенные и даже с трудом.

Эти операции, предпринимаемые как частные — армейские, с дивизиями небольшой численности, — имели вначале большой успех, но не подкрепленные Вами вовремя, неизбежно выдыхались в своем дальнейшем развитии...

Когда же наступление приостанавливалось, Вы всегда бросали мне незаслуженные упреки и искали виновников в 3 Армии, а не во фронте. Ваши обычные обвинения: „упустили момент“, „опустили руки“, „не здраво оценили обстановку“ я считаю незаслуженными, ибо они не подтверждались фактами... Помимо других упреков, Вы меня также упрекнули и в погоне за салютами. Я не считаю это большим недостатком, так как салют, заслуженный боями, воодушевляет войска... С 3 Армией я прошел большой трудный путь, она завоевала себе определенное место в Красной Армии.

С 3 Армией у меня связаны сотни случаев, когда я рисковал жизнью, чтобы добиться скорейшего и полного успеха. Уходить из нее мне очень тяжело, но интересы дела требуют, чтобы я ушел из Вашего подчинения.

Прошу рапорт мой доложить Народному комиссару Обороны“.

Александр Васильевич жаловался, что ему не дают подкреплений, что не позволяет далее развивать наступление его армии, обескровленной боями. Но, строго говоря, это прерогатива командующего фронтом - решать, где наносить главный, а где вспомогательный удар, где концентрировать силы и средства. И у Рокоссовского могли быть свои резоны не поддерживать слишком активно операцию, которую Горбатов начал по своей инициативе явно в погоне за салютами.

Кстати, тогда конфликт был благополучно улажен, и Горбатов остался на своем посту, а потом дошел со своей армией до Берлина.

Обычно на роль подлинного военного вождя и главного творца победы молва и советские историки эпохи перестройки выдвигали маршала Жукова. При этом в его группировку обычно включают командующих главными фронтами Рокоссовского и Конева, а также начальника Генштаба А.М. Василевского (последний был Жуковским свояком). Эту версию всячески подчеркивал в своих послевоенных мемуарах и интервью сам Георгий Константинович, утверждавший, что именно он уговорил Сталина выпустить из тюрьмы Рокоссовского в 1940 году и спас Конева от расстрела в октябре 1941 года, когда комиссия во главе с Молотовым после разгрома под Вязьмой уже искала для Ивана Степановича подходящую стенку. Это только потом, дескать, на заключительном этапе Сталин умело стравил трех маршалов, отобрав у Рокоссовского возможность брать Берлин и устроив гонку к столице Рейха между Жуковым и Коневым.

Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что ни один из перечисленных командующих в Жуковскую группировку никогда не входил.

Освобождение Константина Константиновича из ленинградских „Крестов“ в марте 1940 года произошло отнюдь не по инициативе Жукова, который до мая 40-го находился в Монголии и со Сталиным не встречался. За Рокоссовского попросил новый сталинский фаворит С.К. Тимошенко, только что успешно прорвавший линию Маннергейма и уже намеченный на пост наркома обороны вместо осрамившегося в финскую Ворошилова. Семен Константинович был старшим товарищем Константина Константиновича по „конармейской группировке“, которая, казалось бы, теперь безраздельно властвовала в Красной армии. Но, на самом деле, она фактически перестала играть роль группировки, поскольку никаких соперников больше не было.

После парада Победы на Красной площади в Москве 24 июня 1945 г.

Главное же, в 1940 году в самой этой группировке произошел раскол. Сталин искусно противопоставил не оправдавшему надежд Ворошилову более молодого Тимошенко. При этом Ворошилов и близкий к нему Шапошников, также смещенный с поста начальника Генштаба, были уязвлены и, как мы убедились на примере Павлова, весьма прохладно относились к креатурам Тимошенко. Сталин же умело обложил Тимошенко со всех сторон, чтобы новый нарком не проявлял излишней самостоятельности. Первым заместителем Тимошенко в наркомате стал Буденный. Сталин очень быстро избавил Тимошенко от выбранного им самим начальника Генштаба К.А. Мерецкова, который еще в Гражданскую служил под началом Тимошенко в 4-й кавалерийской дивизии. Уже в январе 1941 года Meрецков был заменен Жуковым, причем это был всецело выбор Сталина. Если на прежних этапах карьеры Георгию Константиновичу крепко помогали те же Буденный и Тимошенко, то теперь его выбрал сам Сталин, на которого большое впечатление произвел успех Жукова на Халхин-1оле.

Но вернемся к Рокоссовскому. Даже если когда-то их с Жуковым и связывали дружеские отношения, то уже первые месяцы войны значительно убавили симпатий Константина Константиновича к Георгию Константиновичу. Осенью 1941-го под Москвой под натиском противника 16-я армия Рокоссовского отходила к Истринскому во дохранил ищу. Командарм решил отвести войска за эту водную преграду, чтобы выделить дополнительные силы для занятия оборонительных позиций у Солнечногорска. Однако Жуков отход запретил и послал Рокоссовскому грозную шифровку: „Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу не отступать“.

В беседе со слушателями Академии имени Фрунзе в 1962 году Рокоссовский нарисовал весьма колоритную картину: „Жуков был не прав (когда запретил 16-й армии отходить за Истринское водохранилище. — Б.С.). Допущенная им в этот день при разговоре по телефону ВЧ грубость переходила всякие границы. Я заявил, что если он не изменит тона, то прерву разговор“.

Рокоссовский полагал, что подобными приказами Жуков стремился „обеспечить себя от возможных неприятностей свыше. В случае чего обвинялись войска, не сумевшие якобы выполнить приказ, а „волевой“ документ оставался для оправдательной справки у начальника или его штаба. Сколько горя приносили войскам эти „волевые“ приказы, сколько неоправданных потерь было понесено!“

Не лучше обстояло дело и во время московского контрнаступления. Рокоссовский рассказал слушателям Академии имени Фрунзе: „20 декабря после освобождения Волоколамска стало ясно, что противник оправился, организовал оборону и что наличными силами продолжать наступление нельзя. Надо было серьезно готовиться к летней кампании. Но, к великому сожалению, Ставкой было приказано продолжать наступление и изматывать противника. Это была грубейшая ошибка. Мы изматывали себя. Неоднократные доклады о потерях Жуков не принимал во внимание. При наличных силах добиться решительных результатов было нельзя. Мы просто выталкивали противника. Не хватало орудий, танков, особенно боеприпасов. Пехота наступала по снегу под сильным огнем при слабой артиллерийской поддержке“.

Запомнилась Рокоссовскому и сцена в штабе Сталинградского фронта, когда, услышав, как командующий фронтом генерал В.Н. Гордое материт по телефону своих подчиненных, Жуков, заместитель Верховного Главнокомандующего, „не вытерпел и стал внушать Гордову, что „криком и бранью тут не поможешь; нужно умнее организовать бой, а не топтаться на месте“. Услышав его поучение, я не смог сдержать улыбки. Мне невольно вспомнились случаи из битвы под Москвой, когда тот же Жуков, будучи командующим Западным фронтом, распекал нас, командующих армиями, не мягче, чем Гордов.

Возвращаясь на КП, Жуков спросил меня, чему это я улыбался. Не воспоминаниям ли подмосковной битвы? Получив утвердительный ответ, заявил, что это ведь было под Москвой, а кроме того, он в то время являлся „всего-навсего“ командующим фронтом“. Поистине дьявольская разница, как говаривал Пушкин!

Что-то не похоже, что Жуков и Рокоссовский особо любили друг друга. Создается впечатление, что „черная кошка“ между ними пробежала не осенью 44-го, когда Рокоссовского заменили Жуковым на главном, берлинском направлении, а значительно раньше.

Точно так же и Конев в посмертно опубликованных главах мемуаров рисует совсем иную картину своего назначения заместителем командующего Западным фронтом комиссией Молотова без какого-либо участия Жукова: „К 10 октября стало совершенно ясно, что необходимо объединить силы двух фронтов — Западного и Резервного — в один фронт под единым командованием. Собравшиеся в Красновидово на командном пункте Западного фронта Молотов, Ворошилов, Василевский, я, член Военного совета Булганин (начальник штаба фронта Соколовский в это время был во Ржеве), обсудив создавшееся положение, пришли к выводу, что объединение фронтов нужно провести немедленно. На должность командующего фронтом мы рекомендовали генерала армии Жукова, назначенного 8 октября командующим Резервным фронтом“. Предложения были переданы в Ставку за подписями Молотова, Ворошилова, Конева, Булганина, Василевского.

Г.К. Жуков и К. К. Рокоссовский в Берлине

Получается, что никто Ивана Степановича расстреливать не собирался и все назначения были решены без участия Жукова. Отношения Конева и Жукова задолго до Берлинской операции были далеки от товарищеских. Поэтому Сталину не было никакой нужды стравливать своих маршалов путем устройства „берлинской гонки“ или хитроумной перетасовки их с фронта на фронт.

Все перемены перед заключительными операциями в Германии преследовали одну по большому счету пропагандистскую цель — создать величественный образ Сталина, полководца и победителя, координирующего действия трех фронтов в наступлении на „фашистское логово“ Берлин. Кстати, подвернулась еще возможность благодаря гибели И.Д. Черняховского — отправить Василевского командовать 3-м Белорусским фронтом в Восточную Пруссию, освободив от должности начальника Генштаба. Преемником Василевского стал генерал армии А.И. Антонов, которого никто не мог заподозрить в том, что он является истинным архитектором победы.

Почему же Сталин после войны удалил Жукова на далекую периферию, несколько десятков генералов и маршалов-победителей посадил, а троих, в том числе бывшего маршала Кулика, расстрелял? Кулика, Гордова и Рыбальченко расстреляли за антисталинские и антисоветские разговоры, зафиксированные „прослушкой“ МГБ. Надо было приструнить генералов-победителей, надышавшихся европейским воздухом и возомнивших, что теперь товарищ Сталин безних не обойдется. А первая опала Жукова была вызвана отнюдь не тем, что Сталин видел в нем угрозу своей власти. Роковую роль сыграло то, что Георгий Константинович много болтал и хвастался на тему, что он есть главный победительно Второй мировой войне. Сталину эта нескромность сильно не понравилась, но более сурово он наказал соратников маршала Победы, всячески превозносивших его заслуги: Телегин, Новиков и некоторые другие отправил ись в тюрьму. С одной стороны, дело здесь было в международной известности Жукова: сажать партнера Эйзенхауэра и Монтгомери по управлению побежденной Германией было не совсем удобно. С другой стороны, Сталин знал, что короля играет свита.

Пример жуковских товарищей должен был устрашить широкую генеральскую массу, не стоит слишком уж захваливать своих начальников и игнорировать роль в войне товарища Сталина. За это можно здорово поплатиться. На этот раз, в отличие от 1937-1938 годов, можно было обойтись без большой крови. В генералах была еще жива память о Великой чистке, и подавляющее большинство из них даже не думали перечить Сталину. Генералиссимус мог тасовать их, как карточную колоду.

А генералы были довольны. Ссылка в отдаленный округ — это все же не расстрел. Военачальники окончательно превратились в простых исполнителей сталинской воли, а потом исполняли волю хрущевскую, брежневскую, андроповскую, черненковскую и так вплоть до Горбачева, когда произошел первый и последний в истории СССР военный путч, провалившийся в три дня. И в армии все вернулось на круги своя.