Академик разгильдяй

Глава 18

― Что за подробность? ― нахмурился я.

Больше всего я опасался того, что меня снова попрут отсюда по каким-то надуманным причинам. А ведь только я подумал о том, что всё налаживалось. Только я размечтался о какой-то маломальской стабильности.

― Ну как что за подробность? Вон, Кристина Анатольевна нам рассказала про ваше блистательное выступление по технологиям социологических измерений. Поздравляю вас, Дмитрий Владимирович. Вы и правда выучили весь учебник Поваренко?

Я выдохнул и даже опёрся на стену, чтобы слегка прийти в себя. Я уж опасался, что сейчас будет какой-то разнос. Но нет. Кристина просто рассказала, какой я классный и умный.

Спасибо ей огромное за это. Надо будет как-нибудь попросить коллег, чтобы не говорили со мной загадками, а выкладывали всё сразу как есть.

Больше всего я ненавидел эти дурацкие прелюдии, когда ты находился в подвешенном состоянии и не знал, чего думать и чего ждать от последующих фраз или действий.

― Ах это, ― махнул рукой я, ― легкотня. Да, я действительно выучил весь учебник.

― Да ну бросьте, Дмитрий, ― изумился Бакунин, ― выучить весь учебник? Сколько времени у вас на это ушло?

― Его словно подменили, ― вмешалась Кристина, ― Он в жизни не выучил и параграфа, а тут целый учебник за неделю. Поршнев, признавайся, ты стал жертвой научных экспериментов, и тебе пересадили мозг?

Она даже не представляла насколько близко была к правде.

— Да ну быть того не может! — воскликнул Пономарёв. — Присаживайтесь уже к нам, что ж вы в дверях встали, Дмитрий?

Я сел. В помещении пахло клубникой, всё из-за варенья, что стояло открытым посреди стола. Бакунин аппетитно подмешивал одну ложечку за другой в чай, чтобы придать ему сладости.

У меня аж слюнки потекли. Так сильно хотелось чего-то сладкого. Но я не решался взять что-то со стола. Всё-таки Кристина говорила, что они скидываются на сладости к чаю. Не хотелось объедать людей, которые голосовали собственным рублём за яства.

— Налетайте, голубчик, — улыбнулся Бакунин, — Право, вы как не родной.

Я улыбнулся в ответ и попытался отказаться из вежливости. Чтобы не прослыть нахлебником. Ибо ощущение, что меня подкармливают, словно голубя, было крайне неприятным.

— Да ну что вы? Ешьте, давайте! Мы празднуем. Большое дело сделали всё-таки, — продолжал Бакунин, за что я ему был крайне признателен.

Но ограничивать себя всё-таки приходилось нещадно. Будь моя воля, я бы смёл со стола всё, что тут стояло и даже не моргнул бы. Варенье, печенье, четыре чашки чая, хлеб и сахар. Всё полетело бы в топку.

В этот момент я понял на что я потрачу всю свою первую зарплату. На еду и сладости. Отъемся до отвала так, чтобы аж пошевелиться было бы сложно.

— Благодарю, — улыбнулся я и взял ложечку варенья, — чай с клубничным вареньем — нечто, всегда любил. Особенно в аспирантуре.

Произнёс я, вспоминая с приятной ностальгией свою прошлую жизнь.

— Аспирантуре? — приподнял брови Пономарёв. — Какая аспирантура? Вы же ещё не закончили основное обучение.

Я тут же осёкся.

— Ну я хаживал туда, — нервно хихикая, произнёс я, — Физически там был, а не учился, конечно же.

Все рассмеялись.

— А то мы уж подумали, что вас и впрямь подменили, — воскликнул Бакунин, — Студент, который поступил в аспирантуру ещё до окончания основного обучения. Да такое можно смело по телевидению показывать. Исключительная история получилась бы.

— Несомненно, — улыбался Пономарёв, — но вот что мне скажите, Дмитрий Владимирович, — он макнул рафинад в чай, подождал, пока тот подмокнет, а затем причмокивая обсосал его, — Кристина тут обмолвилась словечком, что вы недурно разбираетесь в трудовых отношениях и их регулировании.

Началось.

— Вы когда успели так поднатореть? И действительно ли разбираетесь, Дмитрий?

— Когда успел — это вопрос философский, Арсений Витальевич, а вот разбираюсь ли я? Ну что-то понимаю, да.

— А вы поскромнели с нашей последней встречи, — улыбнулся он.

Я «поскромнел» по целому ряду причин. Во-первых, не было нужды сейчас производить на кого-либо впечатление. Я уже находился там, где мне нужно и делал то, что мне было необходимо для продвижения. Пусть на данном этапе это и было бесконечно мало, практически ничтожно по сравнению с тем, что я планировал делать в будущем, но я и начинал с позиций очень низких. Я бы даже сказал — позиций отрицательных. Позиций сильно ниже ватерлинии.

Во-вторых, в научном сообществе в целом не приветствовалась наглость. Точнее, не приветствовалась наглость в открытом виде. Всё самое наглое, что мог сделать учёный, он должен был воплотить в своих исследованиях. Он должен нагло опровергать теории, гипотезы, нагло подвергать сомнению сложившиеся аксиомы и подкреплять всё это складной аргументацией. Да так, чтобы кома носу не подточил.

А в личном общении нужно было всегда оставаться вежливым, учтивым и нарочито скромным. Во внешнем виде — это тоже должно было проявляться.

Неброская, но официальная одежда. Коричневый, синий, в крайнем случае — серый пиджак. Сорочка белая, иногда серая, очень редко цветастая. Брюки, разумеется, в цвет пиджака.

Никаких широких лацканов, никаких броских, широких воротов сорочки. Всё должно быть настолько умеренно, насколько это возможно, чтобы оно не доходило до откровенного китча.

Если коллеги обсуждали ваш внешний вид, а не ваши научные достижения, значит вы двигались куда-то не туда. Впрочем, я знал многих учёных, которые ставили внешний вид во главу угла, даже не задумываясь о науке.

Видимо, они считали, что написать докторскую, а потом постоянно кататься по лекциям, мастер-классам и семинарам — это и есть та самая жизнь успешного учёного.

И, глядя на своих новых коллег я мог с лёгкостью сказать, кто из них действительно занимался наукой, а кто хотел лишь научного флёра вокруг его личности и не более того.

Кристина хоть и местами несуразная, неумеющая подбирать себе наряды, но всё же выбирающее что-то закрытое, неброское. При её-то двух серьёзных достоинствах.

Я никогда её не видел в чём-то обтягивающем. Если она надевала юбку, то обязательно сильно ниже колен. На ногах всегда тёмные плотные колготки. Никаких каблуков выше пяти или семи сантиметров.

Сверху обычно мешковатый свитер, который на ней откровенно висел. Но даже он не способен был скрыть природные достоинства этой девушки.

Поэтому она ещё иногда надевала сверху вязаный кардиган, производства особого предприятия под названием «Бабушкина внучка».

Клетчатый, блёклый, но я уверен, что жарче него на этом свете одежды не было.

Поэтому можно было сказать совершенно однозначно, Кристина — дама про науку. Пусть она ещё студентка, многого в этом научном мире не понимала, но однозначно стремилась к знаниям, к карьере в этом направлении.

В противовес ей Пономарёв. Высокий, полный мужчина, лицо которого в момент нашей первой встречи было покрыто щетиной, сейчас был идеально выбрит.

Даже небольшие усы были подчёркнуто ровные, словно он полчаса провёл перед зеркалом утром, чтобы задать идеальный контур.

Сорочка голубого цвета сразу бросалась в глаза. Такие редко носили люди, увлечённые наукой. Чаще те, кто был в науке, так называемым «менеджером». Человек, у которого много связей, много энергии, но тратить её он предпочитал на общение, а не на научные достижения.

И Пономарёв был идеальным олицетворением такого «менеджера». Очередным подтверждением был тёмно-бордовый костюм, который издалека мог показаться коричневым. Но в солнечную погоду, когда прямые лучи падали на него, раскрывался во всей своей красе.

На костюме появлялись ярко-красные отблески.

Да, это был полный китч и носить такое — настоящий подвиг для человека из науки. Однако, он был начальником со связями и мог себе позволить. Тем более, ему, видимо, было очень важно обращать на себя особое внимание.

— Так, коллеги, — обратился к нам Пономарёв, — прошу прощения, необходимо отлучиться ненадолго. Чтобы к моему приходу стол был пустой. И я имею ввиду не уборку. Ешьте, ешьте!

Сразу после того, как он покинул помещение, Бакунин сильно оживился.

— Нет, ну вы видели этот костюм? — изумился он. — И где он только достал этот красный пиджак? У меня в глазах до сих пор рябит.

— Не такой уж и яркий, Игорь Львович, — встала Кристина на защиту Пономарёва, — Просто Арсений Витальевич любит производить впечатление.

— Нет ну… Ну… — Бакунин не находил, что сказать на это и махнул рукой. — Ай, впрочем, его дело. Я уже ему сколько лет говорил, чтобы мы монографию совместную завершили? Нет, костюмы он покупает, а к монографии не притрагивается.

Всё происходящее было идеальным олицетворением моей довольно стройной теории научной иерархии.

К слову, сам Бакунин был как раз гораздо больше про науку, чем все здесь вместе взятые. Белая сорочка, серый пиджак, короткий рукав пиджака. Потому что учёные имели плохой глазомер и в целом плохо ориентировались в одежде. Это было абсолютно нормально. Поэтому он выбрал себе пиджак немного не по размеру. Но зато по цвету — идеальное попадания.

Я готов был поставить всю свою зарплату на то, что в его гардеробе было всего три пиджака: серый, синий и тёмно-коричневый.

— У Арсения Витальевича много забот, Игорь Львович, мы именно благодаря нему получили госфинансирование на исследование.

— Да я понимаю.

Кристина повернулась ко мне. Видимо, уровень её симпатии ко мне всё ещё был запредельно высоким, поэтому она слегка залилась румянцем.

Особенно потешно было наблюдать, как она пыталась скрыть этот нюанс. Но у неё, конечно же, ничего не получалось.

— Дим, а ты что думаешь? Костюм яркий у Арсения Витальевича?

— Однозначно, — ответил я, яростно пережёвывая печенье, — Коллеги, как вы думаете, когда он говорил, что нужно опустошить стол, это был приказ или рекомендация?

Атмосферу удалось разрядить, все рассмеялись. Я шутил лишь отчасти. Сейчас я не планировал это всё съедать. Но если история повторится во второй раз в ближайшем будущем, уж за мной не заржавеет.

— Кушайте, кушайте, Дмитрий, — улыбнулся Бакунин, — вы вон какой мускулистый и широкоплечий, вам столько углеводов нужно, чтобы ваш организм полноценно функционировал. Ещё и ударились в науку. Даже не представляю, сколько энергии вы тратите ежедневно.

— Дим, а ты нам поможешь с исследованием, как закончишь с текущей работой и с зачётами? — внезапно спросила Кристина.

Я аж поперхнулся чаем и забрызгал печенюшки.

— Ой, простите, — я тут же нашёл одинокую салфетку и начал вытирать, — Ну куда мне? Я же только устроился.

— Но расскажи Игорю Львовичу то, что рассказал мне, Дима! — воскликнула она. — Игорь Львович, он уловил самую суть, когда я его познакомила с исследованием.

— Да ну? — приподнял брови тот. — Прям уловил?

— Да, да! — Кристина стала подозрительно активной. — Представляете, мы ломали головы, с какой стороны бы подойти к этой «Обрите», как бы с ними начать взаимодействовать, а Дима сразу выдал несколько решений.

Насколько я помнил, я не выдавал никаких решений. Я просто стоял с умным лицом и уверенно говорил, что мне всё ясно. Однако, Кристина не просто так активничала. Может быть, она хотела, чтобы я больше времени проводил в Научно-исследовательской части, а документы разносил меньше?

— Дмитрий Владимирович, — приподнял брови Бакунин, отхлёбывая кипяточный чай, — ну вы не томите, рассказывайте. Мы же, если этот госзаказ хорошо отработаем, будем расширяться. А вы сможете поступить в аспирантуру без экзаменов, — он сделал паузу, — Ну или с минимальными экзаменами. Словечко-то за вас замолвим, уж будьте уверены. Главное — отработать исследование по высшему разряду.

Я снова чуть не поперхнулся. Аспирантура без экзаменов? Да это просто мечта! Меньше всего я хотел заниматься здесь тем, чтобы по-новой сдавать этот бесконечный поток экзаменов и зачётов.

Хоть я в целом любил учёбу и получал удовольствие от повторения изученного, но некоторые вещи я бы хотел пропустить, чтобы уже наконец заняться действительно важными вещами. А именно писать научные статьи, писать кандидатскую, готовиться к её защите, строить карьеру молодого учёного.

— Вы серьёзно сейчас, Игорь Львович?

— Ну конечно, — он прокашлялся, — но вы главное решите вопросы с вашими хвостами. А там уже ближе к аспирантуре мы за своих всегда горой, уж поверьте.

— Это правда, — Кристина кивала головой и заговорила шёпотом, — в прошлом году мы вот отправили в аспирантуру старшего лаборанта, который до меня работал.

Бакунин тоже заговорил тише.

— Только, Дмитрий, вы не распространяйтесь никому об этом, это всё только для своих.

Я улыбнулся.

— Само собой.

— А теперь поведайте же нам, как вы видите решение проблемы с предприятием «Орбита»?

И я выложил всё, как на духу. Все свои мысли по поводу организационной структуры, все свои знания касательно работы отделов, а также их взаимодействия между собой.

Кристина и Бакунин сидели молча и чуть ли не заглядывали мне в рот.

Я уже даже начал забегать сильно вперёд, формируя методологию, а также говоря об исследовательских инструментах, которые бы использовал, если бы работал непосредственно на месте.

— Подождите, подождите, Дмитрий, — поднял руку вверх Бакунин, — Вы сейчас это всё вот прям из головы взяли? Вы даже не готовились к этому рассказу?

— Конечно, а откуда ещё?

— Просто потрясающе.

Кристина сидела, держа руку у рта, и смотрела на меня завороженно. Как будто я произнёс какое-то диковинное заклинание, которое наложило на неё чары.

— Дмитрий, позвольте несколько вопросов, — продолжил Игорь Львович, — Как вы видите роль исследователя-консультанта в этой стезе? Я имею ввиду тот факт, что он с ваших слов буквально обязан протащить своё видение через конфликт. Каким должен быть этот человек? Какими качествами обладать?

— Отличный вопрос. Во-первых, этот человек должен любить это дело и искренне желать достижения успеха, как в исследовательском процессе, так и в процессе апробации. Во-вторых, он должен быть достаточно напористым, чтобы отстаивать установленный порядок проведения и внедрения. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Никаких исключений. В-третьих, чтобы поддерживать этот уровень напора, он должен сам соответствовать уровню тех компетенций, которых будет требовать от окружающих. В-четвёртых, он должен быть достаточно терпелив и мыслить наперёд. Сами понимаете, дело тонкое, сложное, требующее полной отдачи и устойчивости.

— Очень интересно, — Бакунин потирал подбородок пальцами, — А что, если от нас не требуется именно успешного внедрения? Только исследование и внедрение на любом уровне? Лишь бы было чем отчитаться.

— Тогда многоуважаемый Арсений Витальевич будет бегать и дальше по всем инстанциям, чтобы нам что-то перепало. А в случае успеха, мы уже будем сами выбирать, какие исследования брать. К нам будут сами приходить?

— Вы так в этом уверены? Всё-таки распределение проходит на высшем уровне. Мы не можем выбирать или влиять на это. Только лишь высказывать свои пожелания.

— Всё верно, однако, успех — это дело такое, о нём узнают на всех уровнях. И распределение чудесным образом начнёт меняться в нашу пользу, — я сделал паузу, понимая, что я выдал такое количество информации, которое студенту попросту не может быть известно, — В конце концов кто я такой, чтобы утверждать наверняка? Я обычный студент, который начитался книжек.

Кристина подалась вперёд, подперев голову ладонью, глядя на меня не мигая. Похоже, ей в мужчинах больше всего нравился мозг. И уже потом всё остальное.

— Нет, нет, — успокоил меня Бакунин, — ну что вы? Мы же рассуждаем, размышляем, здесь нет никаких ограничений по высказыванию собственного мнения. И я должен признать, вы нам рассказали сейчас очень много интересного. Я обязательно передам это всё Арсению Витальевичу.

Не успел он это сказать, как в помещении снова появился Пономарёв.

— Та-ак, дамы и господа! — он хлопнул в ладоши. — А чего это стол до сих пор ломится от еды? Всё придётся делать за вас!

Он уселся, начал поглощать печенье и варенье, а я отправился по рабочим делам, параллельно раздумывая, действительно ли Бакунин мог договориться касательно моего поступления в аспирантуру? Или просто к слову сказал?

* * * * *

Свинтил с работы я чуть пораньше, чтобы у меня было больше времени для подготовки для пересдачи остальных экзаменов и зачётов.

Кристина смотрела на меня так, словно, я её предал. Вероятно, она хотела остаться там вдвоём, пообщаться. Но мне это всё было неинтересно. Я улетел в общагу.

В голове была лишь одна мысль: «нужно попробовать поучить высшую математику». Хотя бы чуть-чуть. Потому что это была самая слабая часть в моём текущем арсенале знаний. Я буквально не помнил практически ничего, кроме пары уравнений, синусов, косинусов, логарифмов и прочей дребедени.

Лишь одна мысль о том, что мне придётся это всё учить, вгоняла меня в уныние.

Было бы очень здорово, чтобы Бакунин замолвил словечко перед преподом по высшей математике и по праву. Вот тогда было бы славно. Я бы выдохнул с облегчением и даже не переживал из-за экзаменов в аспирантуру, до которых, строго говоря, надо было ещё дожить.

Однако, жизнь есть жизнь, и нужно было решать проблемы по мере их поступления. По пути по морозному январскому скверу с пушистыми ёлочками и соснами, я продумывал самые важные моменты во время подготовки к высшей математике.

Во-первых, меня совершенно не интересовала оценка. Удовл, значит удовл. Главное, чтобы я закрыл эту головную боль для себя раз и навсегда.

Во-вторых, мне нужно было понять, кто бы мог помочь с этим делом. Да, скорее всего, я и сам справлюсь. Но тылы всё равно были нужны. Что самое отвратительное на примере никого не оказалось. Точнее, я просто не знал, кто разбирался в математике, а кто нет

Поэтому мне ещё предстояло выяснить, были ли в моём окружении какие-то люди, способные мне объяснить все заумности этого, на мой взгляд, совершенно бесполезного предмета для гуманитариев.

В-третьих, мне ещё нужно было найти преподавателя и договориться с ним. А договариваться с математиками — это полнейший ад. Особенно, с математиками, которые преподавали в гуманитарных вузах.

Эти отличались совершенно несносным характером. Неудовлетворённые тем, что не оказались в какой-нибудь Бауманке или МГУ, они чувствовали себя среди гуманитариев непризнанными гениями. Оттуда и рождался внутренний, часто непреодолимый, конфликт.

Место, где они находились, не способно было привлечь студентов, которые соответствовали бы их требованиям уровня интеллекта в точных науках. Как следствие, они чувствовали себя не в своей тарелке. При этом, каждый день натыкались на подтверждения того, что умнее них в этом предмете в вузе нет никого.

Ни к чему хорошему это всё не приводило. Поэтому я и считал точные науки в гуманитарных вузах бесполезными. Ведь страдали и математики, которые находились не на своём месте, и студенты, которые не могли сдать зачёты и экзамены.

Одним из них был я. Точнее, предыдущий владелец тела. И я вынужден был признать, что, если мне удастся договориться с преподавателем хотя бы о встрече в ближайшее время — я уже выполню половину работы.

Дальше только подучить, походить, поклянчить, потому что иного языка они не понимали. И там уж как-нибудь срослось бы.

С этими мыслями я вошёл в свою комнату, где обнаружил две пары любопытных глаз, которые сверлили меня насквозь.