Альфа волк

Глава 13

Кейн

Начальнице тюрьмы Пайк пришло в голову сделать мою жизнь еще более адской, решив, что я должен сопровождать Двенадцать на сеансах групповой терапии, чтобы я мог глубже понять ее для своего отчета. Никогда прежде мне не приходилось тратить столько времени на преследование заключенного. Но со всеми новыми правилами, которые она вводила, новым заключенным уделялось особое внимание, чтобы попытаться поставить их на путь реабилитации в обществе.

Лично я не считал, что монстров можно перевоспитать, они рождались, размножались или создавались так же, как и я. Я не мог бы вырезать тьму внутри себя, как не смог бы вырезать собственное сердце и продолжать жить. Я был таким, каким был. И большинство преступников находились здесь по веской причине. Если бы я решал, я бы тоже с удовольствием запер их всех и выбросил ключ. Но я догадывался, что есть несколько достойных спасения. И среди них оказалась Розали Оскура. Может быть, Пайк почувствовала, что она не кровожадная тварь, которую следует любой ценой держать подальше от улиц. Может, она увидела то же, что и я: девушку, которой здесь не место.

Поэтому я сел в задней части терапевтической комнаты, где на стульях по кругу расположились двадцать заключенных. Розали была среди них и ждала, пока каждый по очереди рассказывал о тяжелом опыте из своего прошлого.

Большую часть занятия она с интересом слушала своих товарищей по заключению, казалось, с искренним уважением относясь к тому, через какое дерьмо пришлось пройти некоторым из них.

Рядом с ней на ногах стоял заключенный номер сто двадцать один — огромный перевертыш Медведя, которого все называли Пудингом. Хотя, согласно записям, его звали Найджел Мунсайт. Всем в комнате было до смерти скучно из-за истории, которую он рассказывал со скоростью ноль целых ноль десятых мили в час. Это было охренительно мучительно.

— …конечно, это было тогда, когда у меня была коллекция ложек. Четыреста двадцать восемь серебряных ложек, сделанных во времена Дикого Короля. Там были не только ложки с его эмблемой. Были и всевозможные ножи. Ланчевые ножи, ножи для стейков, обеденные ножи, ножи для масла, ножи для рыбы, десертные ножи…

— И что же травмирующего было в этой истории, Найджел? — спросила миссис Гамбол. Она была тюремным психотерапевтом, перевертышем Рустианской Овцы, с туго завитыми белыми волосами и мелкими чертами лица, не считая больших глаз.

— Ну, как я уже говорил, — продолжил Пудинг. — Моя коллекция серебряных ложек была в то время моим самым ценным кладом, но мой брат Теодор уже как много лет положил на нее глаз. Ему всегда нужны были мои ложки. И однажды… он их получил. — Он тяжело вздохнул. — И это было очень, очень, очень… очень травмирующе.

Он сел обратно, и один заключенный захлопал, а все остальные хранили гробовое молчание, до тех пор, пока хлопающий не остановился.

— Звучит очень ужаааасно, — сказала миссис Гамбол, ее голос стал похожим на овечье блеянье на последнем слове. — Спасибо, что поделились. — Она указала на следующего парня, и я почувствовал, как все в комнате подавили стон — и я в том числе, — когда встал Двадцать Четвертый. Или Планжер, как все его называли.

— Ну, у меня плохая история, — объявил Планжер.

— О боже, она действительно плохаааая? — спросила Гамбол, ее глаза стали еще шире.

— Довольно плохая, мэм, — согласился Планжер, поправляя материал вокруг промежности. — Видите ли, мой папа был злым парнем. Он всегда говорил, что я неправильный, и заставлял меня спать в сарае. Полетиусы появляются в своем Ордене юными и, как правило, разбегаются от своих семей еще до того, как пробуждается их магия. Поэтому я привык быть вдали от семьи, оставаясь в сарае большую часть времени. В общем, один парень по имени Джимми из моей школы часто приходил к нам в сарай, приводил друзей и пил самогон. Он не разговаривал со мной в классе, но когда приводил кого-нибудь, всегда разрешал мне наблюдать за ними из стога сена, лишь бы я вел себя тихо. Однажды Джимми принес в амбар большую ванночку шоколадного мороженого, которое уже начало таять на теплом ночном воздухе. У меня спе-ци-фи-чес-ка-я любовь к шоколадному мороженому, — промурлыкал он, и от его слов у меня по коже поползли мурашки. — Он поставил ванночку, пока они все начали возиться, и я решил, что это хороший момент, чтобы наконец понравиться им. Я ждал подходящего момента, придумывая, как произвести на них впечатление. И я понял, что есть один способ, который точно покорит их. — Он улыбнулся, и от этого зрелища я неловко дернулся на своем месте. — Никто никогда не обращал на меня о-со-бо-го внимания, поэтому, когда я спрыгнул с сеновала и снял с себя одежду, чтобы показать им свой коронный номер, они не поняли, что я был у них за спиной, пока я не заорал.

— Они смеяяяялись над тобой? — спросила Гамбол, грустно нахмурившись.

— Нет, мэм, — сказал Планжер, подняв подбородок. — Они молча наблюдали, как я откинул крышку с ванночки с мороженым Джимми и окунул свою палочку макания³⁶ в прохладное лакомство. Потом я встал с мороженым, покрывающим мой поршень³⁷, и наклонился, слизывая каждый кусочек — я, знаете ли, очень гибкий. — Он наклонился, имитируя то, что делал в тот день, с добавлением чавкающих звуков, от которых у меня в горле поднималась желчь.

— Клянусь гребаной луной, — пробормотал я, пока Гамбол делала бешеные пометки в своем Атласе, а все смотрели на него с ужасающим отвращением.

Двенадцать отодвинула свой стул от него, что само по себе было подвигом, поскольку она уже отодвинула его как можно дальше от него, когда они заняли свои места, и ей пришлось заставить парня, сидевшего на стуле рядом с ее, тоже отодвинуться. Выражение полного отвращения на ее лице в точности отражало мои собственные мысли по поводу этой истории, и на полминуты, когда она встретилась с моим взглядом, мне показалось, что мы чем-то поделились. Конечно, через секунду ее губы скривились, напомнив мне, что она относится ко мне с таким же презрением, как и к Двадцать Четвертому, и я проклял себя за эту ошибочную, бессмысленную мысль, когда она отвела взгляд, словно я ничего для нее не значил. Именно этого я и хотел. Очевидно.

— После этого никто больше не приходил в амбар, так что, наверное, я все сделал неправильно, — грустно сказал Планжер, выпрямляясь. — С тех пор я довел свой трюк до совершенства, так что больше никогда не допущу ошибок. Если есть какие-то пожелания, я с радостью их выпол…

— Спасибо, — быстро сказала Гамбол. — За то, что поделились. Но сейчас мы перейдем к Розали. — Все, казалось, были благодарны, когда Планжер сел, а я посмотрел на Двенадцать, чей нос все еще был сморщен от отвращения. Она на мгновение встретила мой взгляд, и мое горло сжалось, когда она поднялась на ноги и повернулась к Гамбол.

Она сцепила пальцы, похоже, нервничая, и это привлекло мое внимание, словно она только что вцепилась в мои волосы. Я сел ровнее и нахмурился, когда она начала свой рассказ.

— Когда мне было двенадцать, мне пришлось на время переехать к мачехе. Мой papa женился на ней по прихоти, и я никогда не встречалась с ней раньше, но я была рада, что в моей жизни появилась мать. Сначала мачеха показалась мне милой. Все было хорошо. Я помогала ей по хозяйству. Она жила на ферме, поэтому всегда была работа, и мне хотелось помочь. Но у нее было две дочери, которые были немного старше меня, и они смеялись над моей грязной одеждой в конце дня, хотя я старалась смеяться вместе с ними, желая, чтобы они любили меня так же, как я старалась любить их. После смерти papa мачеха перестала уделять мне внимание. Она не давала мне денег, чтобы купить что-нибудь новое, и через несколько месяцев… моя одежда превратилась в лохмотья. А когда она стала заставлять меня спать на чердаке… все стало еще хуже.

Мое нутро резко сжалось, и метка проклятия на запястье запульсировала, пока я смотрел в ее глаза, а она моргала, отгоняя влагу, придававшей им блеск.

— Там было так холодно, — пробормотала Двенадцать, разглядывая свои пальцы, сплетенные в замок. — А в стенах жили мыши. Какое-то время они были моими единственными друзьями — я разговаривала с ними и делала им одежду из найденных лоскутков, что сейчас кажется таким глупым. Чем дольше я там жила, тем злее становились мои сводные сестры, а мачеха только усерднее занималась мной. Мне приходилось вставать до рассвета и чистить свиней и лошадей, а потом готовить завтрак для них троих. Зимой снег был очень глубоким, и хотя мачеха владела магией огня, она никогда не давала мне его, чтобы согреться. В моих ботинках были дыры, и снег попадал внутрь, пока я совсем не чувствовала ног.

— О, это очень ужаааасно, — сказала Гамбол, а Двенадцать пожала плечами, отчего мое сердце забилось в горле.

Мне хотелось зарезать тех, кто так поступил с ней, разорвать их на части. От одной мысли об этом у меня кровь стыла в жилах, и я почувствовал, как клыки укололи мой язык.

— Через несколько лет я, наверное, привыкла к этому, — продолжала Двенадцать. — Я всегда была одна… но иногда я пела, чтобы составить себе компанию.

Я не знал, что она умеет петь…

— Иногда, клянусь, мыши пели в ответ, — рассмеялась она, но в ее словах прозвучала грусть, от которой мне стало больно. — В общем, однажды мы получили по почте письмо, там говорилось, что нас приглашали на вечеринку. В нем конкретно говорилось, что каждый член семьи должен присутствовать, и я много лет мечтала о том, как бы это было — пойти на что-то подобное. Познакомиться с другими людьми… завести друзей. Мне удалось собрать платье из материала, который был у нас в швейной комнате, и хотя оно не было идеальным, но было достаточно хорошим, чтобы я могла выглядеть прилично. В ночь вечеринки я была так взволнована, что спустилась вниз, чтобы пойти с мачехой и сестрами, но они… — Она прослезилась, и я клянусь, что на целую минуту задержал дыхание. — Они сказали мне, что я не могу пойти. И что я выгляжу отвратительно в платье, которое сшила. Я была так унижена… — Она вытерла глаза, а миссис Гамбол сделала пометку в своем планшете, печально покачав головой. — Но после того как они ушли, ни с того ни с сего в дверь постучала моя крестная с тыквой в руках и…

— Погоди, мать твою, — рявкнул я, и тут до меня дошло, как будто в голове сработал чертов игровой автомат. Я такой гребаный идиот.

Я поднялся со своего места, ножки заскрипели по деревянному полу позади меня, привлекая внимание всех присутствующих.

— Ты рассказываешь историю Золушки. — Я обвиняюще указал пальцем на Двенадцать, и она обиженно поджала губы.

— Нет! — задыхалась она, поворачиваясь к миссис Гамбол. — А он обычно приходит сюда и обвиняет нас во лжи? — Она прижала руку к сердцу, словно была так охрененно возмущена тем, что я разоблачил ее во всем этом дерьме. Но я не собирался упускать такой шанс.

— О, н-ну, он обычно не присутствует. Это для его доклада, — заикалась миссис Гамбол, сжимаясь под моим яростным взглядом.

— Она тебя дурачит, Барбара, — сказал я идиотке-терапевту, которая все это с удовольствием проглотила. — Вот что она делает. — Я надвинулся на Розали, обнажив клыки. — Я вижу тебя насквозь, Двенадцать. Если ты не будешь сотрудничать на этом занятии, я напишу на тебя докладную Пайк. Последнее предупреждение.

Двенадцать имела наглость и дальше выглядеть оскорбленной, сжавшись в комочек и слегка выпятив нижнюю губу. Затем она издала всхлип, заставивший даже Планжера сочувственно нахмуриться.

— В самом деле, офицер, — сурово сказала Гамбол, подняв глаза на меня и стараясь не потерять самообладания. — Это безопасное место для заключенных. Вы не можете перебивать их, обвинять или что-то в этом роде. Я скажу об этом Начальнице тюрьмы, если вы еще раз проявите агрессию.

Мои зубы сомкнулись, и она вздрогнула, когда мой хищный взгляд впился в нее. Миссис Гамбол так и поступит. Я видел это в ее глазах. Оставалось надеяться, что Двенадцать поняла, о чем идет речь.

— Ладно, — прорычал я, возвращаясь на свое место и с рыком опускаясь на него.

Метка проклятия на моем запястье зудела и горела, а огонь начал пробираться в конечности. Я украдкой взглянул на метку, и страх охватил меня при виде того, как она растет все выше по руке. Я опустил рукав и зажмурился, пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь другом. Но когда следующий заключенный встал, а Двенадцать прекратила свои притворные рыдания, чтобы бросить мне насмешливую ухмылку, я вышел из себя.

— Вон отсюда! — рявкнул я, поднимаясь со своего места и направляя ее из комнаты.

— Офицер Кейн, — вздохнула Гамбол. — Вы не можете просто… просто…

— Я ее командир, поэтому могу делать все, что, блядь, считаю нужным в ее интересах. — Я направился к Двенадцать, схватил ее за руку и потащил через комнату, практически выбив дверь, когда вытаскивал ее в коридор. Я не остановился на достигнутом, протащил ее за угол вне поля зрения камер, а затем швырнул ее к стене и ударил ладонями по обе стороны от ее головы.

Она дико рассмеялась, откинув голову назад, и этот звук заставил мой член напрячься еще до того, как я попытался взять себя в руки.

Я опустил одну руку на ее горло — гнев в ту секунду был столь же острым, как и похоть, — и прижал ее спиной к стене, сжав достаточно сильно, чтобы привлечь ее внимание.

— Мне надоела твоя ложь, — шипел я. — Меня тошнит от твоих манипуляций.

— И что ты собираешься с этим делать? — с горечью спросила она. — Задушишь меня до смерти?

Я отпустил ее горло, мой взгляд упал туда, где пульс бился о ее плоть, мои клыки жаждали укуса. Ее кровь взывала ко мне, как никакая другая. После нее я не пробовал ничего столь сладкого. Все остальные источники крови казались мне на вкус, как картон.

— Или укусишь меня? — спросила она ледяным тоном. — Ты собираешься взять у меня то, что тебе нужно, Мейсон? Заставишь меня отдать тебе это, даже если я не смогу защитить себя? Это поступок очень не-фейри для тебя…

Я зарычал на нее, и метка на моем запястье запылала еще жарче. Я не собирался причинять ей боль. Это было последнее, что я хотел сделать. Я просто хотел… блядь, я даже не знал, что мне делать. Я был так зол на нее за то, что она снова завлекла меня, заставив проглотить ее ложь. И то, как она потом ухмылялась, зная, как сильно она меня зацепила, вызывало во мне боль от ее предыдущей лжи. Как она заставляла меня думать, что я что-то для нее значу, как использовала меня для того, что ей, блядь, было нужно.

— Что ты делала в Психушке? — Я зарычал. — Если ты мне не скажешь, может, я придумаю какую-нибудь причину, чтобы засунуть тебя обратно в яму.

Она посмотрела на меня с ядовитой ненавистью, от которой меня бросило в жар.

— Ладно, хочешь знать, что я там делала? Я выясняла, что твои уродливые дружки-охранники делают с заключенными, которых туда отправляют. Что они сделали с моей подругой, которую туда отправили. И знаешь, что я увидела?

Мой гнев улетучился, когда я смотрел на нее, зависнув над ее словами. Я уже давно пытался накопать компромат на Психушку. Неужели она действительно проникла туда и своими глазами увидела, что они там делают?

— Что? — Я надавил на нее, придав своему тону срочность.

— Они что-то у них забирают. Что-то охренительно важное через какую-то хренову операцию, где они вырезают часть их самих. Что-то, что состоит из света и чистой энергии. Как будто они отрезают их от магии или… или… — Она покачала головой, выглядя ненормальной, а в ее глазах полыхали эмоции. — И некоторые из них умирают. Как умерла моя подруга. — Ее глаза наполнились слезами, и вся моя злость рассыпалась в прах.

Я смахнул слезу с ее щеки, когда та упала, и она удивленно подняла на меня глаза, но не оттолкнула. Я придвинулся ближе, моя грудь коснулась ее груди, когда я прижал ее спиной к стене.

— Тебя кто-нибудь видел? — прохрипел я, страх сжимал мою грудь. Я не знал, какого хрена они там делают, но этот образ заставлял меня бояться, что она может стать мишенью, если они узнают, что она была свидетелем их секрета.

— Нет, — густо сказала она. — Никто, кроме тебя. Вопрос в том, почему ты не сказал Пайк, что я была там? Почему ты прикрываешь меня?

Ответ на этот вопрос был слишком сложным, даже я не знал, как собрать его воедино.

— Потому что я…

Она нахмурилась, задрав подбородок и ожидая, когда я закончу фразу.

Потому что я ебаный идиот. Потому что ты мне небезразлична гораздо больше, чем я когда-либо осмелюсь признать. Потому что, сколько бы я ни твердил себе, что ты использовала меня, какая-то часть меня все еще надеется, что это было нечто большее.

Но я не сказал ничего из этого. Я тяжело сглотнул и позволил своему взгляду переместиться на ее рот. Но я не хотел лгать. Поэтому я рассказал ей часть правды.

— Потому что я хочу знать, что происходит в Психушке. Пайк это скрывает, я уверен. Поэтому я хочу, чтобы эта информация осталась между нами.

Она сузила глаза.

— Неужели ты думаешь, что я поверю, будто ты не знаешь, что там происходит?

— Ну, в отличие от тебя, у меня нет привычки врать людям в лицо. — Она хмыкнула, ее глаза с презрением окинули меня.

— Я не лгу людям, которые для меня важны.

Дерьмо. Ее слова ударили меня, как будто кулаком в грудь, и я мрачно зарычал на нее, получив еще одну волну боли от метки проклятия. Находясь так близко к ней, ее кровь взывала ко мне на животном уровне. Я почти ощущал ее сладость на языке, вспоминая, как пил из ее.

— Верно, я всего лишь очередная пешка в твоей игре, — сказал я суровым тоном. — Но чего бы ты ни хотела от меня, Двенадцать, ты этого не получишь.

— Даже если я позволю тебе охотиться на меня? — спросила она слащавым голосом, наклонив голову набок, словно предлагая мне свою кровь.

Мое горло сжалось, а клыки заострились, когда я взглянул на пульс у основания ее нежной шеи.

Мой взгляд метался по коридору и снова возвращался к ней, мысли кружились и расплывались, когда базовые потребности брали верх. Ради солнца, она была соблазнительна. Неужели так плохо взять у нее кровь? Но даже если так, я не собирался давать ей то, что она хотела. Может быть, мне удастся заманить ее обратно, чтобы она снова позволила мне охотиться на нее, пусть думает, что я предлагаю любую информацию, которую она хочет, пусть верит, что я помогу ей.

Она достаточно поиздевалась надо мной, и я должен был немного отплатить. Но даже когда мой разум работал над этой идеей, он перешел к тому, чего я действительно хотел даже больше, чем ее крови. Я хотел ее рот, ее тело, ее гребаные сердце и душу. Я хотел сделать ее своей. Несмотря на все то, что я знал о ней, на то, как охренительно глубоко она меня ранила. Я все еще питал к ней чувства, которые не желали угасать.

— Нам нужно пойти куда-нибудь еще, — пробормотал я, и она рассмеялась холодным и жестоким смехом, снова вскинув голову.

— Как будто я когда-нибудь позволю тебе снова пить из меня, — прошипела она. — Приятно узнать, насколько сильна ваша воля, офицер. — Она вывернулась из-под моей руки и понеслась прочь от меня в том направлении, откуда мы пришли, а я повернулся, открыв рот, чтобы зарычать на нее, подумывая о том, чтобы оттащить ее сюда за волосы и наказать за то, что она сделала. Моя рука легла на дубинку, висевшую на бедре, и большой палец провел по ней, но даже мысль о том, чтобы применить ее к ней, заставила меня скривиться. Метка проклятия, по-видимому, согласна с этим, так как укол жидкого огня разорвал мою руку, и я, выругавшись, шагнул за ней, намереваясь сделать что-нибудь, чтобы поставить ее на место. Но что?

Гастингс обогнул угол, и Двенадцать внезапно бросилась к нему, обхватив руками за шею и громко всхлипывая на его плече. Какого хуя?

— Пожалуйста, не могли бы вы отвести меня обратно на сеанс групповой терапии? — взмолилась Двенадцать. — Офицер Кейн так зол на меня. Он вытащил меня оттуда после того, как отказался поверить в один из случаев, о которых я рассказала терапевту.

О, сейчас начнется пиздец.

— Не ведись на это дерьмо, — предупредил я Джека, но у него хватило наглости нахмуриться и похлопать ее по спине.

— Конечно, я отведу тебя на сеанс, — сказал он ей, и она поблагодарила его, когда он отстранил ее от себя, но позволил ей вцепиться в его руку, пока он вел ее по коридору. Он бросил на меня строгий взгляд через плечо, и я выругался про себя. Эта девчонка. Эта гребаная девчонка.

Я вышагивал по коридору, пока ждал, когда Гастингс отправит ее обратно на сеанс, полный решимости все исправить. Я ни черта такого не сделал. Я не собирался выставлять себя перед ним засранцем. С тех пор как мы разделили несколько кружек пива в его комнате, это уже вошло в привычку, и хотя я не назвал бы его другом, я не хотел, чтобы она настроила его против меня, ведь он был единственным парнем в этом месте, с которым я общался на полурегулярной основе вне работы.

Когда она вернулась в терапевтический кабинет, Джек подошел ко мне, сложив руки.

— Что это было?

— Не смотри на меня так, мать твою. От этой девчонки одни неприятности, — прорычал я.

— Мне она кажется… милой, — сказал он, пожав плечами. — Может, ты слишком строг к ней.

Охренеть можно. Она и ему промыла мозги. Неужели я выглядел так же, когда она зажимала мои яйца в тиски?

Я шагнул вперед и хлопнул его по плечу, заставив посмотреть мне прямо в глаза.

— Она лезет тебе в голову. Не верь ничему, что она говорит.

— Зачем ей врать? — Он нахмурился, и я прикусил язык, чтобы не сказать правду. Я не мог рассказать ему то, что знал, иначе я бы признал свою вину во всем, что сделал с Двенадцать.

— Просто поверь мне, — подтолкнул я. — От нее одни проблемы.

Он вздохнул, когда я отступил назад, потирая подбородок.

— Может, ей просто нужно чем-то занять себя.

— Например? — Я хмыкнул.

— Может, новая работа. Пайк нужна команда для ремонта библиотеки. Возможно, это то, что ей нужно, если ты беспокоишься, что она плохо себя ведет, босс, — сказал он, и я навострил уши.

Двенадцать скоро должна была вернуться на работу, и я беспокоился о том, что мне снова придется следить за ней в одиночку на уровне технического обслуживания. И мне совершенно точно не нужно было проводить с ней больше времени, чем я уже проводил. Особенно после того, как я только что предложил ей снова поиграть в охоту. Как сраный слабоумный болван. Я не мог рисковать, чтобы это случилось во второй раз. Возможно, мне хотелось верить, что я не способен поддаться ее искушению. Но я только что доказал, что это ни хрена не так. Ни в малейшей степени. Кроме того, ремонт библиотеки казался мне нудной работой, которая сведет ее с ума, особенно если учесть, что она говорила мне, как ненавидит старые пыльные книги. По-моему, это была беспроигрышная ситуация.

— Хорошая идея, — сказал я, кивнув. — Я прослежу, чтобы ее записали.

— По пиву сегодня? — спросил Гастингс, и я понял, что рад его просьбе.

Я кивнул, одарив его натянутой улыбкой, потому что, видимо, дружеские отношения были мне чужды и превращали меня в гребаного робота.

— Да, — выдавил я. — Увидимся.

Он ухмыльнулся, как будто я сделал его день, и ушел, направляясь вниз по лестнице в свой патруль. Я вздохнул, поняв, что мне лучше вернуться на сеанс терапии и закончить делать записи. Но я поклялся звездам, что если Двенадцать снова начнет нести эту чушь про Золушку, я сойду с ума.