13

Домрачев вызвал меня к себе. Усадил против письменного стола:

— Вот что, Алексей…

Я понял, что предстоит нечто необычное — до сих пор Домрачев меня полным именем не звал.

— Ты комсомолец?

— Да.

— Поэтому и говорю с тобой с первым. Есть дело наипервейшей важности. Сейчас отправляйтесь на склад Томторга и возьмите там пятидесятимиллиметровые плахи… Я уже договорился. Сколько? На месте сами увидите. Отнесите их на улицу Красный Пожарник. Вот адрес.

Он протянул бумажку.

— Возьмешь в помощь Степана и Колю. Спросите, где живут Мурашовы и другие эвакуированные женщины. Я там был вчера. Плохо им, они живут в подвале. Нужно срочно настелить полы. Представляешь объем работы?

— Примерно, — солидно ответил я, хотя никогда не стелил полов.

— Инструмент отсюда возьмете. Значит, договорились? Будет сделано?

— Будет.

— Теперь позови товарищей. Если они заартачатся, постарайся повлиять на них.

Пришли Бекас и Морячок. Домрачев пояснил им, в чем будет заключаться работа.

— Насчет плах не совсем понятно, — прервал Домрачева Бекас. — На чем мы их повезем?

— Я уже сказал — не повезете, а понесете.

— На себе?

— Никакого другого транспорта нет.

— Я не ишак, — вспылил Бекас.

Но Домрачев не стал спорить, он только потряс головой несколько дольше обычного.

— Товарищ Домрачев, — вмешался я, — если Степан не хочет, полы настелем мы с Колей.

— Вот и ладно, — согласился он. — Стало быть, решено: ты иди в цех. Полы настелют Алексей и Коля.

— Это далеко? — спросил Морячок.

— Порядочно. Вероятно, весь сегодняшний день уйдет на доставку плах.

Домрачев улыбнулся:

— Что поделаешь, ребята? Пытался я достать лошадь, но они все на развозке хлеба по магазинам. Давайте договоримся так: один раз сходите, отнесете, а если увидите, что непосильно, придете, скажете — будем искать выход… Но полы настелить надо. Эх, да чего говорить — сами увидите.

Бекас отказался от работы, а на склад все-таки пошел. Здесь мы вытащили из-под снега обледенелые плахи, взвалили их на плечи и пошли. Каждый взял по одной.

Ветер бил в лицо, заставлял останавливаться. Это не очень весело, когда встречный ветер и мороз градусов сорок. Ветер резал лицо, словно осколками стекла. Брови покрывались инеем, а к спине прилипала мокрая от пота рубашка. Прошли Каменный мост, свернули на Обруб, дальше по Крестьянской. Бекас шел позади и матерился. Всходило солнце. Над крышами летели обрывки розового дыма.

Говорят, я сильный. Ни черта они не понимают. Я вовсе не сильный, но когда трудно, на меня нападает злость. Я сказал Бекасу: «Что, кишка тонка? А сам на фронт просился! Что, думаешь, там легче?»

Перед подъемом в гору, когда остановились отдохнуть и покурить, Бекас кинул свою плаху в снег и сказал мне с насмешкой:

— А ты, оказывается, сознательный.

— Иди ты… — обозлился я.

В конце концов, пусть говорит что угодно, а я буду таким, каким считаю нужным.

По записочке Домрачева нашли нужный дом и подвал, о котором он говорил. До войны здесь, конечно, никто не жил. Помещение, вероятно, использовалось как склад угля или дров. Штук двенадцать половых плах кто-то успел уже отодрать и унести. В результате посреди комнаты зияла черная сырая яма. Люди жили на уцелевшей части пола. Тут была сложена печь с плитой. Построили ее, должно быть, совсем недавно, потому что печь стояла небеленая, даже не затертая глиной. От нее исходило слабое тепло. На ржавой чугунной плите, сбившись в кучу, жались друг к другу трое ребятишек лет по пяти: две девочки и мальчик. Грязные, сопливые, они смотрели на нас, как маленькие звереныши, старательно кутаясь в старое зеленое одеяло.

— Вы откуда, ребята? — спросил я.

Вместо ответа они только испуганно посмотрели на меня.

Позже я узнал, что они из Белоруссии, и не могли понять, что я их спрашивал.

Во всей комнате не было никаких вещей, кроме двух-трех матрасов и каких-то узлов в углу. Да еще на подоконнике заледеневшего окна стояла алюминиевая посуда: несколько тарелок и кастрюля.

Мы сели на пол. Огляделись.

— Вот чертова жизнь, — сплюнул Морячок. — Даже ребятишек угостить нечем. Не табаком же.

— А до чего хитрый мужик Домрачев, — возмутился Бекас. — Сходите, говорит, разочек… Неужели не мог лошадь добыть? Я бы украл, а лошадь была. Ну, айдате. Расселись, как дома.

После того, что мы увидели, глупо было обсуждать, сколько раз придется сходить за плахами. Только вышли из ворот, как Бекас сказал:

— Вы идите. Я догоню.

«Неужели смоется?» — подумал я. Но вскоре он появился с санками.

— Где взял? — поинтересовался я.

— Валялись тут… бесхозные.

Бекас разбежался, лег грудью на санки и помчался вниз с горы. В этот момент я подумал, что Бекасу с его больным сердцем нельзя делать такие резкие движения. Он может умереть. Но ничего не случилось.

— Зачем тебе санки? — спросил я, когда мы снова поравнялись с ним.

— Как зачем? Кататься.

Что придумал Бекас, мы поняли позже, когда он забежал на комбинат и взял вторые санки. Оказывается, черепок у него работал на все сто. С двумя санками мы пришли на склад. Один конец плахи мы клали на одни санки, другой — на другие. Так мы сразу нагрузили восемь штук. То есть захватили сразу все плахи, какие нам были нужны.

Заехали на комбинат, взяли топор, рубанки, ножовку, молоток, гвозди. Бекас опять отстал.

— Везите потихоньку. Я сейчас.

Догнал он нас почти у Каменного моста, вынул из-за пазухи хлеб и диск замороженного молока.

— Это откуда?

— С базара.

— Купил? — лукаво усмехнулся Морячок.

— А как же… Один там разорался — так пришлось ему нервы в порядок привести. У самого целый мешок молока, а ребятишкам один круг жалко.

Дальше все шло без происшествий. Примерили плахи на месте. Одна оказалась даже лишней. Бекас предложил сделать из нее две скамейки. Пока мы работали, Морячок кормил ребятишек. Сходил к соседям, согрел молоко, вылил его в кастрюлю, накрошил туда хлеба. Получилась отличная тюря. Ребятишки, хотя и не понимали по-русски, сразу догадались, что их собираются кормить. Не слезая с теплой печки, поели тюрю. А Морячок следил за ними, пытался установить порядок.

— Ну, вы, девчонки, дайте зачерпнуть и пацану. А то всю миску отберу.

Наевшись, дети опять закутались в одеяло и уснули.

Работали мы неумело и, должно быть, бестолково. Руководил всей работой я, потому что однажды в детстве видел, как плотники перестилали у соседей полы. У них, я помню, получалось неплохо. А у нас не клеилось то одно, то другое.

Самым трудным оказалось прибить плахи к лагам. Лаги были старые, гнилые и никак не хотели держать гвозди. По-настоящему, надо бы менять лаги на новые, но на это мы не решились. В конце концов у нас кое-что получилось. Главное, посреди комнаты не зияла дыра и сразу стало теплее. Работу кончали при коптилке.

Часов в семь вечера пришли с работы женщины и раскудахтались:

— До чего ж вы молодцы, ребята! Дай вам бог здоровья! Так бы и расцеловали вас!

Таких бурных выражений благодарности мы не ожидали и, что самое смешное, мы и впрямь чувствовали себя молодцами, как будто совершили подвиг. Катя по-мужски пожала мне руку.

— Теперь ты знаешь, где я живу, Алеша. Заходи. Посидеть, поговорить!

— Хорошо, — обещал я, но так ни разу и не сдержал своего обещания.

Впрочем, тогда я не лгал. Я думал, что хоть не часто, но буду приходить к Кате. Ведь она такая славная девчонка.

Возвращались домой вдвоем с Морячком. Я его ни о чем не спрашивал, но он почему-то стал рассказывать о себе. Оказалось, он уроженец Москвы. Два года назад бросил школу и убежал от матери, учительницы русского языка. Очень хотелось пожить у моря. В Одессе на пароход не взяли, и как-то само собой вышло, что связался с ворами. С Колчаком совершил первую квартирную кражу. Написал матери, что жив, здоров, но она почему-то не ответила, а может, письмо затерялось. Могла и умереть от расстройства. Сердце у нее было больное… А перед самой войной попал в «тюрягу».

— За что?

— Мы одну квартиру очистили. У профессора. Вернее, дачу. Все чин чинарем сработали, комар носа не подточит… Приехали на грузовой машине, все увезли, даже собаку доберман-пинчера.

— А как попались?

— Шофер пьяный проболтался. Похвастать захотел. В общем, если б не немецкая бомба, влепили бы мне лет семь.

Морячок рассказывал о своем прошлом без малейшего стыда или волнения: «очистили», «тюряга», словно о вещах не только обыденных, но даже скучных.

— А теперь? — спросил я.

— Теперь только по мелочам… Иногда жрать хочется, так в погреб… А вообще-то бросать надо.

— Почему Колчак сбежал?

— Никуда он не сбежал… Его Домрачев усыновил. Он теперь на «Фрезере» работает, на токаря учится. Думаешь, заливаю? Провалиться мне…

— А почему тебя в армию не берут?

— Возраст не вышел. Весной пойду. Говорят, таких, как я, с маленьким ростом, в подводники… Ну что поделаешь. Хотя, по правде, хотелось бы мир посмотреть, а под водой что увидишь? А воевать я не боюсь. Все равно, пока всех немцев не выгоним, настоящей жизни не будет… И никто их за нас не выгонит.

Прошли несколько минут молча. Морячок, подавив невольный вздох, проговорил:

— А может, и жива где-нибудь мать. Надо бы в Москву съездить, да не доберешься сейчас без документов…

— Напиши соседям, — посоветовал я. — Помнишь кого-нибудь?

— Может, и соседей не осталось… А вообще-то это верно — напишу.

Загрузка...