Академик разгильдяй

Глава 21

Лена стояла и сверлила меня взглядом так, словно сейчас случится апокалипсис. Я перебирал в голове огромную кучу вопросов, один хуже другого.

Ты мне изменяешь? Что между вами? Вы уже целовались? Уверена, что целовались, ну и как тебе? Понравилось? Конечно понравилось? Скажи, ты хочешь умереть здесь и сейчас или чуть-чуть подождать и дать тебе надышаться немного перед смертью? Ты знал, что мой отец позаботится о том, чтобы ты никогда в жизни не смог построить карьеру учёного? Почему ты не сказал, что устроился в НИЧ? Почему ты не сказал, что работаешь с какой-то профурсеткой? Тебе она нравится? Ты её любишь?

И это лишь самый малый список, который я себе накидал в голове, пока между нами повисла неловкая пауза.

Я бы и продолжил накидывать, как наконец Лена прервала это затяжное молчание.

― А где у вас чашки? ― изменившись в лице, словно ничего и не произошло, спросила она.

― Ч-чашки? ― уточнил я.

― Да, чашки, ― начала нервничать она, ― в чашки наливают чай. Мы же с тобой не будем есть торт без чая.

― А, ну да, сейчас, ― я залез в ящик и достал две чашки.

Затем я поставил чайник на портативную плитку, которая стояла в углу. Воды внутри было достаточно на двоих.

― Ой, отлично, ― она села на стул и подпёрла голову рукой, ― ужас, конечно, замоталась сегодня знатно.

Я пребывал в недоумении. Это прелюдия перед попыткой меня уличить? Она хотела усыпить мою бдительность? Что вообще происходило?

― Ты чего такой молчаливый? ― спросила она, как будто спора с Кристиной и не было вовсе.

― Ничего, просто странно.

― Что странно?

― Вы только с Кристиной собачились так, будто готовы были убить друг друга. Но как только она ушла, ты стала спокойной и уравновешенной.

― Ой, ― она махнула рукой, ― это нужно было, чтобы она знала своё место и не смела на тебя положить глаз. Я обозначила границы. А то ходит, вертится тут со своими грудями.

― Ну да, точно, ― задумчиво произнёс я.

― А что? ― прищурилась Лена. ― Тебе она нравится?

Ага, вот и вопросики начались.

― Не в моём вкусе, ― не соврал я, ― Если, конечно, это тот ответ, который ты хотела услышать.

― Я хотела услышать, как тебе мой торт? ― сказала она. ― А на Кристину мне плевать.

Лена улыбнулась.

― Ты глянь на неё, выглядит, как эталонная мышка, ей богу. Ну кого она завлечёт этой причёской, шерстяной юбкой ниже колен, да несуразными духами? Разве что вашего начальника, ― она задумалась на секунду, ― Честно говоря, я думаю, что она именно на него и нацелена. Но сам понимаешь, я всё равно должна была обозначить свою позицию.

― Конечно, Лен, ― улыбнулся я, разливая кипяток по чашкам, ― Торт выглядит потрясающе. Я бы его весь и сожрал бы.

― Так что тебя останавливает? ― улыбнулась она. ― Для тебя же старалась.

― Отличная новость, ― я поставил чашки с чаем на стол.

Оставался лишь один вопрос, который меня волновал. Кто ей сказал, что я устроился в Научно-исследовательскую часть лаборантом? И я не мог знать наверняка, стоило ли задавать этот вопрос или нет. В конце концов, всё происходящее могло быть одной большой проверкой. Если я эту проверку не пройду, то никакого большого разговора с её отцом не будет. А я был заинтересован в этом разговоре.

И всё же, озвучив этот вопрос, я мог бы точно понять, что у неё на уме. По реакции я бы точно догадался, действительно ситуация являлась проверкой или же она всё выложила, как на духу, ничего не скрывая.

― А откуда ты узнала, что я работаю в НИЧ? ― невзначай спросил я, тыкая ложкой в торт.

Пропитанный светлый корж начал сочиться сахарным сиропом и, судя по запаху, кондитерским ромом. Внутри едва сопротивлялась клубничина, которую я переборол и разделил пополам. Воздушный крем из сливок и, кажется, сгущёнки оказался божественным.

Пожалуй, если бы я съел этот торт целиком, у меня бы случилась сахарная кома. Но, честно говоря, я бы об этом не пожалел, даже если бы пришлось сгинуть навеки.

― А, да все же знают, ― махнула рукой Пискунова, ― только и делают, что говорят о тебе на переменах. Никто не верит в преображение. Строят какие-то предположения, теории, да гипотезы. Одна только я знаю тебя лучше остальных, ― она посмотрела на то, как у меня закатывались глаза от наслаждения, ― Вкусно?

Я начал активно кивать. Сахара было настолько много, что меня аж передёргивало. Но именно такое количество и было нужно. Во-первых, сахар ― отличный стимулятор мозговой активности. Во-вторых, я просто любил послаще.

― Серьёзно? И что говорят?

― Что ты с кем-то поспорил, ― усмехнулась она, ― Потом ещё говорили, что приезжал твой отец и сказал, что лишит тебя наследства, если не закончишь универ. И ещё много всяких слухов, догадок и предположений. Я бы и сама выстраивала предположения, если бы не знала тебя чуть ближе.

― Угу, точно, точно.

Я уже не слушал, потому что у меня заволокло весь мозг сахаром. Торт был просто бомбезный.

* * * * *

Разумеется, никакой Пономарёв не пришёл, а Лену пришлось снова провожать. Но уж какой я джентельмен, коли не проводил бы даму после такого торта?

На лестничной клетке она снова на меня накинулась, как голодная пантера. И мы целовались минут двадцать к ряду. Благо, это продолжалось бы ещё столько же, если бы я умело не ретировался.

― А я тебя и не приглашу сегодня, ― игриво и с ухмылочкой сказала она, ― Сегодня все дома. Так что нужно было использовать свой шанс в прошлый раз, Дима.

― Чёрт, буду знать, ― сказал я, осознавая, что каждый такой раз, становился для меня всё тяжелее физически, ― Уверен, что когда мы наконец сойдёмся, это будет незабываемо.

Видимо, она тоже страстно желала прыгнуть со мной в постель, поэтому закусила нижнюю губу после этих слов. Но быстро опомнилась, взяла себя в руки, состроила безразличное лицо, помахала ручкой и исчезла в дверном проёме.

А я остался с этим чёртовым напряжением в промежности. И, честно говоря, я знал лишь один хороший способ от этого напряжения избавиться.

Отжимания.

Придя в общагу я начал отжиматься так много, как только мог. Трицепсы обжигало, но я не останавливался. Наконец у меня загорелись плечи, после чего я сменил упор лёжа, поставив ладони вплотную друг к другу.

Я не знал, как называется такой способ отжиматься, но он позволил мне раскрыть в себе новые мышцы. Теперь помимо трицепсов и плеч у меня болела ещё и грудь.

Но одних отжиманий стало недостаточно. Я начал делать велосипед, а затем скалолаза.

Каждое упражнение раз по пятьсот ― не меньше. Ибо тело было так хорошо тренировано, что обычная сотня повторений для него ― всё равно, что два пальца.

Артём зашёл внутрь, наблюдая, как я потной спиной натирал пол, делая велосипед. Считать я перестал ещё минут пятнадцать назад. Я просто хотел избавиться от напряжения, которое стало следствие чрезмерного общения с женщинами.

В прошлой жизни у меня такой проблемы не было. Секс, безусловно, штука приятная. Но двадцать минут обмена слюной никогда не приводили к такому колоссальном давлению на мою мозговую активность.

Я буквально не мог контролировать спонтанное возникновение картинки, где обнажённая Лена залезала ко мне под одеяло и…

― Ого, всё-таки решил вернуться, ― прервал мои фантазии Артём.

― Нет, ― строго ответил я.

― А чего тогда потеешь?

― Да так, захотелось.

― Признайся уже, что спорт у тебя в крови, ну?

― Нет, я тренируюсь, чтобы активировать мозговую активность, потому что через десять минут я засяду за высшую математику. А с ней совладать без особых приёмов ― не получится.

― У-у, помню эту жесть. Даже представить не могу, как я вообще сдал этот чёртов предмет. Скорее всего, препод надо мной просто сжалился и поставил удовл. Хотя я не решил правильно ни одного примера.

― А ты хорош, надавил на жалость, вот так стратегия, ― сказал я, уже дурея от жжения в брюшной полости.

― Пф-ф, слышу от человека, который даже сдать не смог и тянет этот хвост за собой уже три года.

― Сдам, ― отрезал я.

― Да уж, глядя на тебя, лучше, чтобы сдал. Ты же с ума сходишь, ― бросил Артём, ― Ты же сразу на кухню пойдёшь? Невыносимо тут спать, когда ты зубришь. У меня завтра большая тренировка.

― Пойду, пойду, ― я уже был на пределе, но чувствовал, как могу сделать ещё десяток другой повторений, ― Чего вы все нежные такие?

― Это не мы нежные ― это ты громкий, как слон в посудной лавке.

Я выдохнул и развалился на полу. Кажется, напряжение ушло. Наконец-то. Теперь нужно было заниматься. Я подхватил учебник и рванул на кухню. Там у меня окончательно пропало чувство времени, и я просидел почти до половины первого.

Несмотря на то, что я нарушил свой план по сну, я разобрался в теме окончательно. Поэтому я себя похвалил за настойчивость. Но нельзя было больше жертвовать сном. Ни в коем случае. Иначе я рисковал выгореть и провалиться в затяжную апатию. А это ещё хуже, чем болезнь. Я это прекрасно знал.

* * * * *

Последующая неделя и, по сути, первая неделя в этом году, когда меня никто не трогал и не отвлекал, прошла полностью в обучении. Я решил попытаться дальше разобраться в математике самостоятельно. Не только потому, что Лена на самом деле не хотела помогать, несмотря на её спор с Кристиной.

Но и потому, что я желал понять, чего я стоил. Без прикрас, без иллюзий. Я даже отложил на время философию, чтобы полностью сконцентрироваться на точной науке.

В понедельник в НИЧ Кристина первая завела разговор о произошедшем.

― Дим, я хотела извиниться за то, что…

― Не переживай, ― перебил её я, ― бывает. Поцелуй ― дело житейское. Не преступление.

Она залилась краской.

― Просто ты, Лена и я…

― Слушай, Кристин, нам ещё работать и работать вместе. Чем быстрее мы это всё пройдём, тем лучше. Правда.

На самом деле, если бы она не сказала, что извиняется, я бы даже не вспомнил о произошедшем. И я это всё делал скорее для неё, нежели для себя.

Потому что в коллективе не должно быть напряжённости. А Кристина могла стать очень полезным союзником в моём крестовом походе на хвосты по предметам. Так что я решил сразу это всё замять.

И, на удивление, это сработало.

― Я рада, что ты это воспринял именно так, ― продолжила она, ― Я… Просто…

Она сделала паузу, явно ругая себя внутри за неуверенность и эти запинки.

― Мне не свойственны такие действия. Это было что-то спонтанное, на меня совсем непохожее. Я даже не знаю, была ли это я. Просто такая обстановка, тишина, мы стояли так близко. И я… Вот… Так получилось.

Я улыбнулся и легонько похлопал её по плечу.

― Да, я понимаю. Если вдруг ты переживала из-за самого поцелуя, то всё хорошо. Поцелуй очень даже приятный.

Я это сказал, и она залилась краской. Иногда мне надо держать язык за зубами. Вся работа по успокоению псу под хвост.

― С-спасибо, ― на этом она ушла за свой стол.

И больше мы в тот день не заговаривали на сторонние темы кроме работы.

Как всегда, в восемь вечера я дельтанул в общагу, чтобы продолжить решать уравнения.

И на следующий день я сделал так же. И через день. И всю неделю. И каждый раз я попадал в одну и ту же ловушку. Я всё меньше и меньше спал, погружаясь в эти чёртовы функции, логарифмы и интегралы.

В выходные я засел так, что аж глаза начало щипать.

Проснувшись утром в воскресенье, я обнаружил, что у меня краснючие глаза. Казалось бы, это был знак. Нужно остановиться. Но я продолжал. Природное упрямством и полный игнор плана.

Высшая математика меня настолько сильно раздражала тем, что не давалась, что я был готов порвать учебник в клочья и выкинуть его в окно.

Но я сдерживался и продолжал учить дальше.

В понедельник я наконец смог найти окно у преподавателя по вышмату. Звали его Сургалинов Артур Николаевич. Это был мужчина лет сорока пяти, невысокого роста, с узкими плечами и широким торсом. Назвать его толстым было нельзя, но лишний вес определённо имелся.

Завершали образ прямоугольные очки, рубашка в клеточку и шерстяная жилетка тоже в клеточку, только наклонную. Рубашка голубая, жилет ― красно-зелёный. Одним словом ― китч.

Тем не менее, это был золотой стандарт всех математиков. Одевались они все примерно одинаково. Да и не мне было судить этого человека, я и сам выглядел не лучшим образом. В основном за счёт того, что одежда, которую мне выдала Лена, была великовата.

― Артур Николаевич, ― обратился я к нему, подловив после лекции.

― Мне некогда, ― бросил он и понёсся прочь от меня.

В глаза он никогда не смотрел. Такое было свойственно личностям, не способным полноценно социализироваться в обществе.

― Подождите, Артур Николаевич! ― я побежал за ним. ― Я студент, который должен пересдать вам высшую математику.

― Найдите другого преподавателя, я не принимаю пересдачи.

― Но никто не принимает, отправили именно к вам, ― воскликнул я.

Он внезапно остановился, глядя куда-то в пустоту. Затем он поправил очки и начал причитать.

― Вот так всегда! Они там меж собой договариваются, потом всё на меня скидывают. Нет! Я не собираюсь больше у них идти на поводу. Пусть сами выкручиваются. Мне это всё не интересно.

Я был готов заорать от отчаяния. Почему он решил попытаться пойти против системы именно на мне? Вот принял бы экзамен, и боролся бы с системой, сколько влезет. Нет же, именно я попал на него в тот момент, когда у него максимально нет настроения.

И, честно говоря, у меня у самого не было никакого настроения. Более того, я уже не чувствовал, что жил. Я словно существовал. Проснулся, почистил зубы, позубрил математику. Отправился на пару, на паре позубрил математику в свободное время. Все перемены зубрил и решал математику. На работе разнёс все посылки, а затем зубрил математику. В общаге ― решал и зубрил математику.

Чувство времени меня полностью покинуло. Вместо положенных восьми часов я спал в лучшем случае пять или шесть. Вместо отдохнувшей головы, я каждый день просыпался уже уставшим. А ведь надо было ещё целый день оттарабанить.

Ложился я не просто уставшим, а никаким. Настолько никаким, что даже жить не хотелось.

Появлялось желание просто всё это бросить. Напрочь. Навсегда. К чертям.

И сейчас с этим математиком, с которым надо было носиться, как с ребёнком малым, канючить, клянчить, уговаривать, я был уже близок к тому, чтобы сдаться.

Но самое ужасное, что я даже не заметил, как это произошло. Оно просто пролетело как-то мимо меня.

Бац!

И я уже ничего не хотел. Вообще ничего. Ни закончить универ, ни строить карьеру, ни даже идти в театр с Леной и с её родителями.

― Артур Николаевич…

― Артур Николаевич, Артур Николаевич, да меня так зовут. Пожалуйста, ступайте, ― он поправил очки, ― у меня нет времени. Следующая пара уже вот-вот начнётся.

― Я с первого курса должник, если я вам не сдам предмет в ближайшее время, я попросту буду отчислен. Пожалуйста, пойдите мне навстречу!

― Значит, такова ваша судьба, наука ― это не ваше. Есть много работы, которая не требует высшего образования, при этом оплачивается достойно. Попробуйте себя в этих направлениях.

На моменте, что наука ― это не моё, меня буквально перекосило. Я готов был рвать и метать. Но совсем недолго. Буквально пару секунд.

Эта чёртова математика выпила из меня столько крови, что я уже даже не мог отстоять собственную принципиальную позицию.

― Артур Николаевич, ― продолжал я устало и вяло говорить, ― я не отстану от вас, пока вы не назначите мне дату переэкзаменовки. Я обязан закончить университет и получить высшее образование.

― Все мы что-то обязаны сделать, а потом выясняется, что это не столько обязанность, сколько желание кого-то сверху навязать нам лишнюю работу. Так что вы тут меня не проймёте. Идите. Всего доброго.

― Я пойду за вами.

― Не пойдёте, ― бросил он, ― Если вы это сделаете, я принципиально не приму у вас экзамен.

― Вы и так его не принимаете.

― Да, но я ещё и коллег подговорю, чтобы не принимали. Всего доброго.

На этом он засеменил по коридору так быстро, что я даже не успел среагировать. А не успел среагировать, потому что находился в колоссальном упадке сил.

И тут я понял страшное.

Я не заметил, как ко мне подобралась самая злючая, самая мерзкая напасть, которая только могла подобраться.

Апатия.

Я провалился в глубочайшую апатию. И самое ужасное, что мне было плевать. Я прислонился к стенке, сполз по ней на пол и уставился в противоположную стену.

Затем я достал учебник по высшей математике, повертел его в руках и кинул его вперёд.

В полёте он раскрылся, а когда упал ― надорвался.

Мне было уже на всё плевать.