Знание-сила, 2004 № 12 (930)

Школа Мандельштама

Скучное выражение "научная школа" маскирует уникальность каждой подлинно состоявшейся школы. Что именно ученики получают от учителя, что их связывает и что отличает от других научных "общин" и "единоличников" — все это определяется личностью учителя. Достаточно сопоставить лидеров трех самых значительных школ в советской физике — А. Ф. Иоффе, Л. Д. Ландау и Л. И. Мандельштама, чтобы убедиться... в их несопоставимости. Три большие разницы.

Развивая "школьную" метафору, в Иоффе можно увидеть хозяйственного директора школы, а в Ландау — играющего тренера спортшколы. Лидерские же качества Мандельштама были столь возвышенного характера, что годились, скорее, где-то в эмпиреях, чем на грешной советской земле, когда автономия науки и академическая свобода были буржуазными предрассудками. И то, что школа Мандельштама все же состоялась, — не историческая закономерность, а, скорее, чудо или — на языке физики — флуктуация. Но, в отличие от физики, эту флуктуацию можно объяснить несколькими замечательными "человеческими" флуктуациями и прихотливыми изгибами отечественной истории.

Иоффе и Ландау строили свои школы, можно сказать, на пустырях. А место для строительства школы Мандельштама выбрали другие, и само здание школы — ее стены и крыша — также строилось другими. Начало строительства можно отсчитывать от письма, которое летом 1924 года получил из Москвы Мандельштам, тогда консультант Радиолаборатории Электротехнического треста заводов слабого тока в Ленинграде:

"Глубокоуважаемый Леонид Исаакович!

Я уже давно хотел обратиться к Вам с этим письмом, но некоторая неясность положения удерживала меня. Сегодня, наконец, оно выяснилось настолько, что я имею возможность писать Вам. Речь идет о Вашей кандидатуре на кафедру теоретической физики в Московском Университете. <> Вероятно, Вы на днях получите официальный запрос по этому поводу. Я же, выражая собственное мнение и мнение многих из моих товарищей по Университету, решил обратиться к Вам дополнительно с этим письмом.

Вы, конечно, знаете ситуацию в Московском Университете и знаете тех людей, которые играют там первые роли. Поэтому отрицательная сторона Москвы Вам хорошо известна. Другая сторона дела в следующем: по глубокому убеждению многих из нас, Вы являетесь последней надеждой на оздоровление Физического Института Московского Университета. Только появление такого лица, как Вы, может положить начало формированию кружка людей, желающих и могущих работать, положит конец бесконечным интригам, совершенно пропитавшим всю почву института. Есть немалая группа студентов, жаждущих настоящего научного руководства и несмотря на свою молодость уже разочаровавшихся в теперешних руководителях института.О

Всего хорошего.

Искренне уважающий Вас Гр. Ландсберг"

В Московском университете Мандельштам начал работать осенью 1925 года.

Из "товарищей по Университету", которых упоминает в письме Ландсберг, первым следует назвать Сергея Вавилова. Оба они окончили Московский университет, застали еще П.Н. Лебедева, который покинул университет в 1911 году вместе с группой профессоров. Ландсберг и Вавилов знали не понаслышке, что "Московский университет на долгие годы, до революции, остался без своей коренной профессуры. Вместо выдающихся ученых были приглашены случайные люди" (это из статьи Вавилова).

Революция сама по себе не помогла— первым в университет вернулся и воцарился на физмате Аркадий Тимирязев, "сын памятника", вооруженный революционной политической риторикой и безнадежно отставший от революции, которая шла тогда в физике. Успев получить философское ободрение от самого Ленина, он пытался из "воинствующего материализма" извлечь передовую физику, которая бы заменила трудные для его восприятия теорию относительности и квантовую теорию.

Поэтому Ландсберг и Вавилов — не ученики Мандельштама в прямом смысле. — увидев в нем сочетание научного и морального масштабов, так настойчиво добивались его приглашения в Московский университет.

Когда Ландсберг писал свое письмо, вряд ли он знал, что в 1913 году открытку в Страсбургский университет отправил Эйнштейн: "Дорогой г-н Мандельштам! Я только что рассказал на коллоквиуме о Вашей красивой работе по флуктуациям поверхности, о которой мне сообщил Эренфест. Жаль, что Вас самого тут нет".

Однако Ландсберг, живя в физике, безо всяких архивных свидетельств понимал, что консультант Электротреста — ученый европейского масштаба. Только такой мог вытащить физику Московского университета из трясины научной посредственности и интриг. Не менее важны для этого были и другие качества Мандельштама, о которых Ландсберг сказал 20 лет спустя: "Я был уже не мальчиком, когда впервые встретился с Л.И. Теперь я уже пожилой человек. Но я не стыжусь признаться, что на протяжении двух десятилетий моей близости с Л. И. я, принимая то или иное ответственное решение или оценивая свои поступки и намерения, задавал себе вопрос — как отнесется к ним Л. И. <> Я мог не соглашаться с Л.И., особенно когда речь шла о тех или иных практических шагах, но никогда у меня не было сомнения в правильности морального суждения Л .И. о людях и поступках".

Лишь один из самых первых сотрудников Мандельштама в МГУ был его учеником в обычном смысле слова — Игорь Тамм. Биография Тамма настолько не благоприятствовала научным успехам, что только действительно замечательный учитель мог скомпенсировать жизненные обстоятельства. Тамм окончил Московский университет в 1918 году, когда физика там, по словам Вавилова, "замерла и захирела". Вихри Гражданской войны занесли его в Киев, затем в Крым. И лишь осенью 1920 года он — по совету знакомого — отправился в Одессу к Мандельштаму. "В Л.И. Мандельштаме я нашел учителя, которому я обязан всем своим научным развитием", напишет он два десятилетия спустя.

Из Страсбургской школы физики, основанной Августом Кундтом. вышли В. Рентген (первый нобелевский лауреат по физике). П. Лебедев и Ф. Браун — учитель Мандельштама. С 1903 года Мандельштам работал ассистентом Брауна, в 1913-м получил звание профессора, но в 1914-м, накануне войны, вернулся в Россию.

Сорокалетний европейский профессор — в расцвете творческих сил — десять лет не мог найти места для приложения этих сил. Петербург, Тифлис, Одесса. "Ни приборов, ни книг, ни журналов, ни настроения... О публикациях нет и речи. <> Все стремление мое направлено сейчас на одну цель— снова заниматься наукой в Германии" — писал он Рихарду фон Мизесу, математику, с которым подружился в Страсбурге. Если бы не продовольственные посылки Мизеса, к списку жертв Гражданской войны добавился бы и европейский профессор.

Леонид Исаансвич Мандельштам, 1940 год

И все же нет худа без добра. Тамму повезло, что он приехал к Мандельштаму именно в такое время. Истосковавшийся по науке профессор весь свой научный пыл, знания и педагогический дар направил на молодого физика. Недоученный выпускник Московского университета вышел на европейский уровень теоретической физики и сделал впоследствии первоклассные работы, одна из которых принесла ему Нобелевскую премию.

Сам Мандельштам свой путь в науке начал с радиофизики, когда эта область только рождалась и была передним краем и науки и техники. Последнее слово науки стремительно воплощалось в высоконаучную технику радио. Участвуя в этом воплощении, Мандельштам глубоко освоил теорию колебаний, которая служит "интернациональным языком", как говорил он, для самых разных областей физики.

Родной страной Мандельштам считал всю физику в целом. Столь же органично в его размышления входили вопросы теории познания, остро поставленные физикой XX века. Этот его "научный космополитизм" вместе с педагогическим даром объясняет разнообразие его учеников: от радиоинженеров до теоретиков в области физики элементарных частиц.

Пример его видения науки — доклад в Академии наук в 1938 году. Тема звучала не слишком увлекательно: "Интерференционный метод исследования распространения электромагнитных волн". Но вот что записал в дневнике В.И. Вернадский, геохимик по специальности: "Вечером в Академии — интересный и блестящий доклад Мандельштама. Я слушал его, как редко приходилось слушать. Отчего-то вспомнился слышанный мной в молодости в Мюнхене доклад Герца о его основном открытии" (открытии электромагнитных волн).

Мандельштам в своем докладе не просто подытожил некие конкретные исследования, он их представил как органическую часть развивающейся науки. Он свел воедино радиотехнику и философские уроки квантовой физики, ход исторического развития чистой науки и перспективы практических применений. Это была картина живой физики, передающая ее дух неспециалистам и углубляющая понимание коллег.

Разнообразные таланты, которые быстро и мощно расцвели под влиянием Мандельштама, были схожи в своем отношении к учителю. Их чувства любви и уважения порой кажутся преувеличенными и непонятными. Никаких признаков проблемы "отцов и детей"! О Мандельштаме его "научные дети" говорят в столь возвышенных тонах, что тянет приписать это парадному стилю "социалистического реализма".

Мандельштаму хватало смелости браться за проблемы, над которыми ломали головы величайшие теоретики — Эйнштейн и Бор, и предлагать свое решение этих проблем в кругу сотрудников и учеников, но недоставало честолюбия, чтобы спешить опубликовать свое решение, "застолбить" свой приоритет. Занимала его наука сама по себе, а не спортивная ее сторона — кто открыл раньше. Он не спешил с публикациями, скрупулезно проверяя полученный результат. И шло это от чувства ответственности перед наукой — чувства морального.

Школу Мандельштама от других более всего отличало органическое соединение науки и нравственности и даже приоритет нравственного начала. Отношение к поиску научной истины, к научному знанию в целом, к себе, искателю истины, и к соискателям — все это подлежит "юрисдикции" нравственности. Этими отношениями пропитана жизнь науки. И нравственные различия в мире людей науки не меньше, чем за его пределами.

Виталий Гинзбург, отвечая в семидесятые годы на вопрос газеты, сказал: "К сожалению, в пределах имеющихся у меня сведений нет никаких оснований утверждать, что занятие наукой способствует воспитанию высоких нравственных качеств. Вместе с тем такой вывод меня самого удивляет". Удивление его можно истолковать так, что, формируясь в научной семье Мандельштама—Тамма, он привык к ее моральным устоям, счел их естественными, неизбежными. И лишь выйдя во "взрослую" научную жизнь, обнаружил совсем иные научно-нравственные комбинации.

Кого Мандельштам брал в свою школу? Не он выбирал себе учеников, они выбирали его. Мандельштам готов был учить всякого, кто этого по- настоящему хотел. У "абитуриента" могло не быть сверхвыдающихся способностей, важно лишь, чтобы он любил науку и честно относился и к своим способностям, и к науке в целом. Во вступительной лекции к курсу физики в 1918 году Мандельштам сказал: "Занятия физикой, углубление в ее основы и в те широкие идеи, на которых она строится, и в особенности самостоятельная научная работа приносят огромное умственное удовлетворение. Убеждать в этом я не хочу. Да и вряд ли здесь возможно убеждение. Тут каждый должен убедиться сам. Но я хотел бы, чтобы вы знали, что если кто-нибудь из вас почувствует в себе такое стремление, то для меня всегда будет большим удовольствием способствовать всем, чем я могу, его осуществлению".

В других школах к способностям относились иначе: Ландау проверял абитуриентов в настоящих приемных экзаменах и трезво относился к своим способностям, а Иоффе собственные способности изрядно завышал.

О редком сочетании в Мандельштаме обычно исключающих друг друга свойств говорил Тамм: "...Непередаваемая доброта и чуткость, любовная мягкость в обрашении с людьми сочетались в Л .И. с непреклонной твердостью во всех вопросах, которым он придавал принципиальное значение, с полной непримиримостью к компромиссам и соглашательству".

С подобным душевным складом создать научную школу нелегко даже в условиях цивилизованных. А Мандельштаму довелось жить в условиях совсем иных. Удивляться надо скорее признанию его научных заслуг в СССР: в 1928 году его избрали в Академию наук, в 1931 году наградили премией имени Ленина. Но главное, чему можно удивляться, что ему удалось столь полно реализоваться. Объясняется это прежде всего тем, что личность Мандельштама притягивала и людей практического склада, готовых в реальной советской жизни обеспечивать стены и крышу для его школы.

Другая часть объяснения — на рубеже 20 - 30-х годов "диктатура пролетариата" еще не закостенела в систему сталинизма и еще не полностью подмяла жизнь науки. Премии имени В.И. Ленина, учрежденные правительством в 1925 году, присуждались тогда по рекомендации Коммунистической академии — организации, с помощью которой рабоче-крестьянская власть пыталась совладать со старорежимной и — по уставу — автономной Академией наук. Тем не менее перечень первых лауреатов премии имени В.И. Ленина неплохо соответствует суду истории науки.

Среди тогдашних заслуг советской власти перед наукой по меньшей мере одна имела рабоче-крестьянскую форму. Это — результат работы Рабоче-крестьянской инспекции (Рабкрин) по проверке Института физики МГУ в марте 1930 года. Школе Мандельштама шел уже пятый год, по научной продуктивности она опережала всю остальную физику МГУ, однако, по выражению тогдашнего аспиранта и будущего академика А. Андронова, "проф. Мандельштама держали в абсолютно черном теле". Административную власть в университетской физике крепко держал в своих "красносерых" руках Аркадий Тимирязев. Комиссия Рабкрина эту власть свергла.

В сентябре 1930 года директором Института физики стал Борис Гессен — философ и историк науки, видный человек в Комакадемии, но еще и гимназический друг Игоря Тамма, вместе с ним изучавший физику в Эдинбургском университете. Всего несколько лет дала история Гессену для заботы о "стенах и крыше" школы Мандельштама, и отсюда начался расцвет этой школы.

В близком научном окружении Мандельштама были люди с весьма различными социально-политическими взглядами. По словам из письма Тамма, "отвращение ко всему большевицкому — хотя ему очень хорошо — стало у Леонида Исааковича совсем болезненным, включительно до того, что необходимость сидеть за столом (в разных концах и не разговаривая) с коммунистом на ужине — причем этот единственный коммунист вел себя, по его же словам, весьма прилично — вызывает у него мигрень страшнейшую на всю ночь". Стоит заметить, что написано это в декабре 1922 года, вскоре после коллективной высылки из страны несоветских деятелей культуры.

К середине тридцатых годов сталинизм в одной, отдельно взятой стране был построен. Обеспечив лояльность Академии наук, правительство присоединило к ней Комакадемию, переведя руководство обновленной академии из Ленинграда в Москву При этом сюда же перевели и незадолго до того возникший Физический институт АН СССР — ФИАН. Директор института Сергей Вавилов научной основой своего института хотел сделать школу Мандельштама. В этом ему помогла советская история. В авнусте 1936 года арестовали Бориса Гессена. И сразу же началось "выдавливание" мандельштамовцев из МГУ. К счастью, им было куда идти — в ФИАН. В апреле 1937 года на собрании в ФИАНе С Вавилов взял на себя ответственность за приглашение Б. Гессену стать своим заместителем (назвав по имени-отчеству арестованного — и уже расстрелянного) и публично заявил о своем стремлении, чтобы Л.И. Мандельштам сосредоточил свою работу в ФИАНе.

Конрад Рентген

В истории последней научной награды Мандельштама — его Сталинской премии — отразились и дух бессовестной эпохи, и природа личности, способной жить по закону совести.

В 1939 году, к шестидесятилетию Сталина, Академия наук "избрала" его в почетные академики. Похоже, товарищ Сталин поверил в то, что он — корифей науки, раз он учредил новую высшую научную награду и присвоил ей свое имя. Первое присуждение Сталинских премий должно было состояться в конце 1940 года. Академия провела отбор, и в перечне выдвинутых работ в физике первым стояло исследование "Распространение радиоволн вдоль земной поверхности", авторами которого указаны академики Л.И. Мандельштам, Н.Д. Папалекси и их молодые сотрудники Я.Л. Альперт, В. В. Мигулин и П.А. Рязин. Второй в перечне шла работа Г.Н. Флерова и К.А. Петржака о спонтанном делении урана. Эти две работы обозначали области физики, которым в ближайшие годы суждено было дать практические приложения в виде радиолокации и атомной бомбы. Однако почетный академик Сталин имел свое мнение о важности научных исследований и вычеркнул обе эти работы.

В 1942 году Сталинскую премию все же дали Мандельштаму и Папайекси, однако уже без их сотрудников. Тогда Мандельштам поправил т. Сталина — распределил деньги полученной премии между сотрудниками и сопроводил их благодарственными письмами, одно из которых сохранилось:

Исправляя решение т. Сталина.

"Дорогой Янов Львович; мы рады отметить, что работы, за которые была присуждена Сталинская премия, были выполнены благодаря дружному и умелому сотрудничеству всего коллектива, в котором Вы принимали существенное участие. Примите наши самые искренние приветы и наилучшие пожелания.

Л. Мандельштам, И. Папалекси"

Это письмо Мандельштам писал в Боровом, в Казахстане, куда в начале , войны эвакуировали престарелых и слабых здоровьем академиков. Там с Мандельштамом особенно сблизились В.И. Вернадский и А.Н. Крылов — люди очень разные и лично далекие друг от друга. Эти академики с дореволюционного времени были значительно старше Мандельштама, но им довелось пережить его и сказать о нем поминальные слова.

Вернадский — в дневнике назвал умершего за несколько недель до того Мандельштама оригинальным и широко образованным мыслителем.

Крылов свое поминальное слово произнес публично, на собрании памяти Л. И. Мандельштама. Кратко описав его жизнь в науке, Крылов нашел необычную форму, чтобы сказать о нравственной его природе: "Леонид Исаакович был еврей. Есть много евреев, которые следуют буквально железному правилу Ветхого Завета Моисея и пророков: "Око за око, зуб за зуб", выкованному тысячелетиями преследований, исходивших от государственных властей, от рабства, от инквизиции, от герцогов, от феодалов.

Две тысячи лет тому назад раздался голос великого идеалиста, провозгласившего новый завет: "Любите врагов ваших; если тебя ударят по левой щеке, подставь и правую". Все читают эти слова, никто им не следует; не следовал им и Леонид Исаакович, но во многом к этому идеалу приближался. Конечно, он не любил врагов своих, но по высоте и чистоте его характера у него их почти и не было.

Леонид Исаакович отличался прямотою, честностью, полным отсутствием искательства и лукавства и заслужил особенное уважение лучшей части профессоров Московского университета; но в последние два года сплоченная группа физиков причинила Леониду Исааковичу много огорчений на научной почве".

Этих "сплоченных физиков" МГУ А.Н. Крылов видел перед собой в зале, и, возможно, для них употребил дефицитные тогда в советском лексиконе еврейские и библейские мотивы. А закончил свою речь советский академик и царский генерал, кораблестроитель и переводчик Ньютона тоже не по-советски: "Да будет земля ему пухом, ибо праведник он был!"

Все три академика — Мандельштам, Вернадский и Крылов — жили по своим собственным нравственным законам. И это соединяло их, вероятно, не меньше, чем общие научные и культурные интересы.

Игорь Евгеньевич Тамм

Совсем недавно увидело свет еще одно поминальное слово: "Самый замечательный человек среди ученых, которых я в России знал. Сверхчеловеческая тонкость физического мышления. Редчайшая моральная честность в самых тяжелых условиях, с добротой и добродушием и общая высокая культура". Это после смерти Мандельштама записал в дневнике Сергей Иванович Вавилов. Он больше, чем кто-либо, сделал для того, чтобы школа Мандельштама и ее наследие стали фактами. Он до конца своей жизни защищал эту школу от той самой "сплоченной группы физиков", которых помянул лихом А.Н. Крылов. Лишь после смерти С.И. Вавилова могло состояться постыдное осуждение "философских ошибок Л.И. Мандельштама".

Научное наследие Мандельштама, как и положено в истории настоящей науки, растворилось в потоке научных исследований, перешло из индивидуального в обшественное достояние. Нравственное же наследие способно существовать лишь в индивидуальной форме, передаваясь "из рук в руки". Другое дело, что брать из этого наследия разрешено каждому.

Как с этой традицией можно познакомиться? Не найти лучшего и более интересного учебника, чем недавно изданная книга выпускника школы Мандельштама —Тамма Евгения Львовича Фейнберга "Эпоха и личность. Физики" (М.; Физматлит, 2003). В ней рассказывается о драмах людей науки, начиная с самого родоначальника школы Л. И. Мандельштама, рассказывается с той интеллектуальной честностью и нравственной отвагой, которая была этой школе столь присуща.

А наглядным пособием к предмету "наука и нравственность" может послужить жизнь Андрея Сахарова. Он уже не застал Мандельштама — пришел в ФИАН через несколько недель после того, как Мандельштам ушел из жизни. Но при первой встрече со своим учителем Таммом Сахаров увидел такую картину: "Письменный стол, засыпанный десятками пронумерованных листов с непонятными мне вычислениями, над столом — большая фотография умершего в 1944 году Леонида Исааковича Мандельштама, которого Игорь Евгеньевич считал своим учителем в науке и жизни".

В жизни Сахарова со всеми ее невероятными поворотами, быть может, самое удивительное, с каким внутренним спокойствием и негероическим чувством он жил. Он считал, что его судьба оказалась крупнее, чем его личность, и что он "лишь старался быть на уровне собственной судьбы". В формировании такого его нравственного чувства, наряду с дарами, полученными при рождении и в семье, несомненно, сказалась атмосфера его первой научной семьи — школы Мандельштама. Все члены этой семьи были рождены для науки, но когда жизнь ставила перед ними нравственный вопрос, они не уклонялись оттого, чтобы дать на него нравственный ответ. В этом, собственно, и состоит главная традиция Мандельштама.

Ларина Одинокая