Знание-сила, 2004 № 12 (930)

Кто подарки нам принес?

Старые боги долго еще бродили по Европе, награждая и наказывая после полной и окончательной победы христианства; некоторые даже обзавелись новыми обязанностями. Старая Берта, например, почитаемая в немецких землях, взяла на себя заботу о младенцах, умерших некрещеными, — церковь от них отрекалась. К тому же она, как и прежде, строго следила за чистотой и порядком в домах и на скотных дворах, генеральную проверку устраивая как раз накануне Крещения. Она скакала над крестьянскими домами и дворами, окруженная свитой из эльфов, фей и привидений, и придирчиво осматривала все до мелочей, от хлева до прялки и веретена. Крестьянки загодя выгребали все углы, убирали мусор; неряшливым и нерадивым грозили всякие несчастья и болезни. Дом украшали хвоей. Богиню задабривали угощеньем, выставляя для нее блины и пироги в виде башмаков, чтобы Берта могла сунуть туда маленькие подарки. Но если кто-то пытался подсмотреть, как она это делает, богиня его ослепляла.

Кто знает, как выглядели эльфы? Обычно они представляются прекрасными юношами и девушками, иногда крошечных размеров. Но художник, рисовавший скандинавских рождественских эльфов, почему-то изобразил их самыми настоящими гномами. Во всяком случае, известно, что эти самые эльфы прятали по всему дому подарки детям, которые на Рождество с восторгом обнаруживали их в самых неподходящих местах.

— Пойдем с нами! — позвали Бефану три мудреца, которые шли мимо ее дома в Вифлеем поклониться младенцу Иисусу. Но Бефана не захотела, сославшись на дела. Тут же налетел неизвестно откуда вихрь, исторг ее из дома и с тех самых пор носит по всему свету, не давая успокоения, не давая смерти. Горько раскаивается Бефана, что не пошла в Вифлеем, и каждый год накануне двенадцатой ночи (5 января, день поклонения волхвов) летает на метле над домами, соскальзывая в каминные трубы, чтобы наполнить детские башмачки и чулки конфетами и игрушками.

Ее ждут все дети Италии; однако те, кто вел себя плохо, могут получить от нее угольки вместо подарков.

Немецкие семьи в канун Рождества посещал ангел, восседавший на крошечном олене, нагруженный сластями и игрушками. Милое создание было посланцем небес и потому называлось Христово Дитя.

Николай, Никола-угодник — святой, особо почитаемый во многих странах. Он покровительствует рыбакам, пивоварам, хранит путешествующих, благоволит детям. В российских деревнях на Николу гуляют долго и всласть всем миром. А у северных народов, в основном протестантских, его день 6 декабря издавна считался детским праздником.

Накануне дети писали св. Николаю записки о самых заветных своих желаниях. Подарки св. Николай оставлял на подоконнике, опускал в каминную трубу (для чего накануне трубу оставляли открытой) или же клал их в детские чулочки и в башмачки, которые дети с вечера, ложась спать, оставляли возле камина. На окне или у камина принято было оставлять еду для святого.

Особенно популярен св. Николай был у голландцев. Голландские дети несколько столетий в ночь на 6 декабря ставили возле камина свои башмачки. В некоторых домах этот обычай сохранился до сих пор.

Со временем день св. Николая и день Рождества Христова слились в один праздник, а св. Николай, приносящий подарки детям, получил имя Санта-Клауса (искаженное имя св. Николая). Миф о Санта-Клаусе укоренился прежде всего в Англии, позже — в Америке. Сам персонаж уже мало чем напоминал греческого святого — он являлся в образе доброго старого джентльмена, веселого, бодрого и краснощекого старика с длинной белой бородой, одетого в красную шубу и высокую красную шапку. Иногда его считают гномом, на которых он похож одеждой.

Праздник

Невозможно убрать из жизни праздник, хотя мы и очень старались.

Он вытекал из наших застолий, превращая их в обычные пьянки с потерей сначала религиозных, а потом и идеологических смыслов.

Но, выгнанный нами в дверь, он лезет в нашу жизнь через окно, то есть 1уда, где его никто не ожидает.

Известный специалист по антропологии праздников, один из авторов нашей подборки Левон Абрамян считает, что всенародные митинги времен перестройки в Москве и Ереване были самыми настоящими праздниками: участники выпадали из рутины повседневности в пространство почти ритуальной борьбы Добра со Злом, обновления жизни в пространство Высоких Смыслов, обретая чувство общности, единения с другими людьми независимо от их социальной принадлежности.

Все это мы переживаем каждый год заново на маленьком пятачке частной жизни, но одновременно со всеми — в Новый год.

Или не переживаем.

Что в конце концов зависит от нас самих.

Федор Голицын

Праздник - время праздное

Главное в празднике — запрет работать. Это часто мешало крестьянину вести хозяйство.

Праздников было много. На самые разные праздники приходилась практически половина года. Трудовая нагрузка на будни, соответственно, увеличивалась, и одновременно складывалась особая культура праздника. В России в XIX — начале XX века их было до восьмидесяти, установленных православной церковью (если считать воскресенья, христианские и гражданские праздники). Однако за счет собственно народных праздников эта цифра увеличивалась едва ли не в половину и достигала 140 — 150 дней в году.

В русском языке слово «праздник» родственно словам со значением «порожний, праздный, пустой». Иначе говоря, «праздник» — это время, свободное от работы (значение, хорошо известное современному человеку). Праздник разрывал череду будничных дней и обращал человека от мирской повседневной жизни к иным помыслам и способам поведения.

Праздники были самыми разными; они отличались друг и друга и тем, в какой мере были связаны с христианской традицией, и тем, как их понимали в народе, как чтили, как отмечали. Помимо воскресений, почитаемых всеми без исключения, выделялись праздники большие («годовые», «великие», «главные») и менее значимые («полупраздники», «празднички»). Главными были основные христианские праздники (Пасха и двунадесятые), такие, как Рождество Христово или Троица, храмовые, или престольные праздники, посвященные дням памяти святых, во имя которых были освящены местные храмы, приделы и даже часовни. Но очень важными были и не поддерживаемые церковью святки и Масленица; многочисленные обетные (или заветные) праздники, то есть установленные жителями той или иной местности «по обещанию», ради избавления от эпидемии или мора, неурожая или стихийного бедствия. Наконец, были и праздники отдельных групп традиционного сообщества: девичьи, мужские, женские, пастушеские (так что у профессиональных праздников вроде Дня лесоруба, металлурга или десантника своя предыстория).

V каждого праздника — своя «обязательная часть». На христианские и престольные праздники непременно ходили в церковь. Регламент народных, как правило, включал семейную или коллективную трапезу. Большую роль в них играли обряды и ритуалы, посвященные хозяйственному благополучию, защите от стихийных бедствий или неурожая. V народных праздников были свои предписания и запреты, свои игры, развлечения. Впрочем, обычно эти формы объединялись, создавая причудливую мозаику из элементов разного происхождения.

Такой, например, важный праздник, как день св. Георгия, или Юрьев день (6 мая), на Украине был связан с заботой о будущем урожае и скоте. Праздничный лень начинался с того, что все село от мала до велика во главе со священником и причтом крестным ходом обходило общинные поля. На поле выносили хоругви и иконы, украшенные цветами и лентами, вывозили бочки с водой, которую здесь же освящали (и она становилась лечебной). Прямо в поле совершался благодарственный молебен об урожае и ниспослании летних дождей; освящали не только молодые всходы, но и скот, который в этот день впервые выгоняли на открытые пастбища. Все заканчивалось, как правило, семейной или общей сельской трапезой на поле. Остатки еды хозяева закапывали в посевах: освященная пасхальная пища, которую хранили специально до этого дня и доедали во время юрьевского обеда в поле. Такая своеобразная жертва земле во имя будущего урожая.

Празднование купалы, (из «Живописной России», т.1)

Слово «праздник» родственно словам «порожний», «праздный». Праздник — это время, свободное от работы.

Были и совсем другие праздники, которые, разрывая череду будней, отменяли на время и нормы повседневной жизни, поражали своей разнузданностью. Таких праздников в традиционном народном календаре немало; прежде всего это Масленица. На севере России, на Урале, в Сибири и в других местах в последний день Масленицы при стечении народа мужики, например, разыгрывали на морозе сценку о том, как «Масленка парится в бане»: мужик, изображавший Масленку, раздевался донага, брал веник, входил в «лодку» и там парился на потеху публике. Так «парились» не только и не столько молодые озорники, но и люди старшего возраста, весьма почтенные и пользующиеся уважением. Значит, это когда-то было не развлечением, а важной частью масленичного ритуала.

На Масленицу парни и девушки общались друг с другом гораздо свободнее, чем в будни. Они могли парами кататься с гор и на лошадях, участвовали в общих гуляниях и проводили вместе много часов подряд. В Поволжье на Масленицу молодые люди «собирали целовки»: парень, усадивший себе на колени девушку и скативший в санях с горы, имел право прилюдно ее поцеловать, что не бросало тень ни на него, ни на нее. Целовались обычно долго и взасос, отчего к концу Масленицы губы у девушек чернели.

«Пещь» - рождественский фонарь, (из «Живописной России». т.1)

Единственное, что объединяло практически все праздники любого смысла и происхождения, — это ограничения и запреты на всякую работу и человеческую деятельность вообще. Запрет работать, вообще-то и составляющий суть праздничного времени, был строже или мягче в зависимости от того, насколько почитался праздник, и от особенностей местной традиции. Рождество Христово — казалось бы, куда важнее! — но в некоторых местах запрещалось работать только в его канун, Рождественский сочельник, а в сам день Рождества позволительно было убирать за скотом, делать домашние работы. А вот на Пасху почти по всей России запрещались любые виды работ: нельзя было топить печь (поэтому все пасхальные блюда готовили заранее), нельзя было что-либо делать руками (поэтому столь популярные пасхальные качели мужчины также строили заранее, обычно в начале Страстной недели). Пожалуй, единственным исключением были общественные работы, которые иногда дозволялись: в это время сообща ремонтировали дороги или пахали и сеяли на вдов и сирот.

В России, на Украине и в Белоруссии квинтэссенцией праздничного «ничегонеделания» стало Благовещение (7 апреля): нельзя было не только работать, но даже причесываться, готовить, носить воду, мыть или стирать. Говорили, что в этот день «птица гнезда не вьет и девка косы не плетет». Сам этот праздник, светлый и радостный в христианской традиции, в народном календаре приобрел черты мифологического существа, едва ли не демона, от которого исходила опасность. На севере России о Благовещении говорили: «Его не как праздник отмечают, его опасаются. В этот день овец не стри1ут, первой день на работу не выходят, коров не выпускают». А на Украине рассказывали: «Он [праздник] такой, что может наказать; на него нельзя работать». Благовещение считалось днем несчастий, ссор, скандалов и недоразумений, в том числе и чисто житейских. Поэтому люди старались провести Благовещение в покое, не покидая дома, в тишине и бездействии.

Все, что каким-либо образом оказывалось причастно к этому дню, было обречено на неудачу. День недели, на который пришлось Благовещение, считался «плохим» в течение всего года: в этот день не следовало начинать никакого хозяйственного дела — ни пахать, ни сеять, ни ловить рыбу, ни охотиться, ни ткать, ни прясть, иначе все получится «паршивым», «червивым» или не уродится вовсе. Благовещение бросало зловещую тень и на ближайшего своего соседа — день архангела Гавриила (8 апреля), тоже ставшего неудачным для каких-либо работ. Даже слово «благовисный» приобрело значение «неблагополучный» или «сумасшедший», и люди верили, что все родившееся в этот день будет не в своем уме: «з благовистнаго теляти добра не жцати» — говорили украинцы о телятах, появившихся на свет на Благовещение. Подобное восприятие Благовещения бесконечно далеко от современного понимания праздника, ведь в этот день возбранялась не только работа как таковая, но и любые формы праздничного досуга и веселья: гуляния, хождение в гости, громкое пение, веселье и многое другое.

Самый строгий праздничный запрет относился к работам на земле: большинство праздников сопровождал запрет пахать, сеять, косить или жать, строить заборы... Эти ограничения были самыми распространенными и неукоснительными, их нарушение грозило самыми тяжкими последствиями. Украинцы и белорусы считали, например, что огораживание (вбивание кольев в землю), строительство дома или какие-либо иные действия с землей на Пасху или Троицу могли «запереть», «загородить» или «застолбить» дождь, вызвать летнюю засуху. Потому односельчане тут же принимали меры, если кто-нибудь вел себя в праздник «неправильно»: ломали не вовремя построенные заборы и обломки выбрасывали за границу селения.

Вербное воскресенье на Кроеной площади. Гравюра из книги А. Олеария

Пляска «Во лузях», (олеография)

Запрет на полевые работы распространялся и на многие летние праздники. В Ильин день (2 августа) или в день св. Пантелеймона (9 августа) категорически запрещалось косить или жать, и, как ни велика была нужда работать в разгар летней страды, люди традиционно воздерживались выходить в поля, боясь кары грозных святых, которые могли сжечь скошенное в этот день сено или снопы хлеба.

Народ вообще наделял время качественными свойствами. Праздники были большие и малые, дни недели и даже время суток — «добрыми» и «злыми», «хорошими» и «опасными». «Плохих» и «вредных» дней и периодов календаря было гораздо больше, чем «добрых».

Было, например,совсем небезразлично, на какой праздник падет твоя смерть. Умерший на святках или на Троицкой неделе мог превратиться в «ходячего покойника», не нашедшего себе пристанища после смерти и беспокоящего живых. А поскольку Пасха считалась в народе добрым и светлым праздником, когда даже грешников в аду не мучают, люди были убеждены, что душа человека, умершего на Пасху или в период от Пасхи до Вознесения, избегнет мук и пойдет прямо в рай, даже если это душа великого грешника. Умерших на Пасху считали счастливыми, а смерть, случившаяся на Пасху, часто толковалась как свидетельство праведности умершего. Праведная жизнь, «хорошая смерть», удача и счастье впоследствии были суждены и тем людям, которые родились в период от Пасхи до Вознесения.

В осмыслении времени вообще и праздничного тоже большую роль играли названия праздников и почитаемых дней. Христианским присваивали имена святых, которым был посвящен праздник. Народные называли, наблюдая за сменой времен года и хозяйственных циклов. Это было не просто обозначение времени (как современные числа и месяцы). Названия праздников наполнялись огромным смыслом, они толковали время жизни традиционного сообщества, напоминали о происхождении праздника, о тех предписаниях и запретах, соблюдая которые человек мог благополучно избежать опасностей и неприятностей. Эти «кирпичики» календарной памяти сохраняли для следующих поколений всю заложенную в них информацию. Святого Пантелеймона в России часто называли «Паликопой» или «Паликопной», связывая его имя со словами «палить» и «копна» и тем самым напоминая о запрете работать в поле в этот день. Праздник Покрова Пресвятой Богородицы (14 октября) повсеместно в России ассоциировался с появлением снега и началом свадебного сезона, что отразилось в пословицах: «Покров-батюшко, покрой землю снежком, а меня, молоду, женишком».

Венчание Василия III и Елены Глинской. Миниатюра летописного свода

Было немало праздников, которые, разрывая череду будней, отменяли на время и нормы повседневной жизни, поражали своей разнузданностью.

Праздник святого Касьяна, приходившийся на 29 февраля и потому отмечавшийся лишь один раз в четыре года, по старому исчислению был последним днем года (новый год начинался тогда 1 марта) и потому считался едва ли не самой опасной и страшной его датой. Касьяна называли «недоброжелателем», «злопамятным», «завистником», «скупым» и «немилостивым». Имя «Касьян» ассоциировалось в народе со словом «косой, косит», и потому о Касьяне говорили, что у него несоразмерно большие веки и смертоносный взгляд («Касьян на что ни взглянет, все вянет»), косоглазие («Касьян глазом косит»), опасность для окружающих («Касьян все косой косит»), дурной характер, злобность, связь с дьяволом и демонами, которыми он был украден в детстве, а также завистливость, склочность, скупость. Именно за вредность, злобность и завистливость, согласно легендам, Касьян наказан Господом и потому отмечает свой праздник лишь один раз в четыре года. В свой праздник Касьян, приподнявшись, якобы смотрит вокруг, и с тем, на что он первым делом взглянет, в этот год случится несчастье: если на людей, то мор, если на скот, то падеж, если на поле, то неурожай. В день св. Касьяна люди по возможности избегали любых дел, хотя это и не гарантировало от несчастий. Верили, что родившийся в этот день будет всю жизнь несчастлив или уродится калекой.

Как и сейчас, были праздники «женские» и «мужские». В России женским праздником традиционно считалось второе воскресенье после Пасхи — день жен-мироносиц. В этот день женщины не работали, собирались вместе и в складчину устраивали пир с обязательной яичницей, веселились и пели.

Николин день (22 мая), или «никодьщина» был праздником сугубо мужским, девушки и женщины обычно на него не допускались. Но к этому же дню был приурочен первый выгон коней в ночное, перед которым справляли молебен Николе, чтобы святой уберег лошадей от волков и медведей и даровал табуну здоровье. Торжество приобретало черты профессионального праздника: в этот день освобождались от работы пастухи, конюхи и погонщики, а женщины пекли для них специальные хлебцы — «запряженники». Парни и мужчины (вместе с погонщиками и пастухами) брали с собой продукты и отправлялись в поле, в лес или к месту выпаса коров или коней, где разводили костер, жарили яичницу и сало, выпивали и веселились всю ночь, а скот и лошади оставались на это время на попечении женшин и детей.

Были и праздники, посвященные скоту, ведь на его приплоде и благополучии лошадей держалось все хозяйство. У украинцев и белорусов «днем скота» стал масленичный четверг, получивший название «масленичного Волосия, или Власия». Чаще всего в этот день скот, как и людей в их праздник, полностью освобождали от работы и кормили лучше обычного, заказывали в церкви молебен, звали знахаря, который должен был защитить скот от нечистой силы, соблюдали целый ряд запретов, чтобы обезопасить скот от болезней, устраивали трапезу со специальными блюдами. Хозяева в этот день старались и сами не работать, не запрягали лошадей, а женщины даже не пряли, боясь, что из-за этого коровы могут утратить молоко. Само же празднование сводилось в основном к обжорству, гулянию и выпивке. Так, белорусы варили в этот день традиционные масленичные вареники и обильно поливали маслом блины, стараясь сделать их повкуснее, «чтобы и телята хорошо и охотно сосали коров». На Украине в масленичный четверг женщины собирались компаниями и шли в шинок, как они говорили, «ласкать телят», на самом деле просто пить водку, веселиться, чтобы коровы были ласковы к телятам и не бодливы. Не соблюдавший традиции рисковал падежом своего скота, что ему непременно припомнят при первой же неудаче такого рода.

Таков самый общий взгляд на народные праздники, известные нам по материалам XIX-XX веков. Легко заметить то, что роднит их с современным пониманием праздника как времени, свободного от работы, как ничегонеделания, как гуляния и застолья. Совпадает во многом даже специализация праздников. Но традиционные праздники и отличаются от современных прежде всего строгим запретом работать, разрешением работать только на других, а не на себя. Теперь же майские, например, праздники принято проводить на своих садовых участках.

И все же праздник остается праздником — временем освобождения от повседневности, «переменой» образа жизни и способом релаксации.

Левон Абрамян

Возрождение из Хаоса

Главное в празднике — идея обновления общества и человека.

В противостоянии демократов путчистам у стен Белого дома в 1991 году в многомесячном ереванском митинге 1988 года явственно проступает структура и символика архаичного Праздника.

«Воскресные гости». М. Эрнст, 1924

Праздник скорее всего существует столь же долго, как и человек, если не дольше. Специалисты уверены, что он был еще в палеолите. Нечто похожее, очевидно, можно найти и раньше, во времена гоминид, а предпосылки праздника увидеть в некоторых массовых ритуалах обезьяньих сообществ.

Он не вводится, а присутствует изначально, поэтому и служит часто основой для толкования начала. Вообще память о сакральном (праздничном) более устойчива, чем память о повседневном. Как говорит пословица, «праздники памятны, а будни забывчивы».

Праздник противопоставлен будням, связан с представлением о «незанятости. пустоты от дел», но это незанятость именно обыденными делами, а не вообще пустота. Разрывая профаническую временную длительность, праздник, по В.Н. Топорову, останавливает время — это состояние, «когда его нет». Когда, в противовес будничным заботам, можно заняться проблемами вечными и священными.

Все переворачивается: верх и низ средневекового европейского общества (короли и шуты, слуги и господа), как показал М.М. Бахтин, во время карнавала меняются местами. Во время главных праздников нечто подобное происходит и в куда более архаичных обществах австралийских аборигенов.

Перевернутый мир карнавала ассоциируется с иным, потусторонним миром. Среди карнавальных образов постоянно присутствуют гости из потустороннего мира — всяческая нежить, а также духи предков. Все они как бы притягиваются карнавалом.

Побочный результат «переворачивания» — разрывы в пространстве, позволяющие проникнуть в потусторонний мир. И прорыв во времени.

Праздник связывает с началом времен — с мифологическим временем, в котором жили и твопили великие первопредки, будь то блаженное время прародителей австралийских аборигенов (у разных племен оно называется по-разному и обычно переводится как «время сновидений») или «священное национальное прошлое» современных политических праздников. Во время праздника священное прошлое происходит «здесь» и «теперь»: либо герои событий начала времен (первопредки, мифические существа) «сами прибывают» сюда из далекого прошлого, либо главные для мифа события прошлого воссоздаются в настоящем праздника. Собственно, эти два варианта разграничены не строго.

В Австралии и Меланезии герои первособытий «прибывают» для совершения важных обрядов на церемониальную площадку, «их голоса» слышат женщины и дети, которых не допускают до церемоний. И хотя эти голоса извлекают мужчины из гуделок или священных флейт, это вовсе не обман непосвященных: духов вызывают из места их обитания (тайников, где они хранятся до времени, как австралийские чуринги, или прямо из Времени сновидений). Вернее, они присутствуют «вечно», «вне времени» и реальны, как для спящего реально все, что он видит во сне. Австралиец, воссоздающий какой-либо эпизод из начального, но вечного времени, и есть первопредок, которого он представляет на церемониальной площадке.

Папуасы у патефона

Целей, собственно, может быть много, смотря что иметь в виду. Цель может быть ритуальной — одной в толковании участника и другой в толковании исследователя. Первый может ограничиться традиционной формулой: «Так делали еще наши деды», исследователь же склонен расчленять и вновь собирать весь корпус обрядов, пытаясь найти их тайный смысл и движущую силу.

Есть, несомненно, экономические и социальные основы первопраздника, породившего все праздники, от древности до наших дней. Можно говорить о цели психофизиологической. Все эти частные цели не складываются в некую совокупность, но создают сложную систему, работающую на разных уровнях.

Одна из таких целей (и одновременно как бы побочный продукт праздника) — чувство общности и солидарности, которое переживается в это время особенно остро. И потому, что разрушается привычная иерархия с прочными перегородками между группами и сословиями, и потому, что в празднике, ядром которого часто становится обряд инициации, введения мальчиков в разряд взрослых членов сообщества, они сначала как бы «выбрасываются» из него, чтобы потом еще полнее ощутить свое единство со всеми.

Многие ритуалы считаются недейственными, если их участники настроены друг к другу враждебно, поэтому прежде все ссоры должны быть публично разрешены.

Праздник, как и ритуал вообще, отвечает потребностям и человеческого организма, и общества в целом. Он позволяет разрядить накопленное каждым нервное напряжение и одновременно создает социальную солидарность.

Венеция. Люди в масках

Архаический праздник всегда массовый и всегда веселый. Сами аборигены говорят, что цель обряда, например, очищения огня у варрамунга, — создать у всех хорошее настроение и дружеское расположение к соплеменникам. На празднике огня время от времени из групп мужчин выбегают двое или трое; размахивая оружием, они неистово носятся кругом, пронзительно визжа и выделывая самые гротескные движения, к немалому изумлению сидящих. Это вносит в общее веселье элемент импровизации. Все смеются, поощряя друг друга выкриками, которые сопровождают и священную церемонию, только посвящаемым мальчикам нельзя смеяться: позже их торжественно вводят в веселый праздник.

Коллективный смех связывает людей. У эскимосов существуют даже особые церемонии-приглашения, во время которыхделается все, чтобы гости сердечно рассмеялись, и мгновенно между двумя группами возникают дружеские отношения. Во время смеха не думают, смех разрывает всякую цепь мысли — веселый праздник вообще направлен против интеллектуализма. Смеющийся чувствует свое единство не на сознательном уровне, а благодаря психологическим особенностям смеха. Общий смех усиливает чувство материально-телесного единства.

Этому же способствует и плач, но плач вместе с другими, горе общее. Эти два столь разных проявления человеческих эмоций, возможно, имеют сходные физиологические механизмы.

Здесь мы подходим к удивительной близости смерти и рождения и вообще к глубокой двойственности карнавальных образов. И поминальный пир, это соседство горя и веселья, плача и смеха, — феномен непротиворечивый, даже если оставить в стороне семантику, смысл происходящего.

Два ритуала, опирающихся один на смех, другой на плач, вполне могут оказаться соседями в едином праздничном комплексе. Праздник огня замыкает длинный цикл тотемных церемоний, среди которых — похоронный обряд над двумя умершими и инициация трех юношей (посвященных непременно должно быть больше, чем умерших, в залог роста и процветания всего племени). Веселый всенародный праздник как бы обобщает магические смыслы ритуалов, подчеркивая, что цель одна и касается она всего общества. Уже не только посвящаемые мальчики рождаются заново, а вся ipynna обновляется в огне, который, подобно карнавальному смеху, одновременно и отрицает, и утверждает, и хоронит, и возрождает.

Поведение участников праздника, часто крайне асоциальное, иной раз отталкивающее в обыденной жизни, тоже объединяет, связывает людей, которые становятся сопричастны священному нарушению правил поведения.

Возврат к мифологическому Началу, почти обязательная составная часть архаического праздника, — это нередко ритуальный возврат к Хаосу: миф о начале мира так или иначе связан с первородным Хаосом. Особенно четко мотив такого возврата звучит в древних традициях с развитой мифологией, например, в вавилонском празднике Нового гола.

Но хаос — это и нарушение самых жестких запретов обыденной жизни: например, непристойные песни и танцы старух во время траурного обряда.

Хаос ритуала, как и мифологический, не абсолютен, это хаос на грани организации, готовый к творческому акту. Он часто связан со смертью. На Новых Гебридах душа умершего, чтобы попасть в страну мертвых, должна пройти по лабиринту, начертанному на земле духом-сторожем. Но сторож стирает часть рисунка, и если душа не знает, как достроить лабиринт, и кружит в поисках выхода, сторож съедает ее, и душа так и не попадает в страну мертвых. Лабиринт, внешне хаотический, но внутренне организованный, оказывается связанным не со смертью как таковой (имеющей свою организацию), а с особым недифференцированным состоянием, выполняющим примерно такую же роль, что и нулевая точка, пройдя через которую непрерывная функция меняет свой знак.

В Центральной Австралии вдова после траурных обрядов переходит к одному из младших братьев покойного. Но чтобы вдова обрела нового мужа, мир, как и в первый раз, временно ввергается в состояние хаоса. В Северо-Западной Африке разбивают яйца на свадьбе как символ взрыва звезды- яйца, в результате которого был создан мир и побеждены силы хаоса.

Многие обряды, связанные с переходом некоего рубежа, построены по той же модели, что и мифы о Начале. Возврат к хаосу присущ и инициации, и похоронному обряду, а веселый оргаистический праздник весь во власти хаоса, весь в нарушении запретов.

«Вневременность» праздника, представление о нем как о состоянии, «когда время останавливается», порой воплощается буквально, особенно в празднике Нового года, в момент перехода от старого года к новому, который, как всякий переход через нулевую точку, окутан тайной и не обходится без чуда. Так, армяне считали, что при этом переходе весь мир застывает, включая и текущие воды, на мгновенье превращающиеся в золото. В это мгновенье можно сказочно разбогатеть. О приближении полуночи узнавали по зрачкам кошек: как только они становились круглыми, юноши с шумом и гамом отправлялись к реке верхом на кочергах, шомполах и железных крестовинах, которыми накрывается домашний очаг. Все эти кузнечные изделия традиционно считаются оружием против нечистой силы. Предводитель «войска» нес медный кувшин с пшеницей и ячменем. В заветный момент он высыпал их в воду, испрашивая взамен «добро» (армянское слово gari — «ячмень» созвучно слову barik — «добро, благо»), набирал в кувшин воды и с трудом, призвав на помощь товарищей, вытаскивал его, как если бы вода обратилась в золото. Когда парни возвращались со своей добычей, нечистая сила кричала им вслед: «Ловите их, ловите¹», но они не должны были оборачиваться, как не оборачивается на сходные крики герой волшебной сказки, укравший живую воду. Так человек мог уловить заветный миг, таинственную точку перехода, перехитрить силы хаоса, оживающие в опасный момент смены года. И хотя дома на поверку в кувшине оказывалась обычная вода, считали, что виной этому какой-нибудь проступок, совершенный домочадцами.

Хаос грозит обществу (и миру) извне, и ритуалы, совершаемые во время праздника, должны его предотвратить и преодолеть. Армянские кузнецы в V веке били по наковальне, чтобы укрепить постоянно истончающиеся цепи, в которые закован принц-дракон Артавазд в пешере на вершине горы Масис (Арарат). Артавазд — типичная персонификация Хаоса: считалось, что его освобождение из оков приведет к гибели мира.

Из праздника непросто выйти: он подчиняет человека своим формам и ритмам. Многие праздники, прежде всего те, что представляют собой сложную систему обрядов (например, свадьба), имеют несколько размытый конец, особенно если ему предшествует кульминация, в которую вовлечены все участники (оргаистические обряды, пиры с обильными возлияниями и т.п.). В Москве после нескольких памятных дней в августе 1991 года, которые, по существу, были праздником, не успевшим развернуться и уже победившим, многие защитники Белого дома долго не желали покидать место, где они пережили особое праздничное чувство. А политический «праздник» 1988 года в Армении длился целых девять месяцев — с конца февраля по конец ноября. С перерывами, конечно, но и в архаических коллективах длительные праздничные циклы тоже прерывались короткими возвращениями к будничной жизни.

Однако главные части праздника, как правило, четко ограничены часто особыми символами. Так, у племени варрамунгов в Центральной Австралии конец церемонии, посвященной мифическому змею Воллунква, знаменуется тем, что с головы исполнителей резко сбивают ритуальные головные уборы, символизирующие змея, как бы возвращая исполнителей из особого состояния в повседневное. А в девятимесячных политических торжествах каждый конкретный «праздник» на ереванской площади начинался и заканчивался позывными трубы.

Хотя праздник, разыгрываемый в настоящем, обратен в прошлое, он имеет дело и с будущим. В этом, можно сказать, его идеология. Главное в ней — идея обновления, которая утверждается и поддерживается на разных уровнях — психофизиологическом, хронологическом, символическом. Участники праздника эмоционально обновляются, наступает новый год, обновляется и износившийся космос. Символика обновления ясно звучит если не в масштабах всего праздника, то хотя бы в его ядре. Произведя хаос, победив хаос, общество обновляется, чтобы вернуться в космос повседневности.

Ольга Балла

Праздник и Пустота

Еще ничего не изменилось. Сапата, который до одурения резали весь вечер, осталось много, утка с яблоками почти не съедена. А еще — колбаса, ветчина, шпроты, холодец, селедка под шубой... Но из всего как бы вынут стержень. Все это только что было обещанием (чего? А чего угодно. Всего!), и вот оно — уже всего лишь еда, которую придется доедать. Да и есть- то уже не хочется. На часах — первые минуты нового, необжитого года.

И сколько еще тут сидеть? И зачем?

Все опять было так, как будто торопились на уходящий поезд в новую, прекрасную, осмысленную жизнь с чистого листа. «Успеть до двенадцати!.. Скорей!..» И ведь даже успели! А поезд никуда не поехал. А поезда-то никакого и не было.

Ну как могут взрослые люди из года в год вот так морочить себе голову?!

Золотистое, живое, подвижное предновогоднее время сменяется черным безвременьем как-то вдруг, сразу, в обрыв. Нет пустее, бессмысленнее дня, чем первое января. Квинтэссенция пустоты. Второго уже легче: год поначалу пустой понемногу наливается пульсирующим временем. Ну... будем жить!

Праздники стали прорехами в бытии. Ну хоть бы действительно отдохнуть, так нет же, надо (кому, для чего? а что будет, если не?..) делать массу совершенно «ритуальных» дел: что-то покупать, готовить, надевать, устраивать, изображать... Да скорей бы уже на работу, в конце концов. В осмысленный, привычный, удобный порядок жизни.

Праздник всегда давался людям известным усилием (воздержание от запрещенной на время работы — тоже усилие). Едва казалось, что достаточно, скажем, просто наесться, напиться и отоспаться, без всяких усилий праздник переставал быть праздником, превращался в праздность — в пустоту.

Так вырождались традиционные праздники во все более посттрадиционных обществах, но тут же конструировались новые. Всякая новая власть, начиная по меньшей мере с Великой Французской революции, едва придя, учреждала собственные праздники.

И совсем не для отдыха: человек нагружался другими условностями, выдержать которые можно было, пожалуй, только ограниченное время; праздников, к счастью, меньше, чем будней.

Теперь праздник опустошен. «Расколдован» до самых корней.

Можно, конечно, сказать, что утраченный предмет особого переживания — это «Сакральное»: «вертикальное» измерение жизни, которое мы все в процессе новоевропейского «расколдовывания» мира потеряли. Что ритуал — своего рода лифт, поднимающий по заданным маршрутам на заданных участках бытия; а постсоветский лифт вполне советской модели не поднимает нас уже решительно никуда.

А ведь было сакральное, было. И переживание его было, даже когда люди не знали, как оно называется.

Праздник — такое «пространство во времени», когда человек не защищен привычной будничной рутиной. Мы вообще склонны недооценивать ее великое защитное значение. Плотно сплетенная сетка повседневных забот не дает проникать в человека — до поры до времени хотя бы — разрушительным вещам, каковы и большие метафизические вопросы, и озабоченность смыслом жизни, и страх смерти, и много чего еще, что по своему размеру не вписывается в эту самую рутину и ее задачи. Снимая с себя панцирь будней, человек делается уязвимым для проникновения в него иных, внебудничных сил. А вот каких, вопрос отдельный и совсем неоднозначный.

Праздник — оголенное, уязвимое пространство. В это зияние в ткани бытия прежде входили (человек их впускал!) Божества, Предки, Духи, силы природы... Но чем позже, тем активнее сквозь него стали внедряться силы вполне мирские. Например, государство с его идеологией — ему так хочется стать сакральным! Так называемых государственных праздников в постсоветской России, например, аж восемь штук. Их вряд ли кто- нибудь перечислит — и не по слабости памяти, а потому, что этим дням сильно не хватает «праздничной энергии». Здесь и рудименты советской идеологии типа «Дня примирения и согласия» (с чем предлагается согласиться и примириться в годовщину дня, провозглашенного в свое время радикальным отказом от всего «старого мира»?), «Дня защитника Отечества», учрежденного некогда под совсем другим именем в память весьма спорных побед Красной армии в 1919 году, и 8 марта, который когда-то был Международным женским днем, а теперь стал и не вспомнить чем. И зачатки новых идеологических конфигураций вроде «Дня государственного флага России» или «Дня независимости России» не слишком тоже понятно, от кого. П православные праздники, тоже как будто претендующие на статус государственных (вот, например, Рождество — с 1991 года выходной, даже для не христиан и неверующих!) И наконец, Новый год, который уже совсем неизвестно что, всего-то смена календаря, зато Самый-Самый Главный Праздник.

Что все эти праздники в своей непостижимой совокупности хотят от человека? Что ему в такой ситуации делать и как от всего этого защититься? Только одним способом. Выработать в себе невосприимчивость к празднику: к агрессии всего того, что в это время на разные голоса заявляет свои права на овладение нами. Вот люди в основном и сходятся на том, что все это — возможность заняться не переделанными в будни частными делами. Это даже традицию создает. Государство объявляет «Праздник весны и труда» вкупе с Праздником Победы, а обыватели массово едут на дачу и занимаются посадками. И все как бы в порядке: праздничное (скорее уж постпраздничное) пространство как бы заново обжито. Увы, увы...

Но все-таки: благодаря чему, кроме совсем уж чистой инерции, праздник остается праздником? Что сопротивляется его превращению в простой перерыв в работе или в переключение на работу другого типа?

Как ни смешно, это... регулярность.

Е. Ястребова. Презентация

Как будто торопились на уходящий поезд в новую, прекрасную, осмысленную жизнь. А поезд никуда не поехал.

А поезда-то никакого и не было.

Чистая форма: праздник возвращается в одно и то же время, вынуждая человека готовиться. Даже если он готовится только внешне, это никогда не остается без внутренних последствий. Любые регулярные внешние действия собирают нас внутренне. Даже если это мытье окон каждый раз перед Первым мая, которое нам ни за что в жизни не придет в голову принимать всерьез в качестве «Дня международной солидарности трудящихся». Регулярность приводит душу в порядок.

Любая форма — особенно пустая, опустошенная! — заставляет тревожиться: а чем мы можем ее наполнить? Это механизм настройки человека на переживание чего-то, чего в буднях не пережить. Недаром массовый новогодний самообман вкупе с соответствующей атмосферой как-то задевает даже тех, кому уже ни во что не верится. Из всех наших праздников, если верить опросам, больше всего людей празднуют именно Новый год. Спроста ли день смены календаря так упорно переживается как имеющий чуть ли не космогоническую значимость? Такую, что даже когда это переживание только наше, личное — оно одновременно превосходит нас в нашей человеческой малости и случайности. (Не потому ли так хорошо и подходит для таких целей Новый год, который, в отличие от личных дат, все-таки можно соотнести с переменой в состоянии самого мироздания?)

Но понимание «смысла» происходящего, да еще метафизического, всегда было, сдается мне, уделом немногих избранных; на долю всех остальных всегда оставалось в основном чувство. Оно-то как раз упорно воспроизводится на разных материалах вплоть до самых неподходящих. Терпит поражение каждый Божий год — и все равно воспроизводится! Раз оно так упорствует, значит людям это зачем-то надо. Значит, мы тут имеем дело с чем-то куда более стойким и глубоким, чем иллюзия. Так люди ждут преображения, перехода в новое состояние Бог весть от чего, вплоть до какого-нибудь приема в пионеры. А кто-то все советские годы искренне думал и чувствовал, что должен переживать нечто особенное 7 ноября — в годовщину рождения советского Космоса из дореволюционного Хаоса. И ведь переживали, честное слово, переживали.

Советские, а затем и постсоветские ритуалы и празднества укладывались и по сей день укладываются в лунки, выдолбленные ритуалами традиционными — вынуждены принимать их форму. Но вместе с формой, однако, они волей-неволей перенимают и еще кое-что, от нее не отделимое. Память этой формы.

Для регуляции повседневности как воздух нужны большие, превосходящие нас силы, культуру восприимчивости к которым века подряд формировал в человеке праздник.

Праздник сегодня — конструкция приемлемых масок того, что Дюркгейм назвал «сакральным», но можно назвать и иначе. Масок удобоваримых, понятных без объяснений, доступных без избыточного напряжения. Он — в той же мере переживание потребности в Большом и Значительном, что и защита от него, фильтр. То есть он стал частью повседневности.

А между тем для регуляции этой самой защищающей повседневности просто как воздух нужны Большие, Превосходящие нас силы, культуру восприимчивости к которым века подряд формировал в человеке праздник. Без Большого защищающая повседневность плохо держится, не греет в мировой пустоте. Лишившись надежной, «сакрально» санкционированной разметки временного пространства, человек оказался «посреди нигде».

Утраченное Большое узнается по своеобразным пустотам в теле культуры. Так пустоты в помпейском окаменевшем пепле верно хранят очертания давным-давно истлевших тел. Это пусто место и в забвении помнит, что оно свято. И уже хотя бы потому оставаться пустым просто неспособно. Люди нашей весьма посттрадиционной культуры так хотят верить в то, что в праздник надо переживать Значительное и Особенное, что они действительно его переживают. Пол любыми мыслимыми именами. (Или им кажется, что переживают, но по большому счету это одно и то же.)

Потому мы и переживаем этот несчастный Новый гсщ как что-то изначальное и вечное, что для нас это и есть путь включения в Изначальное и Вечное. Без дураков. Да, «глухие, кривые, окольные тропы». Но это тропы туда же, куда ведут все дороги.

Даже теперь, в скудном своем состоянии с шампанским, салатом оливье и «Голубым огоньком» или его аналогами по телевизору ночь напролет, Новый год — магическое возобновление жизни мира и человека. Совершенно серьезно. Дело ведь не в том, что все эти формы — поздние конструкты, а в том, что чувства в связи с ними, по их поводу проживаются совершенно настоящие. Этим чувствам надо было найти опору, осязаемый повод — вот и нашли.

Освободившийся от глубоких, смертельно всерьез принимаемых традиций и «вертикальных» смыслов («горизонтальные» типа связей с социумом смыслы еще как-то работают, и то хорошо), человек — снова в начале долгого детства. Он снова мастерит своих идолов из пластилина, спичек, конфетных оберток и прячет их между заветных корней одному ему известных деревьев. Но означают они, в сущности, то же самое, что века подряд означали роскошные храмы, превратившиеся затем в памятники архитектуры и в предметы туристского отпускного любопытства. В обертке с пластилином теперь может оказаться куда больше смысла. Правда, и здесь ничего не гарантировано. Все — на свой страх и риск.

«Черное время» после праздника — как переселение из дома в дом. Проходим через улицу, где холодно и ветрено.

Человек в Хаосе мира строит себе защищающие Дома из традиций, обыкновений, ритуалов, условностей и живет на два дома — в буднях и в празднике. Это — дома с разными укладами, но оба они — дома. Наличие обоих, даже если и тот, и другой в процессе вырождения постградиционной культуры стали представлять собой нечто очень плоское, типа в будни — рутина, а в праздник — выспаться, наесться-напиться и смотреть телевизор, создают объемность переживания мира.

Праздник «переключает» человека, дает ему возможность — скорее, даже заставляет его — взглянуть на свои будничные состояния и занятия извне. Тем уютнее кажется «новый» дом, когда мы в него окончательно переселимся и обживем его, когда новый-старый порядок, от которого мы успели отвыкнуть, снова станет нас поддерживать. Праздник — обретение других возможностей самих себя. И понимания того, что и они преходящи и частичны.

Поэтому даже сейчас важно и войти в праздник, и покинуть его — и испытать неуют, незащищенность без него, чтобы тем острее пережить новый уют и новую защищенность будней.

«Черное время» — вот уж действительно тень, которую праздник отбрасывает позади себя, — нормальная реакция на утрату уходящего с праздником Значительного, очередной раз не давшегося в руки, или хотя бы чувства возможности его. W эту утрату тоже следует прожить в полной мере. От нее нельзя отворачиваться. То есть отвернуться-то можно, но тогда мы не поймем ее собственных, несомненных, ничем не заменимых смыслов.

Праздник и должен обманывать ожидания: в этом, если угодно, одна из очень важных его правд. Оборвавшись в послепраздничную пустоту, он и должен давать нам понять, что не нашли мы окончательного смысла своего существования, что не получилось у нас желанного обновления, что наши тропы, как бы они ни были нам милы и удобны, — действительно глухие, кривые и окольные. Надо продолжать поиски.

Праздник — резервуар инаковости. Вернее, такой — пустой, — который инаковостью можно наполнить. Теперь уже какой хочешь: традиция ничего всерьез и не требует. Но тем ситуация требовательнее: то, что раньше обеспечивала традиция, человек должен устроить себе самостоятельно. Не потому, что самостоятельно лучше (это еще не факт). А просто потому, что, увы, нет другого выхода.