Архитектор его величества

ПРИВЕТСТВУЮ ТЕБЯ, ВЫСОКОПРЕосвященный и сиятельный Конрад, любезный мой архипастырь, земляк и брат во Христе!

Вот и закончилась моя работа на Руси. Я боялся, что придется здесь задержаться, как это в свое время получилось в Палестине, когда король Фульк и королева Мелисенда не хотели меня отпускать, пока не будет полностью окончен собор в Тире. Помню, тогда мне стоило большого труда объяснить им, что собор может достроить и мой помощник и что первейшее дело архитектора — расчеты, чертежи и общее устройство строительных работ, а не наблюдение за каждым камнем.

Но я тебе писал в предыдущем письме[108], что князь Андрей Георгиевич обещал отпустить меня на родину сразу после освящения владимирского городского собора. И свое обещание князь сдержал.

Владимирскую крепость с Золотыми и Серебряными воротами, крепость и дворец в Боголюбове достроят и без меня. А возведение городского собора в Ростове и вовсе задержалось на неопределенное время, ибо Леон все еще там и покидать Суздальскую землю вроде не собирается. Чертежи сего храма я тем не менее сделал и отдал своему помощнику Улебу Хотовичу на хранение до лучших времен.

В июне сего года было завершено строительство собора во Владимире[109]. Не буду говорить, что сей собор прекрасен: это было бы проявлением гордыни, противной христианской скромности. Выскажу лишь неоспоримую истину, что таких храмов никто и нигде не строил.

Несмотря на то, что собор имеет внутри не четыре столпа, а шесть, он получился почти кубическим, а если смотреть с запада или востока, то даже вытянутым кверху. Размеры по сравнению с боголюбовскими храмами я увеличил весьма значительно: сторона куба — в среднем почти тридцать локтей[110], внутренний диаметр барабана — девять локтей[111]. В сем состоял некоторый риск, ибо, внимательно изучив белый камень, я понял, что Савва Нажирович не зря строил гораздо меньшие храмы: зимою на Руси сильные морозы часто сменяются оттепелями, и белый камень впитывает влагу и размораживается, то есть по надежности уступает плинфе. Но я не мог не увеличить размеры собора: в противном случае было бы непонятно, зачем вообще понадобился на Руси архитектор его величества.

При смыкании большого купола собора я по примеру легендарных архитекторов древности стоял под ним, дабы в случае обрушения погибнуть вместе со своим творением. Впрочем, я был уверен в своих расчетах, к тому же храмы обычно падают, упаси Боже, либо гораздо раньше — при начале возведения сводов, либо гораздо позже — через несколько лет, а то десятилетий, когда начинают свое разрушительное воздействие посылаемые Господом дожди, морозы, снега, пожары и молнии[112]. Но такие поступки архитектора обычно вызывают уважение у несведущих людей. Каюсь тебе, своему духовнику, в грехе честолюбия, но все же мне было приятно, когда посмотреть на смыкание большого купола собрался едва ли не весь Владимир. Даже князь Андрей пожаловал из Боголюбова. Меня, правда, с площади не было видно, ибо я стоял внутри храма, среди строительных лесов, но когда купол милостью Божией благополучно сомкнули и я вышел наружу, то встречен был приветственными криками.

Устремленности храма вверх, являющейся отличительной чертой здешних церковных зданий, я достиг посредством не только общей башнеобразности, но и сочетания высокой средней главы и четырех малых. Общая высота храма — сорок семь локтей[113], и Улеб заметил, что в Киеве и Новгороде Софийские соборы ниже. С северной стороны к храму примыкает терем Феодора, куда я сделал переход из лестничной башни, ведущей на хоры собора[114]. А чтобы горожане лучше ощущали торжественность входа в храм, я устроил притворы со всех сторон, кроме алтарной. Надо ли говорить, сколь величаво смотрится сей изящный и стройный пятиглавый собор, стоящий на высокой горе и видный даже за несколько миль от города?

Брат Северин с учениками украсил владимирский собор различными изваяниями не хуже, чем церкви в Боголюбове. Своды покрыли свинцом, а купола — медью, как на боголюбовских храмах. Все пять куполов в ближайшем времени должны быть позолочены, храм украсят фресками, иконами и богатой церковной утварью, на сводах будут поставлены золоченые флюгеры и кубки: украшение кубками как символами Святого Грааля предложил Феодор.

Для сих работ Андрей Георгиевич пригласил мастеров из Византии и Палестины, и их прибытие ожидалось примерно через месяц после освящения собора и моего отъезда на родину. А когда все работы внутри храма будут окончены, туда поставят икону Девы Марии, привезенную Андреем Георгиевичем пять лет назад из Вышгорода, и Грааль, если к тому времени он будет с Божией помощью найден.

Освящали владимирский собор владыки Феодор и Рудольф. Последний не владеет русским языком, поэтому они с Феодором пели по-гречески, а иногда, поскольку оказалось, что его преосвященство фон Татцинген греческий канон знает не полностью, переходили на латынь. Я ведал, насколько совершенно Феодор владеет латынью, но никак не ожидал, что он в таком же совершенстве знает наше латинское богослужение.

Мне показалось, что князь Андрей хочет сделать владимирский храм символом объединения всех противоборствующих церковных сил, ибо был приглашен и Леон. Но византиец не приехал: видимо, не захотел служить вместе с Феодором и католическим епископом. Я, как обычно, сослуживал владыкам среди владимирских священников второй степени. Должен сказать, брат мой во Христе, что я, находясь в первом ряду вместе с протопопами, не раз слышал позади себя что-то вроде: «Негоже честным православным служить вместе с латинянами». Но сей ропот, благодарение Господу, был тих и робок.

Торжества были весьма пышными, пиры длились несколько дней, народу раздавали брагу из княжеских запасов. Андрей по заветам Господним пожертвовал на храм десятую часть доходов с княжеских стад и владимирского торга, а также огромные земельные угодья.

В один из дней торжеств князь спросил меня, какую награду я хотел бы получить. Я ответил, что являюсь скромным аббатом, выполняющим императорский указ, и никакая награда мне не нужна, кроме теплых христианских слов. Попросил я наградить своих помощников, прежде всего Улеба Хотовича. Тогда Андрей пожаловал мне плащ со своего плеча: здесь такая награда считается весьма почетной, хотя сам по себе красный княжеский плащ оказался гораздо скромнее того, что мне когда-то подарил переяславский наместник Гордята Ставич. А Улеб был пожалован в дворяне и получил право носить меч: я не мог сдержать улыбки, когда он вечером пришел ко мне в мастерскую и на радостях стал упражняться в фехтовании. Кроме дворянства он получил деньги и землю под строительство дома в Боголюбове. Другие строители тоже были пожалованы и деньгами, и землею.

А через пару дней после окончания торжеств я пришел к князю попрощаться и получить охранные грамоты для обратной дороги в нашу богоспасаемую Священную Римскую империю. Дорога через Новгород обещала быть спокойной, ибо незадолго до того новгородский князь Святослав Ростиславич был изгнан — думаю, не без участия Андрея Георгиевича, ибо горожанами был приглашен княжить племянник Андрея, Мстислав. Но выяснилось, что мне предстоит ехать не через Новгород, а через Киев. Вот как это было.

На моей прощальной аудиенции у князя присутствовали Феодор, Вышата Никифорович и Анбал Ясин, который зовется княжеским ключником и является кем-то вроде чиновника для особых поручений. Князь Андрей обнял меня и троекратно поцеловал, сказал мне много теплых слов, а потом высказал просьбу: по дороге домой проехать через Киев, дабы помочь ключнику Анбалу и графу Вифлеемскому найти купца Радко Хотеновича.

Я осмелился задать Андрею Георгиевичу вопрос, почему возникла такая необходимость искать в Киеве иуду Радко, о котором я уже, откровенно говоря, и думать забыл, и чем могу помочь я. Князь Андрей любезно ответил мне, что при смене власти в Новгороде была захвачена казна Святослава Ростиславича, и в ней нашлись все конфискованные императорские дары, в том числе великолепные оплечья, за которые суздальский князь попросил меня передать особую благодарность его величеству[115]. Но самый необходимый дар — Святой Грааль — найден не был. Выяснилось, что чаша была отдана Радко как награда за донос. А потом сей иуда, убоявшись кары за свою злокозненность, уехал в Киев и, как выяснили недавно ездившие в Новгород ключник Анбал Ясин и граф Вифлеемский с помощниками, до сих пор не вернулся. В его доме ключник и граф чашу тоже не нашли. Видимо, Радко Хотенович взял ее с собою в Киев.

Феодор заметил, что в том, что чаша скорби Господней досталась иуде нашего времени, просматривается глубокая символика, и это само по себе создает необходимость найти Святой Грааль во что бы то ни стало. А Вышата Никифорович объяснил, что я единственный, кто остался из императорского посольства к Георгию Владимировичу, то есть только я смогу при встрече опознать Радко. Поэтому от меня потребуется просто ходить по Киеву и приглядываться к прохожим, и если я увижу Радко, то сказать об этом Анбалу и графу.

Анбал низко поклонился князю и попросил не беспокоить господина графа Готлиба: они с графом Вифлеемским сами справятся с поисками Радко. Но Андрей недовольно сказал, что поездка аббата фон Розенау в Киев — дело решенное, ибо необходимо приложить для получения чаши все усилия и использовать все, даже малейшие возможности.

Я спросил, сколько времени могут занять поиски иуды Радко, не вечно же мне приглядываться к прохожим в Киеве. Анбал успокоил меня, что в Киеве надо будет пробыть не больше двух недель, потому что они с графом Генрихом будут вести собственный розыск, и за это время либо найдут Радко, либо если он из Киева уехал, то узнают, куда.

Андрей Георгиевич выразил уверенность, что мне будет интересно осмотреть Киев, ибо сей город равных себе на Руси по-прежнему не имеет. Потом из Киева я смогу доехать до Константинополя, который князь называет Царьградом, как и все русские. А оттуда — морем в Италию, где сейчас находится император. По мнению князя, мне будет полезно сначала получить аудиенцию у его величества Фридриха, рассказать ему про свое путешествие на Русь, вручить княжеское послание с самым лестным описанием моей работы в Суздальской земле, а потом уже ехать принимать свое имперское аббатство в Регенсбурге. Дорога через Киев и Константинополь обещает быть нетрудной и мирной, ибо стоит прекрасная летняя погода, в Киеве все спокойно, в Константинополе тоже. В старинной столице Руси уже год княжит Ростислав Мстиславич — я упоминал его, любезный мой земляк Конрад, в одном из первых писем, это тот самый князь, который более тридцати лет правил в Смоленске. С сим великим князем Киевским отношения у Андрея хотя и прохладные, ибо Ростислав недоволен изгнанием своего сына Святослава из Новгорода, но войны нет и не предвидится. А византийский император Мануил является союзником и Руси, и его величества Фридриха.

Мне, торопившемуся на родину, вовсе не хотелось терять две недели в Киеве. Но княжеские слова звучали убедительно, я, да простит меня Господь, испытываю к иуде Радко не самые теплые христианские чувства, мне не хочется оставлять его предательство безнаказанным, да и обретение священной чаши я считаю весьма полезным делом для упрочения влияния нашей Святой Церкви на Руси. И я согласился — нельзя сказать, чтобы радостно, но и без особого сожаления.

Воистину все, что Бог ни делает, к лучшему: если бы я поехал на родину не через Киев, а через Новгород, то неминуемо проезжал бы Новый Торг, и мне, наверное, было бы трудно удержаться от смертного соблазна найти там прекрасную белокурую блудницу Любомилу. Хвала всемогущему Господу, направившему меня другим путем!

Северина я проводил на корабль, отправляющийся в Империю через Новгород, и братски обнял на прощание. Бог даст, мы еще не раз свидимся с сим славным монахом-молчальником, добрым товарищем и прекрасным резчиком по камню, ибо я собираюсь немедленно по прибытии в Регенсбург просить тебя, высокопреосвященный Конрад, благословить перевод брата Северина из вормсского аббатства святого Павла в регенсбургский имперский Нидермюнстер.

Замену себе в Суздальской земле Северин подготовил, и теперь там немало молодых мастеров, способных вытачивать из белого камня изваяния и людей, и животных, и самый затейливый орнамент. Подготовил себе замену и я: вместо меня остается Улеб Хотович. Я объяснил ему различные тонкости строительных наук и искусств и теперь спокоен за успех его дальнейшей работы.

Отплыл я на следующий день после брата Северина, только не в Новгород, а в Киев, вместе с Анбалом Ясином, графом Вифлеемским и двоими молодыми рыцарями Храма. Андрей предоставил большую военную ладью с рулевым и шестнадцатью воинами-гребцами, еще с нами поехали семеро слуг. На пристани меня провожали и князь, и епископ Рудольф фон Татцинген, и Феодор, и Вышата Никифорович, и едва ли не все боголюбовское и владимирское боярство. Признаюсь, я даже прослезился, умиляясь столь теплым проводам.

Дорога до Киева, действительно, оказалась нетрудной и мирной. А может быть, я просто исчерпал невзгоды, выделенные мне Господом на русские дороги. Из Боголюбова мы доехали уже знакомым мне путем до Москвы. При движении по Яузе я искал глазами то место, где подвергся нападению волков и потерял отважного возницу Прона, но не нашел, ибо летом все выглядит иначе, чем зимою.

В Москве мы переночевали у наместника Жирослава Лазаревича, который оказал нам весьма любезный прием, несмотря на то, что все еще переживал из-за казни своего земляка, начальника каменоломен Яня Лукича.

Спускаясь вниз по Москве-реке, мы пересекли глухие вятичские леса и прибыли в Коломну, небольшую крепость в месте впадения Москвы в Оку. Принадлежит сия крепость Рязанскому княжеству, являющемуся вассалом Черниговского. Как это часто бывает с дальними окраинами у границ с более сильными соседями, сей город тяготеет скорее к Владимиру, нежели к Рязани, поэтому в Коломне мы встретили самый теплый прием, попарились в бане и переночевали в тереме для почетных гостей. Правда, отнюдь не бесплатно, но денег у Анбала и тамплиеров достаточно, а мне казначей князя Андрея вообще выдал на дорогу столько, что хватило бы на три поездки в Империю, причем со всеми мыслимыми удобствами.

Поднявшись вверх по Оке, мы повернули в реку Угру, потом в небольшую речку, название которой я, к сожалению, забыл, ибо уже был полон мыслями о скорой встрече с богоспасаемой родиною. Потом через большой и обжитой волок[116] мы перешли в реку Вязьму. Это уже была смоленская земля, родовое княжество нынешнего великого князя Киевского Ростислава Мстиславича.

Вязьма привела нас к Днепру, одной из крупнейших рек Божьего мира, в верховьях которой господствует Смоленск, а в среднем течении — Киев. Впадает Днепр в Русское[117] море, по которому уже прямой путь в Константинополь.

Недели через две после отплытия из Боголюбова мы достигли Смоленска. Времени на подробное знакомство с сим городом у меня не было, ибо мы подплыли к нему вечером, переночевали и наутро отплыли. Но то, что я успел увидеть, меня впечатлило: город весьма велик, его территория достигает не менее двухсот акров[118], срединная часть расположена на высокой, около семидесяти локтей[119], горе над Днепром, а укрепления простираются и на соседние холмы. В городе находятся каменный княжеский терем и каменный же большой собор, построенный в начале сего века при Владимире Мономахе. Есть каменные соборы и в окрестных монастырях. Хочу напомнить тебе, брат мой во Христе, что слово «каменный» является обобщением: строительство из тесаного природного камня ведется только в Суздальском и Галицком княжествах, а во всех остальных русских землях, в том числе и в Смоленске, используется плинфа, иногда в сочетании с небольшими булыжниками или плитняком.

И вот наконец мы прибыли в Киев. Сей город расположен посреди бескрайних степей с небольшими перелесками, на высоком правом берегу Днепра, разделенном множеством речек на большие холмы. Почти на каждом из сих холмов уже не первую сотню лет располагаются поселения: это Старая гора, Щековица, Хоревица, Детинка, Лысая гора, Кудрявец, Гончары, Берестово и многие другие, названия которых мне не удалось запомнить за дни, проведенные здесь. Срединная часть города находится на Старой горе высотою до ста двадцати локтей[120] над уровнем Днепра.

Русские князья укрепляли Киев несколько веков, и сейчас по линиям валов можно проследить город Владимира Крестителя с так называемой Десятинной церковью, посвященной Деве Марии, и город Ярослава Мудрого с крупнейшим на Руси каменным храмом — Святой Софией. Городские укрепления, как обычно, дерево-земляные, высота валов на равнине достигает семи локтей[121], над обрывами валы гораздо ниже, а иногда вообще отсутствуют. В город Ярослава ведут каменные Золотые ворота, знакомые мне по описанию Улеба Хотовича. Остальные ворота деревянные. Вокруг Киева во множестве располагаются монастыри, укрепленные валами и частоколами, некоторые — даже с крепостными стенами и большими каменными храмами.

Внизу у Днепра находится так называемый Подол, укрепленный лишь частоколом, даже без вала. Если в верхнем городе живет преимущественно благородное сословие и богатейшее купечество, то на Подоле обосновались ремесленники и небогатые купцы. Там же находятся и большой киевский торг, и подворья купцов из разных стран, в том числе и нашей славной Империи. Есть там и маленький деревянный католический храм, куда я иногда захожу помолиться, встречая радушный прием со стороны его настоятеля Фердинанда из Ландсхута: о сем прелате мне год назад рассказывал епископ фон Татцинген.

Общая территория Киева составляет едва ли не тысячу акров[122], и живут здесь, как мне показалось, не менее ста тысяч человек. Застройка, как и в остальных русских городах, преимущественно деревянная, хотя есть и каменные терема. В целом Киев производит впечатление процветающего города, несмотря на частую смену правителей из-за княжеских междоусобных войн. Процветание сие обусловлено, во-первых, столетиями проходящими через город большими торговыми путями и, во-вторых, столичным положением: едва ли не каждый из многочисленных русских князей считает для себя почетным иметь здесь терем, а то и несколько, а придя к власти, любой великий князь не грабит Киев, а обустраивает его.

Правда, киевляне не могут забыть, что Георгий Долгорукий, покидая их город после проигрыша войны с Изяславом Мстиславичем, захватил с собою всю здешнюю казну. Я вспомнил, что Яков Осипович, да смилуется Господь над его грешной душою, когда-то поведал мне, что сие богатство позволило Долгорукому начать в 1152 году от Р. X. большое каменное строительство в Суздальской земле. Впрочем, когда через три года Георгий вновь стал великим князем, то построил в Киеве два больших каменных терема: один — в городе Ярослава, второй — на противоположной стороне Днепра. По меркам Руси сии терема весьма роскошны, и их здесь называют дворцами: первый — «красным», то есть «красивым», а второй — даже «раем». После смерти Георгия сии дворцы были разграблены. Сейчас они принадлежат великому князю Ростиславу Мстиславичу.

Особо хочется сказать о Софийском соборе, построенном при Ярославе Мудром. Сей храм отличается тем, что увенчан не одним и не пятью, а двадцатью пятью куполами, расположенными уступами, начиная с двенадцати куполов без барабанов над помещениями второго яруса галерей. Выше них — восемь куполов на невысоких световых барабанах, а еще выше — четыре главы на высоких барабанах вокруг большого срединного купола диаметром более десяти локтей[123], высотой от земли локтей сорок[124]. Издали сие нагромождение золоченых куполов впечатляет, но при ближайшем рассмотрении, тем паче при нахождении внутри, возникает ощущение хаоса. Впрочем, такое же впечатление производит и облик всех византийских церковных зданий последних столетий. Смог ли я преодолеть сей хаос во владимирском соборе и боголюбовских церквах — пусть судят Господь и строгое потомство.

Поселились мы недалеко от Софийского собора на суздальском подворье — большом дворе с несколькими теремами, предоставляемыми за скромную плату путешественникам из Суздальской земли. Если на сем подворье захочет переночевать купец, например, из Чернигова, то он должен платить раза в два больше. На подворье есть и терем для почетных гостей: если бы в Киев приехал сам Андрей Георгиевич, то сей терем был бы предоставлен ему и его приближенным. Там мы и поселились: наше положение дает право на это. Старшина сего подворья — старый княжеский дружинник Глеб Намнежич, исполняющий обязанности посла князя Андрея при дворе великого князя Киевского Ростислава Мстиславича. На подворье есть и превосходная баня, которую мы по приезде с удовольствием посетили.

Отношения со спутниками у меня сложились хорошие, хотя ведут они себя со мною несколько отстраненно, что неудивительно: дружбы у меня нет ни с кем из них, скоро мы расстанемся и неизвестно, увидимся ли вновь, хотя, разумеется, все в руках Божиих. С утра мы расходимся: я — осматривать город с непременным заходом на торг, где я более всего надеюсь встретить Радко Хотеновича, они — куда-то еще. Обедаем обычно все вместе в большом зале нашего терема.

Кстати, я тебе еще не рассказывал о княжеском приближенном Анбале Ясине, хотя видел его много раз еще с первых дней работы у суздальского князя. Это человек средних лет, с восточными чертами лица. Ведет он себя не как родовитые, а как выслужившиеся дворяне, то есть несколько заискивает перед носителями родовых титулов, но чувствуется, что если у него будет возможность показать свою власть, он ее покажет самым жестоким образом. В присутствии графа Вифлеемского, не владеющего русским языком, он говорит на великолепной латыни, ранее слышанной мною на Руси только от епископа Феодора. Почему-то Анбала тоже весьма интересует, видел ли я своими глазами чашу, которую вез Арнульф. Один раз он мне задал сей вопрос наедине и один раз — в присутствии графа Вифлеемского. Разумеется, оба раза я искренне ответил, что не видел.

Уже дней десять я нахожусь в Киеве. Ни на какие аудиенции у князя Ростислава или кого-либо из его приближенных мы приглашены не были, никто из киевлян особого внимания на нас не обращает, даже мое аббатское облачение не вызывает интереса, хотя я и замечаю, что меня все чаще узнают и здороваются, особенно на торгу.

Любезный мой архипастырь Конрад, я заканчиваю сие письмо, ибо завтра в нашу богоспасаемую Империю отсюда отплывают немецкие купцы, и я передам его. Их путь, как и мой, будет пролегать через Константинополь, и я также отправляю с ними письмо своему давнему другу, византийскому архитектору Ираклию Сатистрату. Мы с ним подружились еще четверть века назад в Палестине во время работы на Храме Гроба Господня, сейчас он живет в Константинополе, и поскольку Господь сподобил меня ехать через сей славный город, то по пути мне хотелось бы пару недель погостить у Ираклия. Надеюсь, что я своей работою на Руси заслужил небольшой отдых.

Из Киева я отплываю через пять дней. Уже договорился с большим византийским караваном, мне будут созданы все условия для спокойного и неутомительного путешествия, в том числе отдельное помещение, хорошее питание и необходимые слуги. Стоит сие недешево, но, как я уже писал выше, князь Андрей снабдил меня более чем достаточными средствами.

Надеюсь на скорую встречу с тобою, моим любезнейшим архипастырем. Благодать Божия да пребудет с тобою и всеми нашими братьями во Христе, пусть дни твои будут полны радости и преуспевания, да хранит тебя всемогущий Господь бесчисленные годы. Аминь.

Искренне твой, вечно любящий тебя и всей душою преданный тебе раб Христов и земляк твой Готлиб-Иоганн