Афганистан. Три командировки на войну

О друзьях, о товарищах и не только о друзьях и товарищах

Двадцать лет спустя после вывода войск из Афганистана я с Горбатенко Валерием Владимировичем получил направление на лечение в Центр восстановительной терапии имени М.А. Лиходея. Центр находится в районном центре, в Рузе Московской области. Встретились, как родные, вспомнили своих однополчан, парней из парашютно-десантной группы поискового спасения. Он поддерживает со всеми связь, встречается, когда выпадает возможность. Мне тоже приходилось встречаться с Андреем Ивасенко, нашим товарищем из парашютно-десантной группы поискового спасения, и помогать ему в поступлении в институт, когда служил в Харькове.

С Валерием Владимировичем нас свела судьба во время моей третьей командировки в Афганистан. Он замещал должность начальника парашютно-десантной подготовки и поисково-спасательной службы отдельного авиационного полка истребителей-бомбардировщиков. Одновременно он был командиром парашютно-десантной группы поискового спасения, в состав которой входил я и еще пятеро однополчан.

Все тяготы и лишения службы делили поровну. Вместе дежурили, ожидая команду на вылет, вместе сидели за столом в летной столовой, вместе участвовали в боевых действиях по эвакуации и спасению экипажей, сбитых при выполнении боевых задач, вместе выполняли задачи по сопровождению автомобильных колонн, перевозивших топливо и боеприпасы, эвакуировали группы разведчиков, а порой прикрывали их в бою с воздуха. Одним словом, на протяжении года все делали только в составе группы.

На войне год срок не малый, каждый знал друг друга, и не просто знал, а был уверен в товарищах и в любую минуту готов был прийти им на помощь. В бою прикрывали друг друга огнем, перевязывали раны, готовы были за товарища отдать жизнь. Нет дружбы крепче и надежней, чем воинское братство, проверенное в бою.

После первого дежурства в составе парашютно-десантной группы поискового спасения, проверив боевые навыки группы при эвакуации экипажей, сделал вывод, что тактика не просто хромает, она отсутствует. Доложил об этом командиру группы.

Валерий Владимирович предложил отработать навыки тактики боя, используя мой опыт, полученный в Афганистане. К занятиям приступили в свободное от дежурства время.

Свободное от дежурства время наступало, когда температура воздуха поднималась выше сорока градусов, так как при такой температуре вылеты самолетов запрещались.

Тренировка выглядела просто. Группа занимала места в вертолете, как обычно при вылете на боевое задание. Намечался объект, подлежащий эвакуации, и по команде группа приступала к отработке тактики ведения боя, действуя, как при эвакуации сбитого экипажа. Для этого надо было покинуть вертолет и, прикрывая друг друга, достичь места, где условно находился экипаж, потерпевший бедствие. Место предполагаемого для эвакуации пилота выбиралось метрах в семистах или восьмистах от вертолета. Это расстояние необходимо было не просто пробежать или пройти, а добраться до него короткими перебежками, в соответствии с требованиями Боевого устава Сухопутных войск, то есть, пробежав пять-шесть шагов, упасть на землю, перевернувшись два-три раза, затем вскочить, снова совершить прежний маневр, и так все семьсот-восемьсот метров. При этом необходимо вести огонь из оружия, прикрывая друг друга. Достигнув места предполагаемой эвакуации экипажа, необходимо забрать пилота, который по условию задания должен там находиться, и таким же образом доставить его на борт вертолета. На роль пилота, подлежащего эвакуации, обычно назначали капитана Юрченко. Саша был спортсменом, мастером спорта по гандболу, весил около девяноста килограммов, и выносить его надо было аккуратно, по условию тренировки он играл роль раненого. Отдохнуть группа могла, когда доктор, входивший в состав группы, накладывал на «раненого» повязку.

Если учесть, что тренировка проходила при жаре выше сорока градусов, а земля, покрытая кустами верблюжьей колючки, была твердой, как асфальтовое покрытие, то после каждого «боя» на группу было жалко смотреть. Но, как говорил Александр Васильевич Суворов, тяжело в учении, легко в бою.

Надо признаться, что жалоб на тяжелые условия тренировок не было. Их и не должно было быть, группа формировалась по добровольному принципу, и каждый имел право, написав рапорт, покинуть группу.

Результаты полученных навыков ведения боя проявились в первом же бою, а он долго ждать себя не заставил. Группа была поднята по тревоге и вылетела на эвакуации разведывательной группы в один из горных районов.

Разведчики, окруженные «духами», отстреливались от превосходящего их по численности противника. Среди разведчиков были раненые.

В бой вступили сразу после приземления. Вертолеты огневой поддержки атаковали наступающего противника с воздуха. Передо мной стояла задача прикрыть действия группы пулеметным огнем.

Эвакуация прошла успешно. Обошлось без потерь с нашей стороны. Вспоминая бой, Андрей, самый здоровый и высокий парень нашей группы, признался: если бы можно было провалиться сквозь гранит под ногами, то он бы это сделал. Но гранит не провалился, а задачу выполнять надо, так и добежал короткими перебежками до разведчиков.

В домике поисково-спасательной службы Валерий Владимирович достал флягу со спиртом и положил на стол. Выпив спирт и закурив, ребята честно признались, что за тренировки, которые проводил с ними, меня прозвали тихим садистом. Потом извинились и сказали, что без навыков боя, полученных в ходе тренировок, были бы потери в группе, и попросили темп тренировок не снижать.

Третья командировка в Афганистан прошла без потерь. Из всей группы ранение получил только я, но вскоре вернулся в строй.

Вылетели на сопровождение автомобильной колонны, которая попала в засаду. С воздуха увидел, как расчет крупнокалиберного пулемета ДШК разворачивает пулемет в сторону летящего вертолета. Все решали доли секунд, но за это время я успел первым дать очередь из пулемета.

Приземлившись для эвакуации раненых солдат, я забрался на бронетранспортер, помогая вытащить раненого солдата из машины. В это время по броне ударила граната. Не всех я добил очередью из пулемета, один остался в живых, он и выстрелил из гранатомета. Падая на груду железа, оставшегося от сгоревшей машины, стоявшей в придорожном кювете, ударился головой и потерял сознание. Очнулся, когда грузили в вертолет. Уговорил в медсанбат не направлять, отлежусь в санчасти полка. Полковой врач удалил осколки, и через пару недель я вернулся и заступил с группой на дежурство.

Всего за время афганской войны получил девять осколочных ранений минно-взрывного характера и три контузии.

Дружба, товарищество, взаимопомощь в Афганистане были присущи нашим солдатам и офицерам с первого дня афганской войны. В какую бы воинскую часть судьба не забрасывала, везде тебе предложат пищу и устроят на ночлег. Попадая впервые в незнакомый гарнизон, никогда не ощущаешь одиночества. Особенно было развито землячество. Стоило только, кому-то узнать, что ты из той местности, где он проживал или там проживают его родные, близкие или знакомые, сразу становишься желанным гостем, родным человеком. Вероятно, на чужбине русскому человеку присуще томящее ощущение одиночества, и он его преодолевает путем общения с такими же людьми, как и сам.

К товарищам, в моем понимании, следует отнести людей, старших по возрасту и по воинскому званию. Обычно старший товарищ к младшему относился доброжелательно, а младшие к старшим, с уважением.

Помню, как в сентябре 1988 года с аэродрома Шинданд отправляли в Союз солдат и сержантов, отслуживших положенный срок и уволенных в запас. Иначе говоря, «дембелей». Убывали «дембеля» в форме, которую мы называли «афганкой», грудь многих украшали боевые награды.

Места ожидания для посадки на самолет на военном аэродроме не предусмотрены, и убывающие, чтобы не испачкать форму, ожидали прибытие самолета стоя или прохаживаясь, отдельные сидели, расстелив на земле газету.

Увидев такую картину, командир второй парашютно-десантной группы поискового спасения Войтюк Андрей Петрович, дежуривший в это время, подошел к командиру полка и попросил решить вопрос с размещением улетающих солдат в пустующей казарме до прибытия транспортного самолета.

Командир полка полковник Жуковин тут же отдал приказ найти продукты, чтобы накормить «дембелей» и дать им возможность отдохнуть, пока не прилетит за ними самолет.

Вопрос был решен. Всех накормили ужином. Ужин собрали на стол из офицерской и солдатской столовых, а когда не хватило места в пустующей казарме, солдаты нашего полка уступили свои кровати в полковой казарме.

Во время второй командировки в Афганистан, когда проходил службу в вертолетном полку, постоянно чувствовал заботу о себе и товарищеское отношение со стороны начальника политотдела полка, Владимира Александровича Буцуры, ему же обязан поступлением в Харьковский юридический институт.

Однажды меня пригласил начальник политотдела на серьезный разговор. Прежде всего, он признал успехи моей работы. Так и сказал: «Сережа, мне нравится, как вы работаете!»

От удовольствия меня распирала гордость, но я сдерживал свои эмоции. Чтобы заслужить такую похвалу от самого начальника политотдела Бацуры Владимира Александровича, я был готов «пахать», как папа Карло, еще полгода за жидкий супчик и корочку хлеба!

Начальник политотдела серьезно посмотрел мне в глаза и сказал: «Я знаю, что приключилось с тобой в Джелалабаде, поэтому предлагаю тебе подумать о дальнейшей учебе в гражданском вузе для приобретения соответствующей специальности».

О гражданской специальности, написанной в моем дипломе, у нас уже был разговор. Однажды Владимир Александрович, раскрыв передо мной копию моего диплома, прочитал графу об образовании: «Специализация военно-политическая авиационная». Потом посмотрел на меня и попросил разъяснить, что это за образование? К моему стыду, я не смог ему объяснить, что это за образование: «Военно-политическое авиационное». Помню, что я ему сказал: «Хочу поступить в военную академию!» С этим вопросом было все ясно. А как он узнал о моем приключении в Джелалабаде, для меня было загадкой.

Джелалабад — город в Афганистане, расположен в оазисе на южном берегу реки Кабул, природа здесь изумительно красива. Население около 168 000 человек. Поселение на территории современного Джелалабада, в восточной части Афганистана, известно со II в. до н. э.

Джелалабад — последний город на безопасном участке караванного маршрута из Средней Азии, дальше начинается территория наркоторговцев и контрабандистов, через перевал Кибер в Индию.

В 630 году Сюань-цзан, знаменитый китайский монах-буддист, прибыл сюда, полагая, что достиг Индии.

Город был основан в 1570 году Джелаль-ад-дином Акбаром, третьим правителем из династии Великих Моголов. Город интересен своей историей — здесь была зимняя резиденция правителя, зажиточные горожане строили двух- или трехэтажные виллы вдоль широких проспектов. С 1970-х годов город стал популярен среди туристов, останавливавшихся здесь по пути в Индию. Джелалабад отличался безмятежной атмосферой и традиционным восточным гостеприимством.

Находясь в Джелалабаде, я действительно попал в неприятную историю. А выглядела она так. Меня направили нарочным отвезти документы в отдел кадров армии. Выполнив поручение, на аэродроме «полтинника» я заглянул на командный пункт и поинтересовался, когда будет борт на Кундуз. Сказали: «Жди! Борт будет не раньше, чем через три дня!»

Болтаться по «полтиннику» три дня было свыше моих сил. Спросил у проходящего экипажа вертолета, куда они летят, а, узнав, что они летят в Джелалабад, поинтересовался, знают ли они Саню Ширшова. Пилоты рассмеялись и сказали, что комиссара Ширшова знают все, и предложили мне слетать к нему в гости. Я с радостью согласился. Это лучше, чем сидеть в «полтиннике», ожидая три дня свой борт. Тем более вылет зависел от условий погоды, а как говорится, метеорология самая неточная наука после медицины, хорошую погоду можно ждать очень долго.

До аэродрома Джелалабад долетели минут за тридцать. Санька встретил громкими криками и распростертыми объятьями. По дороге к своему домику на территории ТЭЧ полка рассказал о своей службе и забросал меня вопросами. По дороге встретили командира полка. Его недавно перевели на повышение из нашего полка, где он был заместителем командира полка, я успел за несколько минут рассказать ему все полковые новости.

Подразделение ТЭЧ полка располагалось на берегу ручья, который все называли «Бучило». Откуда возникло это название, я не интересовался. Особенность этого ручья была в том, что температура воды была постоянная как летом, так и зимой. Джелалабадцы планировали на этом ручье построить баню и комплекс отдыха. Пока в районе строительства будущей бани я увидел только строительный материал.

Вечером с офицерами собрались у Саньки в домике, где было организовано застолье по случаю моего приезда. Меня поразило, что перед застольем офицеры мне подробно объяснили, что при обстреле мне следует, схватив автомат, подсумки с автоматными магазинами и гранаты, надев на голову каску, занять оборону в окопе за домиком. Эти советы я пропустил мимо ушей. Я приехал в гости к своему другу, а не занимать оборону в окопе! Позднее, я пожалел о своем легкомыслии, но это было несколькими часами позднее.

Дружно уселись за стол. После второй рюмки послышался свист летящих снарядов и взрывы. Мне впервые пришлось побывать под минометным обстрелом, и я до конца не осознавал, что происходит. Свет моментально потух, наступила кромешная темнота, а на улице грохотали взрывы. Схватив автомат и подсумки, рванулся из домика, вспоминая на ходу, куда надо бежать. За спиной раздался взрыв, и я провалился в какую-то яму. Как оказалось, это и был окоп, куда мне следовало бежать и занимать оборону. Голова раскалывалась от боли, запах взорвавшихся мин, заполнил легкие, тошнило, руки покрылись липкой кровью. В голове мелькнула мысль: «Ни хрена себе, сходил за хлебушком!»

В том окопе, где я должен был занять оборону, меня нашли после обстрела офицеры ТЭЧ полка. Подняли, посовещались и куда-то понесли. Очнувшись, попросил, чтобы не отправляли в медсанбат. Мне было хорошо известно, что из медсанбата сообщают в штаб армии обо всех поступивших раненых и убитых. На поездку в Джелалабад разрешения я ни у кого не спрашивал, решение принимал самостоятельно, особой необходимости в поездке не было, поэтому мой поступок следует квалифицировать как самовольное оставление части в боевой обстановке. А это статья Уголовного кодекса РСФСР, и наказание за это следует в виде лишения свободы на длительный срок. Провести несколько лет в зоне не входило в мои планы!

Уговаривать не пришлось, и меня принесли в полковую медсанчасть, сдав на руки полковому врачу. Тот приказал мне раздеться и лечь на тахту. Осмотрел рану на голове, дал указание медсестре обработать рану и выстричь вокруг нее волосяной покров, а сам загремел медицинскими инструментами.

Я лежал на тахте, свесив голову с ее торца, а перед глазами все время суетилась медсестра. Нижние пуговицы ее белого халатика были расстегнуты, и тонкие трусики, прикрывающие женские прелести, мешали сосредоточиться, так и хотелось прикоснуться к бугорку, прикрытому трусиками. Желание прошло очень быстро. Доктор сказал: «Анестезию!» — а над моей головой нежный женский голосок промурлыкал: «Обезболивающего нет! Надо за ним бежать на склад!»

Сознание меня не покидало, и именно оно, мое сознание, догадалось, что сейчас будет больно. Мою мысль подтвердил и врач. «Ты потерпи, братец! Если будет очень больно, ты поругайся матом!»

Спасибо, доктор! Добрая у тебя душа! И вспомнил я и святых, и нечистую силу, и о взаимоотношениях с медсестрой, ее мамой и всеми ее родственниками, и доктору сказал, что его бы за зверства из фашистского гестапо выгнали, особенно, когда врач накладывал швы. Казалось, что из меня мозги за ниточку вытаскивают! Откуда столько мозгов в том месте, где была одна кость?

После наложения последнего шва, посмотрел на медсестру. Мне показалось, что у нее уши отвисли к полу после моего объяснения с ней. Сама виновата!

Доктор рекомендовал мне отлежаться дней десять. Но именно этих десяти дней у меня не было. Через несколько дней, не сняв швы, уже летел в Кундуз.

Кундуз встретил легким ветерком и голубым небом, а еще машиной с начальником штаба. Видно, ему позвонили, чтобы организовал встречу. Нет, не меня, а тех двух парашютных сумок с апельсинами, которые передал командир вертолетного джелалабадского полка своим друзьям в Кундуз.

Думал, что моя поездка к другу в Джелалабад осталась тайной, но вездесущий Бацура Владимир Александрович раскрыл мой секрет о поездке в Джелалабад, все последствия этой поездки и пригласил на серьезный разговор.

После рваного шва в двенадцать сантиметров и полученной контузии рассчитывать на прохождение медицинской комиссии при поступлении в военную академию можно забыть на ближайшие лет пять. Про учебу в военном институте на факультете специальной пропаганды можно тоже забыть. Хотел действительно поступить в военный институт, в Москву, изучить два языка и уехать служить за границу. Все рухнуло в тот день, когда принял решение полететь к другу в гости. Самое удивительное заключается в том, что, принимая решение о вылете в Джелалабад, знал, что нарушаю дисциплину, знал, что за нарушение дисциплины может последовать наказание, но надеялся, что никто об этом не узнает, а неприятность может случиться с кем угодно, но не со мной! Авось, пронесет! Этот русский авось… Видно, глубоко во многих из нас сидит надежда на «авось»!

Владимир Александрович предложил мне поступить в гражданский институт, конкретно в Джамбульский педагогический институт на филологический факультет. У него были хорошие связи с ректором этого института.

В голове пронеслась картина, как я стою в школе перед классом и вдалбливаю недорослям идеи Достоевского о гуманизме. От таких мыслей заныл рубец на голове! Ответил отказом!

Владимир Александрович достал из стола толстую книгу «Справочник высших учебных заведений СССР» и протянул его мне.

«Вечером прочтешь, а утром доложишь, где продолжишь образование!» — сказал начальник политотдела.

Весь вечер изучал справочник, а к утру определился, решив, что попробую себя в юриспруденции. Буду поступать в Харьковский юридический институт имени Ф.Э. Дзержинского. По крайней мере, прокурор не учитель. К прокурору уважения испытывал больше!

На некоторое время забыл об этом разговоре, но Владимир Александрович этот разговор хорошо запомнил.

Спустя неделю Бацура пригласил меня в баню. Приглашение вызвало у меня удивление. Этого он никогда не делал.

По пути в баню я получил и инструктаж, как вести себя в бане. Прежде всего, молчать и ничего спиртного не пить! Наблюдать и помалкивать! Меня это даже заинтриговало, какие-то шпионские игры!

В бане ожидали два офицера сухопутных войск. Позднее выяснилось, что они были из политотдела мотострелковой дивизии, стоящей по соседству с аэродромом.

Из парилки прыгали в бассейн. Потом садились за стол и пили спирт, заедая нехитрой закуской. Потом процесс начинался заново, и так несколько раз.

Наконец, все уселись за стол, подняли кружки со спиртом, выпили, закусили и о чем-то заговорили. Показывая в мою сторону, Владимир Александрович сказал: «Вам понравилась в штабе наглядная агитация? Все это сделано руками этого капитана! Вам далеко до его мастерства!»

Офицеры из дивизии не согласились. Сказали, что у них для этих целей существует типография, которая за полчаса выпустит документов в десять раз больше. Заключили пари, ударили по рукам. С одним из офицеров меня посадили в машину, дали какой-то приказ с закладкой, который будто бы случайно оказался в бане, и мы поехали в сторону мотопехотной дивизии. Там подъехали к дивизионной типографии, вызвали солдата, и он приступил к работе. У меня был секундомер, по которому я засекал время выполнения солдатом поставленной задачи. Через двадцать минут солдат принес книжку с приказами, которую привез я, и отпечатанных по образцу несколько документов и сказал: «Проверяйте!» Бумага, которую я сверил с оригиналом, была справка-разрешение о поступлении на обучение в гражданский вуз.

В гражданские высшие учебные заведения имели право поступать только офицеры, не имеющие высшее образование или не прошедшие медицинскую комиссию по состоянию здоровья для обучения в военной академии, а также по возрасту не проходящие для поступления обучения в военные академии, если профиль работы в обязательном случае предусматривал наличие высшего образования.

Приехав обратно в баню, я доложил, что Владимир Александрович пари проиграл. Он очень огорчился, разлил по кружкам спирт, и банные процедуры продолжились до утра.

Утром я на машине развез офицеров до мест их проживания и сам пошел спать.

Часа через три меня разбудил посыльный и передал приказ срочно прибыть к начальнику политотдела.

Лицо Владимира Александровича заметно отражало банно-стаканный процесс прошедшей ночи, как и у вчерашнего майора, с которым я ездил в дивизионную типографию. Майор постоянно отпивал воду из стакана, предложенного ему Владимиром Александровичем, обтирал вспотевший лоб носовым платком и тихо матерился. Владимир Александрович, сурово глядя в мою сторону, спросил: «Ты куда дел тот приказ, с которым ездил в типографию?» Пожимая плечами, я ответил, что все бумаги остались в бане.

Майор, подгоняя меня, рванул лошадиным галопом в сторону бани. Заскочив в баню и подобрав с пола разбросанные бумаги, майор успокоился. Спросил, есть ли у меня что-либо выпить, а когда я принес ему остатки вчерашнего пиршества, налил себе спирта добрую половину кружки, осушил ее и жадно запил водой. Потом облегченно вздохнул и пошел к своей машине.

Оказывается, вся печатная продукция, которую печатает полевая военная типография, должна пройти цензуру и отражаться в журнале. Контроль над всей процедурой осуществлял особый отдел КГБ СССР дивизии, а эти ребята не привыкли даром есть свой хлебушек. В бой они не ходили, а контроль осуществляли строго!

Через несколько дней меня снова пригласил к себе в кабинет Владимир Александрович и вручил разрешение командующего армией для поступления в Харьковский юридический институт имени Феликса Эдмундовича Дзержинского. Мне показался знакомым бланк разрешения для поступления в институт, но печать и подпись командующего подтверждали подлинность документа.

В 1981 году экзамены в Харьковский юридический институт сдал, а в 1986 году успешно его окончил, за что благодарен своему старшему товарищу, начальнику политотдела отдельного вертолетного полка Владимиру Александровичу Бацуре.

Самые теплые воспоминания остались о старшем прапорщике Вячеславе Михайловиче Горбатенко, моем друге, старшем инструкторе политотдела по комсомольской работе.

Со Славкой мы прошли огни и воды, бывали в бою, где прикрывали друг друга огнем из личного оружия, поровну делили все бытовые невзгоды и приключения молодости.

Чаще других приключений вспоминаю случай, когда нас направили в командировку в Ташкент на собрание комсомольского актива Краснознаменного Туркестанского военного округа.

В полк пришла телеграмма, в которой потребовали направить в Ташкент на комсомольский актив отличников боевой подготовки, при этом одному из отличников поручалось выступить перед комсомольской братией и поделиться боевым опытом.

Отличником пришлось назначить себя, тем более что все другие отличники от выступления отказались наотрез. «Нам бы бомбу подвесить или банду погонять! А выступает с обменом опыта о работе пускай колхозный жеребец! У него голос громкий и голова большая!» — в один голос заявили отличники.

В Ташкенте приземлились на военном аэродроме Тузель. На зеленом автобусе, произведенном на Курганском автобусном заводе, доехали до гостиницы, а после размещения в гостинице и посещения магазина, уютно устроились в номерах, потягивая шампанское из настоящих стеклянных стаканов.

Перебирая струны, Славка пел о «замужней вдовушке», страстных объятиях и сладких поцелуях. Славка пел, а на душе было так спокойно! Одним словом, мы в Союзе и как будто не надо лететь снова в Афганистан!

В фойе Дома офицеров, где проходила комсомольская конференция, Славка встретил своих друзей. Молодые ребята в погонах капитанов с завистью смотрели на колодку ордена Красной Звезды, на Славкиной груди, а тот — на погоны, с капитанскими звездочками.

Пока член Военного совета КраснознаменногоТуркестанского военного округа генерал Родин повествовал, как все собравшиеся добросовестно защищают южные рубежи Отчизны, Славка успел мне рассказать о том, что в течение трех лет он добросовестно «трамбовал асфальт плаца сапогами», обучаясь в Ташкентском высшем военном командном танковом училище. После третьего курса, в отпуске, влюбился в девчонку, потеряв голову. Папа девочки заявил, что единственную дочь никогда не отдаст замуж за военного, чем разбил и так больное сердце ротного старшины, и Славка, приехав после отпуска в училище, написал рапорт об отчислении из училища. Процедура отчисления затянулась на целый год, и, как сказал Славик: «Ребята пошли обмывать лейтенантские звездочки, а я в гражданском костюмчике, в плацкартном вагончике поехал к своей любимой».

Славкина любовь оборвалась так же быстро, как и вспыхнула. «Собрал свой чемоданчик, с которым спешил к любимой, и поехал, спустя два года, в том же поезде, в плацкартном вагончике, в обратном направлении, проситься в училище. Только обратной дороги в училище уже не было. Никому бывший старшина роты Горбатенко Вячеслав Михайлович в училище был не нужен», — с грустью повествовал Славка. По рекомендации одного из офицеров приехал в Джамбул, подал рапорт в вертолетный полк о зачислении на сверхсрочную службу, где и дослужился до прапорщика.

Сборы прошли в запланированном рабочем режиме, но запомнился один эпизод, который нельзя не вспомнить без улыбки.

После доклада генерала и отчетов отличников боевой и политической подготовки о нашей героической работе по защите южных рубежей Родины нас собрал член Военного совета Туркестанского Краснознаменного военного округа генерал-полковник Родин Виктор Семенович и спросил, какую экскурсию он для нас бы мог организовать. Стоящие рядом закричали, что они хотели бы посетить музей Владимира Ильича Ленина. Член Военного совета сиял от счастья, услышав просьбу об организации экскурсии в ленинский музей.

Через два дня в этом же зале генерал орал на нас охрипшим голосом: «Мерзавцы! Иуды! Я думал, вы хотели приобщиться к ленинской истории, а вы в музее дальше первого этажа не поднялись. Променяли в буфете идеи вождя мирового пролетариата на коньяк, копченую колбасу и бутерброды с икрой! Весь буфет обчистили!»

Кстати, коньяк, копченая колбаса и бутерброды с икрой в буфете музея вождя мирового пролетариата были действительно вкусными, а главное, не дорогими!

После комсомольского актива, мы со Славкой отправили комсомольцев полка в Кундуз, куда отличников боевой подготовки доставил запланированный военный транспортный самолет, а сами решили расслабиться в ташкентских ресторанах.

«Расслабление» закончилось очень быстро, потому что деньги, полученные на командировочные расходы, испарились в течение двух дней, а из оставшихся денег мы с трудом наскребли на два билета в общем вагоне поезда, следующего на Термез.

Можно было бы пойти на Ташкентскую «пересылку», а потом до Кундуза добраться через Кабул. Но этот путь мы сразу отвергли, потому что на «пересылке» в Ташкенте надо ожидать борт на Кабул дня два, а то и три. На пропитание нужны были деньги, а побираться мы не привыкли. В Кабуле пришлось бы объяснять, почему не полетели после комсомольского актива на прямом борту, который был выделен для ее участников. А самый главный аргумент, который перебил все остальные, заключался в том, что в Кокайты каждый день летали наши вертолеты за продуктами, час — и мы дома!

О поездах, чей путь пролегал через просторы Узбекистана, хочется помянуть особенными словами. Грязь, зловоние, теснота, это не самое худшее, с чем пришлось столкнуться в поезде. По крайней мере, эти мелочи можно вытерпеть. Все три полки каждого купе общего вагона были забиты желающими добраться до мест своего проживания. Оставшиеся пустые пространства купе, проходов, тамбуров были заставлены мешками. Сортир был загажен до такой степени, что двери в эти помещения открыть было невозможно.

Разве могут такие маленькие трудности смутить двух боевых братьев? Конечно, нет!

Славка потащил меня в сторону купированных вагонов. Здесь было спокойно. Пассажирами купированных вагонов были офицеры, спешившие к местам службы, и, за редким исключением, гражданские люди. Гражданские лица старались смирно сидеть на своих местах, согласно купленным билетам, и не ходить по вагону. Офицеры, заняв свои места в вагонах, неспешно раскладывали на столиках водку, нехитрую закуску, бутылки с морсом и пивом. Все предвкушали заняться своими делами после трапезы. Основную массу военных в вагонах представляли «афганцы», то есть военнослужащие, возвращавшиеся в свои части, где их ждали далеко не загородные прогулки. Из таких купе, а их было большинство, слышался смех и громкие голоса, кое-где пели песни, и слышался звон гитар.

Славка подошел к одному из таких купе. В купе сидело человек двенадцать, все изрядно подшофе, и какой-то «старлей» тоненьким голоском воспевал песни о прошедшей любви.

Славка по-деловому пробился к поющему молодому офицеру, попросил гитару и, настроив струны, спросил: «О чем петь будем, мужики!» Посыпались заказы, а Славик, окинув всех взглядом, сказал: «Сначала нашу, об авиации!» Прикрыл глаза, Славка запел:

Славкин голос завораживал. Действительно хотелось куда-то за облака или в десант…

Посыпались заказы на песни. Славка пел о танкистах, артиллеристах, разведчиках. Потом, отложив гитару в сторону и указывая на меня, сказал: «Мы с командиром утомились, и кушать хочется!» Меня схватило несколько пар рук, усадили за стол, налили стакан водки, обложили стол закусками и заставили глотать холодные куски мяса, лепешки, зелень и другие деликатесы, приговаривая: «Давай, мужики! Что же вы молчали, что голодные?»

Огромного роста десантник, которых немало собралось в коридоре вагона, спросил у Славки: «А про десант, браток, знаешь?»

Славка исполнил песню, которую я никогда не слышал в его исполнении, после которой у меня встал в горле ком:

Здоровенный десантник схватил Славку в охапку и начал тискать от нахлынувших эмоций, как куклу, а потом, проорал: «Давай в кабак! Вагон-ресторан пустой!»

Вагон-ресторан действительно оказался пустым, там не было ни одного посетителя. После ввалившейся толпы офицеров вагон наполнился гулом и гомоном, в вагоне не осталось свободных мест, даже все стулья вытащили из хозяйственных помещений. Наверное, впервые за всю свою историю, вагон-ресторан поезда Ташкент — Термез выполнил и в несколько раз перевыполнил план по продаже той гнилой продукции, которой он пичкал своих редких посетителей.

На перроне вокзала Термез расставались со слезами на глазах. Обнимались, жали друг другу руки, желали друг другу здоровья и вернуться после Афгана домой живыми.

Нас со Славкой посадили в такси, заплатили за доставку до поселка Кокайты целых двадцать два рубля и долго размахивали руками, пока мы не скрылись из вида.

В Кокайты прибыли под вечер. В военной гостинице мы были частыми гостями, поэтому нам выделили номер, и мы завалились спать. Утром Славку и меня мучил голод. Талонов на питание в летной столовой по нормам летного пайка в карманах не осталось. Славка с горечью посмотрел на меня и спросил: «У нас есть сорок копеек?»

Мелочи набрали около рубля. Прихватив гитару, которую нам подарили в поезде, Славка потащил меня в кафе. Полк, который дислоцировался в военном городке, в кафе которого мы пришли, был отправлен в Афганистан. В кафе стоял накрытый стол, собранный из нескольких столов. Видно, готовилось какое-то торжество. Вокруг большого стола суетились женщины.

Славка заказал нам по стакану самого дешевого вина, а когда женщины дружно уселись за стол и немного выпили, стал перебирать струны и напевать знакомую мелодию:

В кафе наступила тишина, а когда Славка исполнил еще пару песен и сделал вид, что мы собираемся уходить, От стола, за которым сидели женщины, отделилась делегация из трех дам и направилась к нашему столику. Через минуту мы сидели за столом, куда нас пригласили женщины, и с удовольствием поглощали предложенную еду. Не могу вспомнить, когда окончилось застолье. Очнулся утром в чистой постели. Миловидная хозяйка пригласила на завтрак, напоила кофе.

Сначала хотел извиниться за вчерашнее, а потом рассудил, если бы вел себе неприлично, то завтраком не кормила бы. Позавтракав и поблагодарив хозяйку за кофе, отправился в гостиницу. По дороге твердо решил научиться играть на гитаре! В трудную годину гитара спасет от голодания!

Попадали со Славкой в истории, которые без смеха не вспомнишь. Самыми мерзкими животными в Афганистане были грызуны, мыши и крысы. С ними всегда мы вели войну, но безуспешно, одержать победу над этой нечистью было невозможно. Эти злыдни воровали наше сало и пищу, которая хранилась на подоконнике из-за отсутствия холодильника. Эти злыдни изгрызли проводку в вертолете, на котором мы возвращались из Мазари-Шериф в Кундуз. Командир экипажа сумел посадить вертолет на одну из площадок в горах. О совершении вынужденной посадки сообщили на командный пункт. Через полтора часа прилетел вертолет и специалисты. Причину нашли быстро, мыши съели проводку, и возникло замыкание. Могло бы закончиться плачевно, но есть Бог, который отвел беду. Мышей и крыс записал в свой черный список.

За пределами жилого городка был овраг, в котором находилась свалка, куда выбрасывали мусор и отходы из столовой. Для грызунов это был настоящий рай. Они тысячами рылись в мусоре, дрались друг с другом и никого не боялись, просто не обращали внимание на людей. Если кто-то кидал в них камнем, они на минуту исчезали, а потом снова вылазили из своих нор.

Решили со Славкой потревожить покой этой мерзкой своры. В обеденный перерыв подогнали к свалке машину с бензином, слили бензин в овраг, на кучи мусора и пищевых отходов, отошли на безопасное расстояние и выстрелили в эту кучу из ракетницы. Пламя моментально охватило весь овраг. Крысы, издавая истошный крик, бросились из оврага бежать в разные стороны. Они горели, кричали и бежали. Метрах в двухстах от оврага располагались склады с авиационными боеприпасами. Когда я понял, что туда могут попасть горящие крысы, меня охватил страх.

Автоматы были с собой. По горящим крысам открыли огонь на поражение, пытавшихся прорваться к складу крыс, давили сапогами. На помощь прибежали офицеры и прапорщики с вертолетной стоянки. Победа осталась за нами, потрудились мы славно, но и страху натерпелись.

На ковер для разбирательства командир пригласил на следующий день.

Командир ругался, я стоял, сделав тупое и убогое лицо, чтобы не выглядеть очень умным. Славка улыбался улыбкой дебила, но выйдя из кабинета командира, сказал, что командир за полчаса беседы сказал всего четырнадцать слов, остальное — ненормативная лексика. Тоже мне, математик, он насчитал четырнадцать слов на русском языке!

Командир объявил нам по выговору, за нарушение мер пожарной безопасности. Настроение было гадкое, но выговор не триппер, с собой его не носить, да и из зарплаты за него не удерживают.

Пошли мы со Славкой в подвал, улеглись на кровати, Славка взял гитару и, перебирая струны, пел песни, а, слушая песни в Славкином исполнении, я благодарил судьбу за то, что в очередной раз отвела беду. Склады могли бы взорваться!

Бывали и конфликты и на почве службы, и на почве личных отношений. Самый неприятный инцидент произошел с представителем особого отдела КГБ СССР.

Как-то в зимний день, вернувшись в фотолабораторию после очередного вылета, решил проявить фотопленку и сделать фотографии. То ли день был неудачным, я промок под дождем, то ли неправильно развел проявитель, нарушив пропорции реактивов, то ли настроение было гадкое, но фотопленку я «запорол». Это еще подлило горечи, и я лег на кровать, уткнувшись носом в подушку.

Именно в это время ко мне в комнату ввалился Юрий Иванович, старший оперативный уполномоченный особого отдела КГБ СССР. Раньше, во время Великой Отечественной войны, работников этой организации называли «смершевцами», от слияния слов смерть шпионам. Глядя на нашего «контрика», в голову даже мысль не приходила, что Юрий Иванович способен ловить шпионов, тем более, может обезвредить их в рукопашном бою. Зато он обладал другим достоинством, безошибочно, на интуитивном уровне, угадывал, кто, когда и в какой компании готовился выпить спирт. Про него говорили, что спирт он чувствовал через стены и даже под землей.

Сев на табурет, стоящий у моей кровати, Юрий Иванович потребовал налить ему флягу спирта. Налить можно было бы, но я был уверен, что одной флягой спирта дело бы не окончилось. Долго не рассуждая, очень корректно, посоветовал ему, не задерживаясь, сходить по женской линии в сторону, где добрый дядя Макар пасет своих телят. И тут Юрия Ивановича понесло. Он схватил меня за грудки, поднял с кровати и, обдавая запахом выпитого спирта, разбрызгивая слюни, сказал, что вытряхнет из меня, щенка, позвоночник, прямо в трусы. Пришлось повторить все то, что говорил ранее, только руками. Глядя на то, как Юрий Иванович корчится, лежа на полу, очень пожалел о содеянном. Этот молчать не будет и раздует такое пламя, что мало не покажется. Поднявшись и выкрикивая угрозы, Юрий Иванович вывалился из комнаты, куда через секунду зашел Славка.

Сразу оценив обстановку, Славик рекомендовал пойти к начальнику политотдела и сказать, что пьяный особист устроил допрос с «пристрастием», требуя спирт.

Через пять минут я сидел перед Владимиром Александровичем и докладывал о случившемся. Тот молча выслушал, подошел к телефону, попросил соединить его со штабом армии и доложил об инциденте. Не знаю, с кем разговаривал начальник политотдела, но в конце разговора он убедительно просил принять меры и оградить личный состав полка от преследования пьяного работника особого отдела, тем более что это не первый случай.

На следующий день из Кабула прилетел вежливый майор, долго разговаривал с начальником политотдела, потом удалился в кабинет Юрия Ивановича, а после обеда майор улетел. Меня никто ни о чем не спрашивал, а Юрий Иванович ходил чернее тучи.

Слух о драке с особистом моментально разлетелся по полку. Мне было приятно осознавать, что многие меня поддерживали, бросая ободряющие и сочувствующие взгляды, но поддержать словом никто не решился, кроме своих «политотдельцев». Я понял, что мускулистые руки органов еще крепко держат карающий меч партии. Лучше этих работников подвалов НКВД обходить стороной. Недаром говорят: «Обходи лошадь спереди, а особиста сзади!» Этот урок я надолго запомню!

Для меня этот случай даром не прошел. Утром пришел командир полка, прошелся по комнатам подвала аэропорта, и тоном, не терпящим возражений, приказал к обеду переехать в офицерский модуль на территорию гарнизона.

Это касалось не только меня, но и финансистов, службы объективного контроля, службы парашютно-десантной подготовки и ряда других, кто еще обитал в помещениях подвала. В подвале, при фотолаборатории остался один Славка, который приглашал заходить к нему на огонек.

В офицерском модуле меня определили в комнату младших офицеров управления, где проживали, в основном, офицеры боевого управления, или «авианаводчики», как их называют на военном жаргоне. Место начальнику парашютно-десантной службы определили рядом со мной.

Так окончилась эпопея с особистом, и как поется в песне: «Вот пуля пролетела и ого!», а могла бы не пролететь мимо.

Инцидент с особистом я переживал, но потом выяснилось, что не только я подвергся преследованию представителя касты «неприкасаемых».

В Файзабаде мне встретился офицер боевого управления, капитан Снегур, который рассказал, что во время одной из операций БТР, где находился Жора Снегур, выполняя обязанности «авианаводчика», был подбит. В горящем комбинезоне Жора успел покинуть БТР, который через минуту рухнул в пропасть. Затушив огонь, Жора обнаружил, что автомат остался с БТР, который догорал на дне ущелья. Когда на тебе горит шкура, не до автомата! Все бы ничего, но об этом случае узнал старший оперуполномоченный особого отдела КГБ СССР Юрий Иванович и обвинил Жору в халатном отношении к хранению и сбережению оружия, что привело к его утрате. Смеялись все, кроме Жоры. Тот старался не пересекаться с особистом, а чтобы совсем избежать опасных встреч, напросился в Файзабад. Боевой орден за проявленное мужество Жора старался не надевать, чтобы не раздражать особиста.

На должность старшего оперативного уполномоченного особого отдела КГБ СССР приехал Петрович, который, в отличие от Юрия Ивановича, никогда не суетился, не делал подлости, пьяным его никто не видел, не снимал с лица улыбку. Ходит, как бы никому не мешая, но знает обо всех все. Откуда он все знает и кто из своих «стучит», осталось тайной за семью замками. До нас дошли слухи, что до Афганистана он работал в Эфиопии, где тоже велись боевые действия. Видно, там «натаскали» честно зарабатывать свой хлеб. Было видно, что этот пойдет на захват шпионов, как это делали «волкодавы СМЕРШ» во время Великой Отечественной войны. Уверен также в том, что такт офицера и деликатность, присущие Петровичу, не позволят ему «копаться» в чужих вещах.

Положа руку на сердце надо сказать, что присутствие «товарищей» из уполномоченных органов всегда нагнетало в коллективе напряжение. Исключением был только один представитель особого отдела КГБ, Владимир Васильевич Махотин. До Афганистана Владимир Васильевич работал на Кубе, знал английский и испанский языки, всегда был спокойным и уравновешенным, не употреблял спиртного, хорошо играл в шахматы.

Он писал своей жене письма почти ежедневно, и я стал невольным свидетелем, что эти письма он писал в стихах. Люди, умеющие так любить, не могут быть подлыми и коварными, это мое мнение, которое считаю правильным.

Афганская война принесла много горьких минут, но были моменты, которые без улыбки вспоминать невозможно. В каждом коллективе свои умники, которые имеют свой взгляд на происходящие события, рассуждают с философским спокойствием. К таким прислушиваются, но они быстро надоедают. В каждом коллективе есть свой козел отпущения, на которого падают все шишки. Он бывает виновным даже тогда, когда ничего не совершает. Такие молча несут свой крест, соглашаясь со всеми грехами, в которых их обвиняют. В каждом коллективе есть свой юморист, который любому событию, даже самому грустному, может дать такую оценку, которая вызывает смех. С такими, легко жить и делить трудности.

В авиационных частях насмешкам чаще всего подвергаются политработники. Зачастую над ними насмехаются из-за их незнания материальной части. В военном училище приходилось изучать технические и общевойсковые дисциплины, но правда жизни часто сталкивала с такими ситуациями, из которых трудно было найти выход. Чаще эти ситуации создают сами политработники, не владеющие знаниями в том или другом вопросе. За такими чудаками закрепляли прозвища, которые иногда кочевали за ним из гарнизона в гарнизон.

Меня «слава неуча» обошла стороной. Знания, полученные в военном училище, по техническим и общевойсковым дисциплинам, помогали на протяжении всей службы. В тыловых частях выручали знания специальной аэродромной техники, аэродромов и аэродромных сооружений. При переводе в авиационный полк проходило переучивание полка на новую технику. Летный и технический состав переучивался с МиГ-17 на МиГ-21ПФМ. Однажды попал в класс, где инженер полка проводил занятие по конструкции двигателя. В училище именно этот тип самолета проходили на занятиях на кафедре авиационной техники. Инженер проводил занятия интересно, грамотно излагал материал. В конце занятия поинтересовался, есть ли вопросы по изложенному материалу. Вопрос имелся. И тут инженер сказал, что предлагает ответить на вопрос, присутствующего на занятиях офицера политотдела, указав на меня указкой. В зале раздался смех. Взвесив свои козыри, решил, что пасовать при трех тузах грех, в отличие от присутствующих в классе, конструкцию двигателя изучал в военном училище, при сдаче экзамена получил отличную оценку.

Вышел к схеме двигателя, взял указку и рассказал о двигателе Р11Ф300 даже то, что упустил на занятиях инженер. После этого разговоры на технические темы, тем более связанные с конструкцией самолета и двигателя, со мной вести не решались, сам мог подловить на плохом знании техники.

Доставалось больше корреспондентам, особенно выпускникам Львовского военно-политического училища.

В Шинданде командиром эскадрильи был майор Шульгин Владимир Иванович. Любил мужик поговорить, мог заговорить любого. Особенно любил поговорить с журналистами. Сначала определит его знания в летных и технических вопросах, а когда найдет слабину или пробел, тогда и начнет свои рассказы. Расстанутся друзьями, а потом читаем в «Окопном Брехунце», как самолет, «врубив форсаж», весь объятый пламенем, «уходил за облака». «Братья корреспонденты», знавшие Володю, старались его избегать или вообще не появлялись в полку.

В Файзабаде всех военных корреспондентов направляли к Паше Кулакову. У того было настолько открытое и простодушное лицо, что никогда не поверишь, что человек обладает таким юмором. Слава хорошего болтуна, сейчас это называется оригинальным жанром, закрепилась за Пашей с Союза, когда военный корреспондент со слов Паши записал эпизод, из которого следовало, что вертолет, все медленнее и медленнее вращая винтами, заходил на посадку, на ограниченную площадку в горах.

После этой статьи в газете, когда речь заходила о выполнении посадки на горную площадку, пилоты предлагали медленней вращать винтами, что всегда вызывало улыбку.

Объектом для насмешек в Файзабаде Паша избрал спокойного парня, секретаря комсомольской организации Игоря Орлова. Надо признаться, что Игорь имел недостаточно высокую летную квалификацию, поэтому, когда Игорь вылетал на нанесение бомбовых ударов, Паша голосом Левитана торжественно объявлял: «Внимание! Всем спуститься в бомбоубежище! В воздухе Орлов!» Игорь не обращал внимания на Пашкины шутки.

Игорь был избран делегатом съезда комсомола. Отбор проходил по странным критериям. Делегат должен быть обязательно членом партии, хорошим летчиком, и симпатичным. По первому и третьему критерию Игорь подходил безукоризненно, а вот второй критерий подводил.

Когда мне пришлось Игоря представлять как делегата на съезд комсомола от комсомольской организации полка, Игорь вышел на сцену в новенькой форме, за день до собрания комсомольского актива армии полученной на вещевом складе, новеньких хромовых сапогах и портупее, издававшей скрип при каждом его движении. Прямо как наглядное пособие по ношению формы одежды! Маршал Советского Союза Соколов, присутствующий на собрании комсомольского актива, увидев безукоризненно одетого молодого офицера, поинтересовался, за какие заслуги Игоря избрали делегатом съезда комсомола. За Игоря ответил член Военного совета армии Меркушев, сказав, что за плечами этого делегата шестьсот боевых вылетов, и он представлен к награждению орденом Красного Знамени.

Количество вылетов было завышено на четыреста, а о награждении орденом Красного Знамени речь вообще не шла. Но указание генерала, «чтоб було», пришлось выполнять.

Когда я передал слова генерала командиру полка, вернувшись в полк после собрания комсомольского актива армии, Варюхин Евгений Александрович покачал головой и сказал, что придется делать из Орлова настоящего летчика.

Паша Кулаков с иронией заметил, если Орлова представят к ордену Красного Знамени, то его, Кулакова, должны представить к званию дважды Героя Советского Союза.

До убытия в Москву на съезд комсомола Игорь действительно имел шестьсот боевых вылетов и был представлен к награждению орденом Красной Звезды. В кабине вертолета он проводил весь день.

После съезда Игорь вернулся капитаном, а вторым орденом Красной Звезды его наградили спустя полгода.

До убытия в Москву, на съезд комсомола, Игоря буквально замучили корреспонденты, описывая отдельные эпизоды его жизни. А что можно сказать о парне, которому едва исполнилось двадцать три года, который, кроме военного училища и службы в Забайкалье и Афганистане, ничего не видел. Но журналистское задание надо было отрабатывать, а друзья Игоря с нетерпением ждали очередную статью в газете и журнале, которую читали в курилке, обсуждая каждое слово, сопровождая обсуждение здоровым смехом.

Прошли годы, и судьба раскидала нас по уголкам нашей Родины. Кто-то продолжает жить, кто-то сложил голову за свои убеждения. Никого не хочу осуждать! Одно твердо знаю, крепче мужской дружбы, закаленной в бою, ничего не бывает!