Архитектор его величества

ПРИВЕТСТВУЮ ТЕБЯ, ВЫСОКОПРЕосвященный и сиятельный Конрад! Любезный брат мой во Христе, если бы я ведал, какая ждет меня дорога из Пскова в Суздальскую землю, я бы, наверное, наотрез отказался ехать и остался во Пскове архитектором хоть у посадника Луки Онцифоровича, хоть даже у Ганса из Мильбаха. Дело в том, что длительная задержка в пути, вызванная известными тебе печальными событиями, приключившимися в Новгороде с нашим посольством, приблизила нас к самому опасному и тяжелому времени для здешних путешественников — поздней осени и началу зимы.

Надо сказать, что мудрый и многоопытный Лука предупреждал нас с Ратибором, что если мы отплывем от Пскова в начале октября, то по пути во Владимир встретим осеннюю распутицу, когда волоки почти непроходимы. А потом, скорее всего, попадем и в ледостав — так здесь называют время, когда плавание по рекам становится невозможным из-за появления льда, но при этом лед еще не столь крепок, чтобы можно было пересесть на сани и ехать по зимнику. Ледостав бывает ранним — в начале ноября, бывает и поздним — в начале декабря, и предугадать его точное время невозможно, несмотря на огромное количество здешних народных примет и предсказателей погоды. Поэтому в ноябре и начале декабря никто по русским рекам не ездит, и посадник разумно советовал нам подождать во Пскове пару — тройку месяцев, пока не установится зимний путь и мы не сможем доехать до Владимира на санях.

Ратибор ответил Луке, что мы спешим: князь Андрей Георгиевич хочет успеть построить храмы в течение 6666 года, дабы успокоить народ. Я тебе уже писал, любезный мой земляк, что начавшийся в сентябре 6666 год по византийскому календарю многие здесь считают едва ли не концом света. Значит, я уже зимою должен сделать все чертежи и расчеты, дабы весною храмы начали строиться. Сей доблестный боярин рассчитал, что нам достаточно будет доплыть до города Переяславля Залесского, который ближе, чем Владимир[32], а оттуда уже ведет наезженный круглогодичный сухопутный путь, и если Бог даст не очень раннюю зиму, то мы успеем в Переяславль ранее ледостава. При том, что я уже свободно говорю по-русски, мне пришлось раза три переспросить у боярина название Переяславля, прежде чем я смог его выговорить.

Выразив надежду на Бога, Ратибор настоял на немедленном отъезде. Мне показалось, что я вижу в глазах отважного боярина не надежду на Бога, а ту же прискорбную самонадеянность, уже погубившую благородного рыцаря Арнульфа из Кесарии, но возражать не стал, ибо понимал, что сие бесполезно.

Посадник Лука Онцифорович сделал все, чтобы нам помочь. Он предоставил нам легкую и быструю военную ладью с рулевым и десятью гребцами — городскими дружинниками в полном вооружении. Как он объяснил, в сие время года мы уже не сможем присоединиться к какому-либо купеческому каравану и нам придется плыть в одиночку, а в военной ладье мы сможем отбиться от любых разбойников, в крайнем случае — уйти от преследования. Кроме того, на некоторых волоках уже может быть безлюдно, а сия ладья достаточно легка для того, чтобы при необходимости перетаскивать ее самим.

Лука даже не хотел брать с Ратибора денег за наем ладьи с воинами, считая себя обязанным обеспечить безопасный проезд послов его величества: насколько я понял, посадник питает глубокое уважение и к нашему императору, и к Андрею Георгиевичу. А когда после долгих уговоров Лука все же согласился, то попросил заплатить деньги не ему, а в городскую казну, из которой содержится небольшое псковское регулярное войско, занимающееся в основном охраной спокойствия в городе. Как здесь говорят, столь достойные и порядочные бургомистры являются на Руси большой редкостью. Хотя, что греха таить, это большая редкость и в нашей богоспасаемой Империи.

И в первых числах октября мы отплыли. Погода была прекрасной, деревья были покрыты золотистой листвою, и ничто не предвещало того Божьего наказания, которое вскоре нас постигло. Русские воины вели ладью весьма искусно: после путешествия с Сотко Сытинычем я кое-что в этом понимал. Корабль имел боевой вид, над каждым гребцом висел его щит, как на норманнских драккарах и снеккарах, многократно виденных мною в наших северных портах. Да и в целом сия ладья по сути была тем же снеккаром, только более приспособленным для плавания по рекам. Нос ее украшала не статуя Николая Мирликийского или какого-либо другого святого, как на большинстве здешних торговых кораблей, а огромная голова дракона самого устрашающего вида. Единственное, чего не хватало сему славному кораблю, — хотя бы небольшого уюта. Даже на лавках спать было невозможно, столь узкими и короткими они были, и приходилось отдыхать прямо на холодном и сыром днище. Впрочем, вскоре о сне пришлось почти совсем забыть, поспать удавалось лишь урывками.

Когда мы вышли из реки Шелони в озеро Ильмень, поднялся сильнейший ветер, погнавший наш корабль не в нужную нам сторону устья реки Полы, а в сторону истока Волхова. Выгрести против такого ветра было невозможно, и мы решили, что сам Бог велит нам доплыть по Волхову до Новгорода, благо это совсем недалеко, и пополнить запасы пищи. Но воистину неисповедимы пути Господни: в Новгороде мы не смогли даже сойти на берег, ибо там свирепствовала чума, которую здесь называют «мором».

Борются с сей бедою так же, как у нас: запираются в своих домах, вознося Господу молитвы о спасении. Потом, когда опасность миновала — все зараженные умерли, и чума сама собою угасла, — уцелевшие выходят на улицы и убирают трупы.

Скажу откровенно: меня всегда беспокоило, как смеет зараза добывать обильное питание в Божьих храмах, куда собираются люди в надежде найти от нее убежище, и почему Господь позволяет ей превращать храмы в братские могилы. Думаю, высокопреосвященный архиепископ Конрад, что божественное устройство мира, требующее прятаться от заразы, не менее велико и непостижимо, нежели чудо божественной литургии, требующее собираться вместе, тем самым подвергая себя риску заразиться. Но я, как тебе ведомо, в богословии не силен и потому лишь скромно выражаю поддержку тем священникам, которые берут на себя смелость в дни чумы запирать церкви, рискуя навлечь на себя архиерейский гнев. Мирские же власти обязаны не допустить распространение заразы на другие города, и на Руси при ее малонаселенности и огромных расстояниях это нетрудно: даже если чума поплывет на корабле в соседний город, то путь настолько длинен, что она успеет поразить всех плывущих и остановится.

Но нас бесконечной милостью Господней чума миновала, ибо мы еще с Волхова увидели множество лежащих на улицах гниющих тел несчастных новгородцев, не стали причаливать, развернули наше судно и поплыли обратно, с трудом выгребая против хотя и несколько притихшего, но все еще сильного ветра. Глядя на зачумленный Новгород, Ратибор Борисович мрачно посетовал, что иуде Радко повезло: он вовремя уехал в Киев.

И мы, потеряв немало времени, вновь вышли в озеро Ильмень. Неблагоприятный ветер волею Божией почти прекратился, но резко похолодало, и начались дожди. Над ладьею повесили балдахин, но он быстро промок насквозь, и с него все время капало. Все надели теплые кафтаны и закутались в плащи, но холод все равно пробирал до костей: таково его свойство в условиях сырости.

Из озера мы двинулись вверх по реке Поле. Дожди по-прежнему не переставали, и когда мы после двух дней непрерывного пути решили остановиться на отдых и ночлег, то вскоре поняли, что добрую половину ночи мы будем пытаться развести костер, и Бог весть, удастся ли это нам, заснуть под проливным дождем тем паче не сможем, а на ладье хотя бы есть балдахин. И мы поплыли дальше.

Как нам объяснил наш веселый, жизнерадостный и многоопытный рулевой по имени Клим, есть три основных пути из Новгорода в верховья великой реки Волги[33], за которой начинается Суздальская земля. Северный путь, самый длинный, — по реке Мсте. Южный — по реке Поле, ее притоку Щеберихе и озеру Селигер. Средний, самый короткий, но непроходимый для больших купеческих кораблей, — по Поле, ее притоку Явони, потом по озеру Велье, через волок — в реку Либья, впадающую в озеро Шлино. Из сего озера вытекает река с таким же названием, являющаяся притоком реки Цны. Из последней есть волок в Тверцу, которая, в свою очередь, впадает уже в Волгу[34].

Все сии многочисленные названия рек и озер, тем паче порядок их следования я, разумеется, запомнил не сразу, но после их прохождения вряд ли забуду и на смертном одре.

Поскольку время для нас было весьма дорого, ладья наша была легкой, поклажею мы не были обременены, по волокам могли перетаскивать корабль и без посторонней помощи, — мы избрали самый короткий путь и повернули из Полы не в Щебериху, а в Явонь. По сей реке мы стали подниматься вверх, на обширную возвышенность, называемую Валдаем. Насколько я понимаю, величиной она не меньше всей нашей Франконии.

На реке появились и стали умножаться пороги, я насчитал около дюжины и сбился со счета. К счастью, благодаря дождям вода в реке поднялась, и некоторые пороги нам удавалось проходить, не вытаскивая ладью на берег, а проводя ее на толстом канате. Но чаще все же приходилось выволакивать корабль на сушу. У наших славных гребцов не хватало сил тащить его по непролазной грязи, и им помогали все — и рулевой Клим, и слуги Ратибора, и сам Ратибор, и брат Северин, и я. Так что мне и Северину вновь пришлось вспомнить Сотко Сытиныча. Только заметь, любезный мой архиепископ Конрад, что корабль Сотко мы таскали летом, в сухую и теплую погоду, а тут не только промокли до костей из-за бесконечного дождя, но и были покрыты липкой грязью с ног до головы, ибо все время скользили и падали. Слава всемогущему Господу, хотя бы комары не донимали: летом здесь это сущее Божье наказание.

Когда мы поднялись на Валдай, стало легче: вновь началась болотистая равнина с перелесками. На Руси я впервые столкнулся с таким понятием, как «верховое болото», — когда заболочены не низины, а возвышенности, и реки берут начало в болотах.

Мы пересекли озеро Велье и подошли к волоку в реку Либью. Как нас и предупреждал Лука Онцифорович, на всем пути мы не встретили ни одной человеческой души. Даже разбойники — и те в такую погоду попрятались, хотя, может, они просто боялись нападать на наш военный корабль.

Было пустынно и на волоке в Либью: он, как объяснил Клим, и летом был не очень оживленным и считался гиблым местом, ибо находился среди болот. И если осенние дожди при преодолении порогов оказались нашими союзниками, то на пустынном болотистом волоке они стали нашими злейшими врагами. Вода в болотах поднялась и затопила все окрестности, но не настолько, чтобы ее глубины хватило для прохождения корабля, пусть и плоскодонного. И мы несли корабль на плечах, проваливаясь по колено в болотную жижу.

Один из гребцов, тащивших ладью с моей стороны, имел неосторожность оступиться и упасть. Шедший рядом с ним попытался сдержать увеличившуюся тяжесть, но у него соскользнули руки, и корабль завалился на нас. Успели отскочить все, кроме меня: в наказание за свои многочисленные грехи я глядел в другую сторону и не успел заметить, что происходит.

Наверное, если бы дело было летом, то меня раздавило бы. Но тут грязь, хвала Пресвятой Деве-заступнице, послужила спасением: ладья просто легла на нее поверх меня, и я оказался вдавлен, но не раздавлен. Главным для меня было не захлебнуться в мутной ледяной жиже, пока мои спутники приподнимали корабль, дабы вытащить меня. Мне показалось, что сие заняло целую вечность, хотя на самом деле вряд ли больше нескольких минут.

Но даже несколько минут, проведенных без движения в холодной воде, стоят многих часов под дождем, когда если и промокаешь, то постепенно, и тело успевает разогреть влагу, просачивающуюся сквозь одежду. При погружении же вода мгновенно леденит до костей, и мое здоровье, и без того подвергшееся многим испытаниям, этого не выдержало. Я переоделся, но и новая одежда вполне сухой в такую погоду не была. Спасением для меня могло бы стать немедленное прогревание у костра, а лучше бы и в бане, но такой возможности не было. Мы вновь подняли ладью на свои плечи и потащили дальше.

Неудивительно, что к вечеру, когда мы уже плыли по озеру Шлино, у меня начался жар. Дождь к тому времени ненадолго прекратился, мы остановились, вышли на берег, развели костер, я немного отогрелся, брат Северин растер мое тело, Ратибор напоил крепчайшей брагою, и мне стало легче, но ненамного. Несколько дней, пока мы спускались по рекам Шлине и Цне, перетаскивали корабль в Тверцу по Вышнему волоку[35], а потом шли по Тверце, я совсем не помню: почти в беспамятстве лежал на дне ладьи, закутанный в плащи и овечьи шкуры. Брат Северин неотлучно находился около меня, давая мне пить и изредка отворяя кровь.

По реке Тверце мы прибыли в небольшой городок Новый Торг[36]. За ним Новгородская земля заканчивается, и получается, мы за две недели пути от Новгорода не встретили ни одного города, кроме небольшого поселения на Вышнем волоке. То же самое было между Новгородом и Псковом. Вот, брат мой во Христе, картина сей огромной страны!

Я к тому времени уже немного пришел в себя, и Ратибор решил, что полезно будет сводить меня в здешнюю баню. Пошли туда и остальные мои спутники, только один из воинов остался караулить ладью, а слуги ушли на торг — пополнять наши истощившиеся съестные запасы.

Извини, любезный мой земляк Конрад, что я не могу ничего поведать об укреплениях Нового Торга, ибо никаких укреплений, кроме частокола вокруг поселения на пригорке над большим торгом, давшим название сему городку, я по пути в баню не заметил. Впрочем, я еще был настолько слаб, что меня вели под руки, и потому внимательно рассматривать окрестности не мог.

Баня оказалась огромной, и парились в ней и мужчины, и женщины. Первые были в основном задержавшимися из-за наступающей зимы путешественниками, а вторые — из тех, кого Священное Писание называет блудницами. Я ведал, что подобное имеет место во всех торговых городах во всем мире, но даже не мог себе представить, что сии женщины, находясь в костюме праматери нашей Евы до грехопадения, будут предлагать свои услуги тут же в бане, что сии мужчины будут тут же пользоваться их услугами, забыв о завещанной святым Августином Гиппонским стыдливости, и что сии женщины, оказав услуги одному, будут уже через минуту предлагать их следующему, отвлекаясь только на то, чтобы выйти в предбанник и получить свою плату. Визг, крики, грубый смех, стоны сладострастия — все это довершало общую картину Содома и Гоморры, которую несколько скрывали только полумрак и густой пар.

О том, что произошло со мною в сей бане, любезный мой земляк Конрад, я мог бы сейчас тебе не писать, — но ведь, Бог даст, я когда-нибудь все же вернусь домой, приду к тебе на исповедь и все расскажу, так зачем медлить, если я могу исповедаться в сем письме? Словом, после того как Северин и Ратибор отхлестали меня веником, я лежал навзничь на полке, понемногу приходя в себя. И тут я заметил, что Ратибор о чем-то шепчется с Климом, который уже не раз шутил на тему того, что неплохо бы аббату Готлибу нарушить обет целомудрия. И вот Ратибор уложил Северина на соседний полок и стал хлестать его веником: в русских банях принято полное равенство, и друг друга могут поочередно парить, например, боярин и крестьянин. Клим же подвел ко мне одну из этих женщин.

Так и получилось, что свой монашеский обет я нарушил на старости лет в ранее мне неведомом городке Новом Торге, в грязной и закопченной общей бане, с блудницею по имени Любомила. Правда, потом Клим мне сказал, что имена у таких женщин обычно вымышленные.

Я, верный заветам Господа нашего Иисуса Христа, всегда старался не глядеть на противоположный пол с вожделением и мало смыслю в женской красоте, но сия белокурая женщина показалась мне молодой и миловидной. Более пристально рассмотреть ее и поговорить с нею я не успел, ибо она исчезла немедленно после окончания известного действа.

Молю тебя, высокопреосвященный архиепископ, об отпущении мне сего греха, ибо его можно считать невольным: я был слишком слаб, чтобы противиться.

Однако после сего прискорбного случая, несмотря на душевное смятение, здоровье мое существенно улучшилось, и между Новым Торгом и Тверью, первым на нашем пути городом Суздальской земли, я уже мог не только лежать, но и сидеть, глядя по сторонам. Правда, глядеть было особо не на что: бескрайние равнины с небольшими перелесками сменились холмами, покрытыми густыми лесами, и над крутыми склонами вдоль Тверцы стеной стояли деревья с опавшей осенней листвою. Дожди почти прекратились, но мороза еще не было, даже вроде бы потеплело, и иногда проглядывало низкое солнце.

Ратибор был в прекрасном настроении и не уставал повторять, что главные трудности позади, что теперь порогов и волоков не будет до самого Переяславля, что зима, похоже, задерживается и Бог даст нам благополучно доплыть. Единственное, что беспокоило сего славного боярина, — это старая рана на ноге, простреленной лет десять назад во время битвы Георгия Долгорукого с Изяславом Мстиславичем за Киев. Ратибор и раньше немного прихрамывал из-за сей раны, а тут, видимо, из-за сырости на волоках она открылась, и при каждом неосторожном движении на его лице отражалась боль. Я не раз предлагал остановиться и попросить брата Северина найти в лесу какие-нибудь целебные травы, но боярин отказывался, говоря, что на это нет времени.

Тверь по размерам меньше и Пскова, и даже Нового Торга, но укрепления здесь находятся в гораздо лучшем состоянии, хотя все равно являются теми же дерево-земляными. Городок стоит на высокой горе над Волгою не в устье Тверцы, а с противоположной стороны, что, как объяснил мне Ратибор, с точки зрения современной военной науки более надежно: если враг подойдет по Тверце, то не сможет неожиданно напасть на город. А на стрелке Тверцы и Волги устроен небольшой военный пост для взимания пошлин с проезжающих купцов.

В сие время года никто уже не плавал, поэтому прибытие нашей ладьи оказалось настолько значимым событием, что на пристань нас вышел встречать сам тверской воевода, молодой воин, сын знатного суздальского боярина, погибшего двадцать лет назад в битве с новгородцами. Узнав, кто мы, он отдал глубокий поклон, пригласил пожить у него, пока не установится зимник, и весьма удивился, услышав, что мы собираемся двигаться дальше. Ратибор спросил у него, в каком состоянии сухопутный путь во Владимир, воевода сказал, что войска по нему не ходили уже много лет и он зарос настолько, что проехать невозможно. А поскольку задержка в Твери на месяц-два не входила в планы Ратибора, мы отобедали у воеводы и поплыли дальше, вниз по Волге.

Ратибор исчертил кинжалом всю лавку в ладье, рисуя мне схемы речных путей. Великая река Волга в своем верхнем течении на севере является естественной границею Суздальской земли. Потом после города Ярославля Волга поворачивает на юг и течет до самого Каспийского моря. В среднем течении ею владеют враждебные Руси магометане-булгары, поэтому путь во Владимир через впадающую в Волгу реку Оку, а потом через впадающую в Оку Клязьму опаснее, да и длиннее. Гораздо более коротким путем является река Нерль: по сему притоку Волги лежит прямая дорога в Клещино[37] озеро, на котором стоит Переяславль Залесский. Рядом с сим озером берет начало еще одна река с названием Нерль, впадающая в Клязьму недалеко от Владимира. Не ведаю, почему две реки называются одинаково, но путаница от этого наверняка происходит великая[38].

Но нам вторая Нерль была не нужна, ибо от Переяславля Ратибор собирался ехать во Владимир посуху. Он меня уверил, что там дорога точно не заросла, ибо Переяславль — большой город, который Георгий Владимирович Долгорукий строил как свою будущую столицу.

Плывя вниз по Волге, мы миновали устье реки Дубны. Как рассказали мои спутники, раньше на сем месте был маленький городок[39], но примерно четверть века назад его разрушило новгородское войско, и с тех пор там только военный пост, и то, похоже, не круглогодичный: на берегу за неровным частоколом стояли несколько покосившихся домиков, не было видно ни одного дымка. С пустой заброшенной пристани нас никто не окликнул, и мы не стали останавливаться.

Ненадолго причалили мы только в устье Нерли, в Кснятине, городке еще меньшего размера, нежели Тверь[40]. Там нас ожидала такая же встреча, как в Твери. Воевода, почтенный старец, гораздо старше даже Ратибора Борисовича, поклонился, пригласил пожить у него до установления зимника и удивился, услышав, что мы собираемся двигаться дальше. Ратибор спросил про сухопутный путь из Кснятина во Владимир и получил такой же ответ, как от тверского воеводы, что им не пользовались много лет и все заросло.

С неба уже падали мелкие снежинки, и становилось все холоднее. А плыть до Переяславля еще оставалось несколько дней, и больше никаких городов по пути не было. И все же Ратибор решил трогаться в путь. Мы даже не стали обедать у воеводы и отплыли, провожаемые удивленными взглядами кснятинских воинов. Насколько я уже успел понять, на Руси не принято так спешить даже по государственным делам.

Высокие холмы, окружающие Волгу у Твери и Кснятина, при движении вверх по Нерли постепенно вновь сменились верховыми болотами, только не с перелесками, а с большими лесами. Снег усилился, и вскоре с неба падали уже не снежинки, а хлопья. На земле снег сначала таял, потом перестал, и все вокруг стало белым. Но лед на реке пока не появился, и гребцы лихорадочно налегали на весла.

Сие соревнование с погодою окончилось в одном-двух днях пути от Клещина озера. Снег прекратился, и ночью ударил сильный мороз. Нерль встала, и двигаться по ней стало невозможно. Нам ничего не оставалось, кроме как навьючить на себя наши скромные пожитки и отправиться пешком вдоль реки, спрятав корабль в тихой речной заводи: Клим и воины собирались весною за ним вернуться.

Снега было не очень много — по щиколотку, и он почти не мешал идти. Мешала раскисшая болотистая почва, которая под снегом не успела замерзнуть. Мешал густой лес, у воды иногда вообще непроходимый. Мешали и мелкие ручейки, которые не были видны под снегом: мы часто в них проваливались, и ноги были мокрыми у всех. Мороз был сильным, хотя и не настолько, чтобы птицы замерзали на лету, как говорят про русские морозы у нас в Империи. Ночами мы разводили огромный костер и грелись около него.

Днем в глубине леса все время мелькали какие-то серые тени. Клим, на которого я после новоторжской бани обиделся, но потом по-христиански простил, объяснил мне, что это волки, но бояться их не стоит, ибо нас много и мы хорошо вооружены, к тому же в начале зимы хищники сыты и спокойны, в лесах для них и так много дичи — лоси, олени, кабаны, зайцы. Весною волки гораздо злобнее и опаснее, и если бы дело было в феврале или марте, они могли бы собраться в огромную стаю и напасть, не считаясь с потерями от нашей обороны — такие военные термины использовал наш рулевой.

Ночами вокруг нашего костра в лесу будто бы зажигались лампады: это огонь отражался в глазах волков, собиравшихся поодаль и глядевших на нас. Когда хищники начинали подбираться ближе, кто-нибудь из воинов брал лук и пускал стрелу в сии огоньки. Если он попадал в цель, раздавались рычание, вой и визг: у сих исчадий ада принято пожирать раненых и убитых собратьев. Горящие глаза на некоторое время исчезали.

Так что, хвала Пресвятой Деве-заступнице, волки нас не трогали, лишний день пути уже значения не имел, шли мы спокойно и неторопливо, постепенно приноровились к здешним лесам и даже начали кое-где спрямлять путь в речных излучинах. Я вполне выздоровел и чувствовал себя неплохо, хотя брат Северин на всякий случай все равно поддерживал меня за локоть и не давал нести никакой поклажи. Но все хуже и хуже становилось Ратибору Борисовичу. От влажности, болотной тины и длительной ходьбы его рана воспалилась, из нее начал обильно течь гной, нога распухла и почернела. Он хромал все сильнее и сильнее, потом уже не мог идти сам, и двое воинов вели его под руки. Искать в лесу целебные травы уже было бесполезно: все скрылось под снегом. У Ратибора начался сильнейший жар. Воины сделали носилки из двух больших сучьев и плаща, положили на них доблестного боярина и поочередно несли.

В бреду Ратибор все время вспоминал какую-то чашу, которую везли к Георгию Долгорукому, а теперь потеряли, и ее надо найти и отдать князю Андрею. О какой чаше шла речь — я не понял, не понимаю и сейчас, когда пишу тебе сие письмо. Может быть, какая-то чаша была в императорских дарах, конфискованных новгородским князем? Но почему она так важна? Или то был лишь плод воспаленного воображения несчастного боярина?

На четвертый день пути — насколько все-таки на ладье было бы быстрее! — мы вышли на берег Клещина озера. Оно уже волею Господней было покрыто льдом, и довольно прочным: вода стоячая, место открытое, снег сметен ветром. И мы решили рискнуть и пойти напрямую: тогда уже к вечеру мы могли прийти в Переяславль. На лед за нами сунулись несколько волков, но точно пущенные стрелы заставили их убраться обратно в лес, и они могли удовольствоваться лишь теплыми трупами застреленных собратьев.

Клим шел впереди, проверяя лед длинным шестом, потом цепочкою шли его воины, а потом, по их следам, — все остальные. Лед потрескивал, но держался, и все было хорошо, пока двое слуг не забыли осторожность, не отошли от нашей процессии немного в сторону и не провалились. Как мне потом объяснили, Клещино озеро неглубокое, и в местах, где с его дна бьют ключи, лед всегда более тонок.

Вылезти страдальцы не могли, ибо тонкий лед по краям полыньи обламывался. По той же причине и мы ничем не могли им помочь. Клим пытался подползти и протянуть им шест, но сам едва не провалился и был вынужден отпрянуть назад. Нам оставалось только наблюдать, как тонули сии несчастные, беспомощно слушая их мольбы о помощи и предсмертные крики. Все, что я мог сделать для них, — это послать им последнее благословение и молить Господа о спасении их душ.

И вот наконец мы достигли Переяславля Залесского, желанной цели нашего путешествия.

Город сей имеет любопытную историю. Недалеко от него, на высокой горе у Клещина озера, находится старинный городок Клещин[41]. Лет пять-шесть назад Георгий Долгорукий решил возвести у сего озера свою новую столицу — видимо, решил уподобиться Константину Великому, перенесшему управление империей из Рима в Константинополь. Князь затеял на пустынной равнине около озера огромное строительство, призвал на работу чуть ли не все население Клещина, еще и пригнал множество работников из других городов, окружил валами и деревянными стенами огромную территорию акров в сто тридцать[42] и за неимением в сем необжитом краю достаточного населения стал то ли силою, то ли обещаниями привилегий переселять туда жителей Клещина. Но потом князь уехал в Киев, жители переселились лишь частично, да и в любом случае население маленького Клещина не могло обжить огромный Переяславль. Так и получилось, что внутри длиннейших, гораздо более мили[43], валов стоят только построенная в тот же год небольшая каменная церковь Преображения Спаса, скромный деревянный княжеский дворец и совсем немного беспорядочно разбросанных теремов и деревенских изб. Остальную территорию, и то не всю, занимают обширные огороды.

Я обратил внимание на то, что церковь Спаса находится не в середине города, а около вала: видимо, в середине князь собирался строить большой городской собор, а сию церковь оставить как домовую. Кстати, не мне ли собирался поручить Георгий строительство сего несостоявшегося собора?

Наместник Переяславля — старый боярин Гордята Ставич, соратник и Долгорукого, и Ратибора Борисовича. Увидев, в каком состоянии несчастный Ратибор, Гордята созвал лекарей со всего города, но они не смогли помочь: уже было поздно даже ампутировать ногу, чернота поднялась до паха, и на следующий день боярин скончался.

Несмотря на усталость, я до самого конца не отходил от постели Ратибора, и в предсмертном бреду он обратился ко мне и начал опять что-то говорить про чашу, которую непременно надо найти, потому что это Святой Грааль. Больше я ничего не расслышал, да и то, что расслышал, вновь не понял. Я знаю, что в кельтских и норманнских легендах Грааль — одно из орудий Страстей Христовых, чаша, из которой Господь наш вкушал на Тайной вечере и в которую Иосиф из Аримафеи собрал кровь из его ран после распятия. Но если мне не изменяет память, наша Церковь сию чашу как святую реликвию никогда не обретала, это именно легенда, с недавних пор полюбившаяся нашим миннезингерам, которые берут на себя смелость утверждать, что испивший из сей чаши получает какие-то невообразимые блага вплоть до земного бессмертия. Такие легенды Церковь справедливо приравнивает к колдовству.

Почему о сем Граале вспоминал на смертном одре русский боярин? Может быть, он во время пребывания в Империи услышал на сию тему какую-нибудь песню наших менестрелей, и она запала ему в память?

Как бы то ни было, отважный Ратибор Борисович отдал душу Господу, и через три дня его отпели. По такому случаю, как смерть славного боярина, которого здесь многие знали и уважали, была отворена церковь Преображения Спаса: на Руси каменные храмы не отапливаются, и зимою в них служат только по большим праздникам, остальные литургии проводятся в теплых деревянных храмах неподалеку.

На панихиду пришло множество жителей Переяславля, и в церкви было тесно. Стоял полумрак: узкие окна, которые в случае использования храма как главной крепостной башни должны служить бойницами, пропускали очень немного лучей низкого зимнего солнца. А поскольку от дыхания многих людей в морозном застоялом воздухе висел густой пар, то не было видно почти ничего, кроме огоньков свечей и лампад. На Руси старших священников называют протопопами, прибавляя к латинскому слову греческую приставку. И протопоп Спасской церкви заиндевевшими от мороза губами читал заупокойный канон. Я, смиренно обнажив голову, тихо подпевал.

Поскольку речь зашла о церкви Преображения Спаса, то я должен поведать тебе о сем первом увиденном мною творении Саввы Нажировича, архитектора Георгия Долгорукого. Строительство при Долгоруком не успели завершить: не были устроены полы, не хватило металла на покрытие купола и сводов. И только сим летом на пол положили изразцовую плитку, но купол и своды так и остались обшитыми деревянным тесом. Росписей внутри еще нет.

Храм невелик: его размеры в плане, по моим прикидкам, тридцать на двадцать локтей[44], то есть гораздо меньше Софии Новгородской. Выстроен он в тех же византийских формах, имеет одну главу, внутри — четыре столпа. Но такого башнеобразного церковного здания с огромной и тяжелой главою мне не приходилось видеть ни в Новгороде, ни в Византии, ни тем паче у нас в Священной Римской империи: наши базилики всегда как бы распластаны по земле, и в небо устремлены только башни, а храм в Переяславле сам по себе является башнею.

А еще от других виденных мною русских храмов переяславский отличается материалом: построен он не из плинфы и не в смешанной технике, а целиком из гладкотесаного природного камня, называемого здесь «белым»: сей камень имеет весьма светлый оттенок, даже светлее, чем в наших славных городах Регенсбурге и Штраубинге. Точно такая же техника обработки камня применяется у нас в Империи, и не зря покойный Савва Нажирович, как рассказывал мне покойный же Мирослав, обучался строительным наукам и искусствам не где-нибудь, а в императорском городе Шпайере[45].

Вечером состоялись поминки по Ратибору Борисовичу. Гордята пригласил только старых соратников Георгия Долгорукого. Было всего человек десять — двенадцать, все — знатные бояре, из купеческого сословия не было никого: здесь вообще не принято сажать купцов за один стол с боярами, как это имеет место в Новгороде и Пскове. Да и новгородско-псковские бояре — в основном не благородные люди, а те же купцы, только побогаче. А к переяславскому наместнику даже брат Северин не был приглашен, только я, причем Гордята предварительно осведомился о моей сословной принадлежности и просиял, узнав про родовой баронский титул. На сих поминках пили так, что многие гости не смогли встать из-за стола: такого перепоя я не наблюдал даже во Пскове среди плотников. А пока не перепились, вспоминали войны, которых князь Георгий на своем веку провел немало: уже более сорока лет назад он возглавил поход на булгар и с тех пор почти не прекращал воевать то с булгарами, то с новгородцами, то — чаще всего — с собственными родственниками.

Хвала всемогущему Господу, жизнь моя вроде бы становится все более и более приличествующей моему сану и миссии. Мне выделены покои в тереме Гордяты Ставича, его слуги приветливы и исполнительны, по приезде я сходил в баню — разумеется, не в общую, а в собственную баню сего достойного боярина. Впрочем, как мне объяснили, такого содома, как в новоторжских банях для путешественников, в благонравных городах Суздальского княжества не бывает, и даже если мужчины и женщины парятся вместе, это не сопровождается гнусным развратом.

Мое аббатское облачение в полном порядке, я чисто выбрит, тонзура на голове выстрижена, во время прогулок меня спасают от мороза теплые сапоги на меху, подбитые мехом штаны под сутаною, кафтан поверх сутаны, высокая боярская шапка с аббатской ермолкою под нею, теплые рукавицы и великолепный плащ на меховой подкладке — подарок Гордяты. Брат Северин тоже ни в чем не нуждается, хотя согласно здешним строгим правилам чинопочитания и одет более скромно, и пользуется меньшим уютом. Но для сего славного монаха-молчальника земные блага имеют еще меньшее значение, нежели для меня.

Любезный брат мой во Христе, сие письмо получилось длинным, ибо у меня сейчас появилось немного свободного времени, и я решил его использовать для того, чтобы ты возможно более подробно узнал о моих здешних приключениях. Мороз усиливается, на днях открывается зимник по рекам, и наши славные псковские воины во главе с Климом договорились со своими земляками-купцами и отбывают вместе с ними на родину. Они возьмут с собою сие письмо, дабы отправить из Пскова. Многие тамошние купцы в поисках выгоды пренебрегают опасностями зимнего плавания по Восточному морю и отправляются на больших кораблях в северогерманские города даже зимою, а если зима настолько холодна, что заливы Восточного моря замерзают, то едут на санях сухопутными дорогами. Поэтому я надеюсь, что с Божией помощью мое послание до тебя скоро и благополучно дойдет.

Скоро отправляемся и мы с братом Северином — во Владимир. Наместник сам рад случаю показаться на глаза князю Андрею Георгиевичу и будет нас сопровождать с целым отрядом воинов. Здешние речные пути уже вызывают у меня дрожь при одном упоминании, но мы поедем посуху, и дорога, если это будет угодно Господу, обещает быть легкой, всего четыре — пять дней на санях. К тому же посередине пути у нас будет возможность отдохнуть в городе Георгиеве[46].

Сейчас Гордята Ставич готовит для князя свои отчеты. Я, со своей стороны, тоже решил подготовиться к встрече с Андреем. Как ты помнишь, у меня был с собою готовый чертеж, но он пропал в Новгороде, и сейчас я вычерчиваю эскиз храма, который мог бы предложить для Переяславля, Владимира или любого другого здешнего большого города. Будет это базилика, приблизительно повторяющая крепостную церковь в славном городе Корвее, размером сорок на семьдесят локтей[47]. Огромный собор, подобный вормсскому, здесь вряд ли удастся построить, хотя если князь найдет достаточно средств и опытных мастеровых — справлюсь и с таким. Брат Северин выточит по моему эскизу деревянный макет, дабы лучше представить князю будущий храм. Гордята дал мне пергамент и хороший чертежный инструмент, а Северину — двух толковых помощников-столяров, и мы попробуем успеть до отъезда. Я весьма рад, что благодаря заступничеству Пресвятой Девы Марии наконец-то в тепле и уюте занимаюсь делом, достойным архитектора его величества, а не толкаю закоченевшими руками ладью по волоку.

Да пребудет с тобою благодать Божия, любезный мой архипастырь, пусть дни твои будут полны радости и преуспевания, да хранит тебя всемогущий Господь бесчисленные годы. Аминь.

Искренне твой, вечно любящий тебя и всей душою преданный тебе раб Христов и земляк твой Готлиб-Иоганн