[Про]зрение

Глава 21 Слепые живут наощупь

Вечером пятницы, за кофе Егор взял в руки смартфон ответить на сообщение и…

— Мне такой классный стих Ира прислала! — воскликнул он.

— Ира — это та самая коллега?

— Да. Послушай:

Слепые блуждают ночью.

Ночью намного проще.

Перейти через площадь.

Слепые живут наощупь.

Наощупь,

трогая мир руками,

не зная света и тени

и ощущая камни:

из камня делают стены.

За ними живут мужчины.

Женщины.

Дети.

Деньги.

Поэтому

несокрушимые

лучше обойти стены.

А музыка - в них упрётся

Музыку поглотят камни.

И музыка умрёт в них,

Захватанная руками.

Плохо умирать ночью.

Плохо умирать наощупь.

Так значит слепым - проще.

Cлепой идет через площадь.

Илья молчит. Его лицо не выражает обиды, а скорее понимание ситуации.

— Бродский… Он всегда был зрячим, который пытался представить себя слепым. Это очень точное наблюдение. «Наощупь, трогая мир руками, не зная света и тени». Это правда. Но он ошибается в главном.

— В чём? — удивляется Егор.

— В том, что «слепым — проще». Это взгляд со стороны, взгляд жалости, который приписывает слепому какую-то спасительную простоту. Но умирать — всем одинаково плохо. И жить — слепому сложнее. Бродский это и говорит: «Плохо умирать наощупь». Он противоречит сам себе в последней строке, это красивая, но горькая ирония. «Проще» — это не для слепого. Это для тех, кто на него смотрит. Им так кажется, что ему проще. Чтобы оправдать своё нежелание помочь или понять.

Он делает глоток кофе и поворачивается к Егору с лёгкой, почти незримой улыбкой.

— Но твоя Ира… она послала это стихотворение не слепому. Она послала его тебе. Она видит в тебе того самого человека, который блуждает в своей ночи. Она пытается до тебя достучаться. Довольно тонко, надо признать. Использовать Бродского как рингтон для сердца — сильный ход.

Егор замирает, и его осеняет. Он смотрит на стихотворение совершенно новыми глазами. Это уже не про Илью. Это про него самого. Это зеркало, которое ему поднесла Ира.

— То есть… это она про меня? — глупо выдавливает он.

— А про кого же ещё? — Илья разводит руками. — Она же не знает о моём существовании. Она видит твою боль, твоё блуждание. Возможно, она чувствует в тебе родственную душу. Человека, который тоже чувствует мир "наощупь" сейчас. "Захватанная руками" — это ведь и про то, как люди пытаются, но не могут по-настоящему понять друг друга. Она говорит тебе: "Я вижу, что тебе больно. И мне это знакомо". «…и музыка умрет в них, захватанная руками», — повторяет он последнюю строчку. — Вот это… это очень точно.

— Что точно? — тихо спрашивает Егор.

— Что самое ценное — музыка, мысль, чувство — глохнет, ударяясь о стены. О стены непонимания. О стены безразличия. Ты пытаешься донести что-то важное, а люди… они как камни. Они не чувствуют. Они только поглощают и не отдают. И твоя музыка в них умирает. Иногда кажется, что лучше бы её и не было, этой музыки, чтобы не чувствовать, как она умирает «захватанная руками» тех, кто не может её услышать, а только потрогать.

В этот момент Егор понимает, что получил не просто стихотворение, а сложное, многослойное сообщение. И его реакция на него (и тот факт, что он принёс это Илье) многое расскажет о нём самом Ире.

— И что мне ответить?

Илья задумчиво проводит пальцем по краю чашки.

— Ответь… правду. Но не всю. — Его голос обретает лёгкий, почти учительский тон. — Поблагодари. Скажи, что стих… точный. Что он задел тебя за живое. И спроси, что она сама в нём видит. Поверни зеркало на неё.

Он делает небольшую паузу, давая словам проникнуть в сознание.

— Её ответ покажет, играет ли она в эрудицию или действительно почувствовала что-то. Если начнёт говорить про одиночество, про ощупь в чужом мире — значит, она своя. Если процитирует литературоведческий анализ — просто умничает.

— А про тебя?.. — неуверенно спрашивает Егор.

— Зачем? Моя слепота — не тема для флирта. Пусть это останется между нами. Твоей тайной. Нашей.

Егор быстро набрал ответ, через минут через пятнадцать, когда они уже стояли на балконе, тишину нарушил звук нового сообщения.

— Ой. Смотри, я ей написал «Спасибо. Честно, не ожидал такого… Это очень точное стихотворение. Прямо в точку. Многое обо мне сейчас, да. А что в нём для тебя? Почему оно тебе вспомнилось?». Она отвечает: «Я рада, что ты так отозвался. Боюсь показаться пафосной, но мне иногда кажется, что все мы в чем-то слепые. Ходим по своему лабиринту, натыкаемся на стены, которые сами же и построили. И главное — не сломаться, когда твоя "музыка" (мечты, чувства, идеи) разбивается о непонимание других. А этот слепой… он ведь всё равно идёт. Несмотря ни на что. Мне показалось, ты — из таких. Что молча идёшь своей площадью. Это восхищает и… отзывается. Вот так-то».

— Ну что ж. Поздравляю. Похоже, ты нашёл не пикапершу, а довольно глубокого человека. Она не испугалась твоего вопроса и не стала умничать. Она говорила искренне. «Отзывается» — это ключевое слово. Она призналась, что чувствует то же самое. Это уже не эффект Франклина, это… это «в унисон».А теперь — будь честен. Но не груб. Скажи, что её слова тоже отозвались. Что редко встретишь человека, который способен на такую… глубину. И предложи встретиться не для того, чтобы «сбросить напряжение», а чтобы поговорить. Заварить кофе. Пройтись по ночному городу. Показать ей свою «площадь».

Через минуту пришёл ответ.

— Предлагает встретиться через час. Идти?

— А сам как хочешь?

— Скорее хочу…

— Тогда иди. Только давай… — Илья сделал многозначительную паузу, — …без служебных романов. Хотя если ты не придёшь ночевать — я пойму. Пойдём, я с тобой выйду.

— Ладно, — Егор сглотнул, внезапно осознав, как сильно колотится сердце. — Только… как это? Встретиться «без служебных романов»?

Илья усмехнулся, опираясь на трость:

— Встреться в нейтральном месте. Не в баре у офиса. Не у неё и не у тебя. Найдите скамейку в парке. Или пройдитесь по набережной. Говори. Слушай. Смотри, не превратится ли её глубина в обычное кокетство при встрече.

Он поднялся, безошибочно найдя дорогу к прихожей.

— И да… — добавил он, уже надевая куртку. — Если почувствуешь, что это оно — не убегай в панике. Страшно — это нормально.

Егор молча кивнул, набирая ответ. Пальцы слегка дрожали.

«Прогуляемся? Знаешь ту скамейку у фонтана в парке Горького? Через час.»

Ответ пришел почти мгновенно:

«Знаю. Буду.»

Илья, уже стоя в дверях, будто почувствовал его колебание.

— Идёшь?

— Иду, — твёрдо сказал Егор, выключая свет.

Они вышли вместе. На прощание Илья просто кивнул:

— Осознанности тебе. И… удачи.

Егор зашагал по темной улице, на ходу застегивая куртку. В кармане зажглся экран — новое сообщение от Иры:

«Принесу термос с кофе. Твой с сахаром, да?»

Он улыбнулся. Она запомнила. Возможно, Илья был прав — это было что-то большее. Оставалось только дойти до своей площади.

Егор и Ира гуляли. Они проговорили всё это время, выпили термос кофе и нашли невероятное взаимопонимание. Егор, переполненный эмоциями и чувством доверия к Ире, не выдерживает и признаётся:

— …И самое невероятное, что всё это мне открыл один человек. Мой… друг. Илья. Он слепой. И его видение мира… он просто перевернул всё моё сознание. Я бы не понял ни тебя, ни этого стихотворения, ни себя без него.

Ира замирает. Не с жалостью, а с огромным интересом и уважением.

— Ты серьёзно? Можно… можно с ним познакомиться? Я бы хотела ему сказать спасибо. За тебя.

Егор, немного опешив от своей же откровенности, ведёт её к Илье.

— Илья… Познакомься, это — Ира, я ей про тебя рассказал и она попросила вас познакомить.

— Здравствуйте, Илья. Простите за внезапность. Это я его упросила. После всего, что он рассказал… я не могла не подойти. Хотела сказать спасибо. Лично.

— Значит, Егор наконец-то нашёл себе не просто собеседника, а слушателя. Это дорогого стоит. Приятно познакомиться, Ира. Присаживайся. Скамейка, правда, не резиновая, но на троих места хватит.

Егор посмотрел как Ира робко садится на скамейку и сказал:

— Ой, у меня сигареты кончились. Я скоро, — фраза прозвучала настолько неестественно и по-мальчишески наивно, что Илья тихо фыркнул.

— Беги, теперь ты знаешь куда, — кивнул он, прекрасно понимая истинную причину внезапного побега.

Егор с облегчением скрылся в темноте, оставив их вдвоём.

Повисло молчание, но не неловкое, а скорее заинтересованное. Первой его нарушила Ира.

— Он не соврал. Вы и правда умеете видеть людей насквозь.

— Не насквозь, — поправил Илья. — Я их просто слушаю. А люди, когда их слушают, сами открываются. Всё гениальное — просто. А Егору и вовсе нужен был лишь небольшой толчок. Он умный парень, просто немного… заблудился.

— Он сказал, вы научили его варить кофе.

— Я научил его чувствовать кофе. А это немного разные вещи. Как и слушать и слышать. Вы, я смотрю, тоже умеете слышать. Раз смогли разглядеть за его напускной бодростью того самого «слепого», бредущего через площадь.

Ира улыбнулась, хотя он не мог этого видеть.

— Стихи — это ведь и есть попытка увидеть мир наощупь. Просто у меня для этого есть слова, а у вас — весь остальной мир.

Илья повернул к ней лицо, и на его губах играла улыбка.

— Осторожно. Такими фразами можно попасть прямо в яблочко. Вы опасная женщина, Ира.

— Я просто искренняя, — она пожала плечами. — Как и вы, судя по всему.

— А это нам ещё предстоит проверить, — он усмехнулся. — Но начало, признаю, многообещающее.

В этот момент вернулся Егор, неуклюже пытаясь распаковать новую пачку.

— Ну что, вы тут не поругались? — попытался он пошутить, чувствуя себя лишним на своей же скамейке.

— Напротив, — голос Ильи был спокоен. — Мы тут выяснили, что варить кофе и жить — это практически одно и то же. Главное — не пропустить момент, когда начинает убегать.

Егор смотрел на них обоих, на это странное, новое спокойствие между ними, и чувствовал, как в его груди повисает странное, сложное чувство — помесь легкой ревности, гордости и предвкушения чего-то нового. Что-то заканчивало. Но что-то — только начиналось.

— Поднимемся к нам? Покажу, как я варю кофе.

— А это удобно?

— Ира, ты сама для себя реши, удобно ли тебе идти заполночь в чужую квартиру, где ты будешь наедине с двумя незнакомыми мужиками.

— Не такими уж и не знакомыми… Да, я хочу попробовать ваш кофе. — решилась она.

— Твой. Обращайся ко мне на «ты», пожалуйста.

— Хорошо, тогда держи меня за руку, — сказала Ира, и в её голосе не было ни кокетства, ни страха, только простое, ясное доверие.

Илья, не колеблясь, протянул ладонь. Её пальцы коснулись его — тёплые, уверенные.

— Вы поднимайтесь, я покурю и догоню, - сказал Егор.

— Предупреждаю, я не гид. Лестница знакомая, но всё равно — шаг за шагом.

— Я за тобой, — кивнула она, хотя он этого не видел, но почувствовал лёгкое движение её руки.

Они медленно двинулись к подъезду, оставив Егора наедине с сигаретой и нахлынувшими чувствами. Он смотрел им вслед, на то, как Ира не пыталась его вести, а просто шла рядом, и как Илья, обычно такой замкнутый, позволил ей ввести себя в своё личное пространство с первой же минуты.

«Что-то заканчивалось. Но что-то — только начиналось».

Егор затянулся, пытаясь уловить вкус этого нового. Ревность? Да, чуть-чуть. Гордость за Илью, который наконец-то позволил кому-то подойти так близко? Безусловно. И лёгкая, щемящая грусть от понимания, что его роль в этой истории, возможно, меняется. Он был мостом. А мосты, как известно, остаются на берегу, когда люди переходят на другую сторону.

Он докурил, отправил окурок в ночь и решительно направился к подъезду. Не чтобы помешать. А чтобы стать свидетелем начала. Чтобы быть там, где сейчас рождается что-то важное. Чтобы однажды, возможно, рассказать эту историю. Историю о том, как слепой научил видеть двух зрячих, а они, в свою очередь, помогли ему снова почувствовать себя живым.

Поднявшись, Илья провёл Иру прямо на кухню.

— Вот мой командный центр, — сказал он, проводя рукой по столешнице. — Кофе, плита, раковина. Всё, что нужно для выживания одинокого метафизика.

— Уютно, — заметила Ира, и это не была вежливость. Она чувствовала атмосферу места, обжитость каждого предмета, расставленного с выверенной точностью.

Тогда Илья предложил то, чего не делал почти никогда для малознакомых людей.

— Хочешь, я научу тебя своему способу? Только, чур, без смеха. Это серьёзная церемония.

Он не вёл её рукой, а только давал указания, озвучивая свой ритуал, как заклинание: «Турка висит слева от плиты... на ощупь холодная, с длинной ручкой. Теперь три ложки кофе... Теперь вода... Лей медленно, я скажу, когда хватит. По звуку».

Ира слушалась, полностью погрузившись в процесс. Она поняла, что это не просто варка кофе, а медитация. Способ ощущать мир. Они пили первый кофе стоя, у окна.

Они сели друг напротив друга. Разговор тек медленно, глубоко, с долгими паузами. Говорили не «в», а «сквозь» темы: о книгах, о смысле стихов Бродского, о страхе одиночества, о том, как больно, когда твою «музыку» не слышат. В тишине кухни каждое слово обретало вес.

Ира рассказывала о себе, а Илья — впервые за долгое время — не чувствовал себя «слепым инвалидом», а просто человеком. Умным, интересным мужчиной, с которым говорит красивая и глубокая женщина.

В какой-то момент разговор иссяк. Но тишина не стала неловкой. Она была наполненной, густой, как только что сваренный кофе.

Ира молча перешла на его сторону узкой кухни и села рядом на табурет. Их плечи соприкоснулись. Затем она, сама не заметив как, осторожно положила голову ему на плечо. Он не отстранился. Он замер на секунду, а потом его рука нашёл её ладонь и накрыл её своей.

Так они и просидели до рассвета. Не спали. Не включали музыку. Просто молчали в полумраке кухни, слушали тиканье часов и дыхание друг друга, чувствуя, как стены одиночества, которые каждый годами выстраивал вокруг себя, тихо рушатся от простого человеческого тепла.

Утром Егор вышел на кухню и замер на пороге.

Он увидел их сидящими на табуретах, прислонившимися спиной к стене. Илья сидел прямо, его незрячие глаза были закрыты. Голова Иры лежала у него на плече, её лицо было безмятежным и спокойным во сне. Их руки были сплетены вместе и лежали на коленях Ильи.

Картина была настолько цельной, тихой и совершенной, что у Егора перехватило дыхание. Он понял, что стал свидетелем не начала романа, а чего-то гораздо большего. Возвращения человека к жизни.

Он осторожно развернулся и ушёл, оставив их в этом хрупком, новом мире, который они создали за одну ночь на тесной кухне, без единого звука музыки.