Архитектор его величества

Слава Иисусу Христу! Приветствую тебя, высокопреосвященный и сиятельный Конрад, любезный мой архипастырь и земляк!

Наверное, тебе еще не доводилось слышать название нового города, откуда я пишу тебе сие письмо. Теперь так называется столица Суздальской земли. Точнее, Боголюбов станет столицею через несколько дней, когда сюда переедет князь, собирающийся встретить Светлое Рождество Христово в одном из двух построенных здесь каменных храмов.

Потому я тебе и не писал так долго, брат мой во Христе: было очень много работы. И с завершением постройки двух церквей она далеко не окончена. Я занимаюсь строительством владимирского городского собора, готовлю расчеты и чертежи белокаменных теремов и укреплений Боголюбова, а также новых укреплений во Владимире — деревянных, но с большими белокаменными воротами[72].

Сейчас моя работа идет спокойно. Я не просто так употребил слово «сейчас» — сим летом она шла весьма беспокойно, и я в дальнейшем поведаю тебе об этом.

Кроме мастерской во Владимире, у меня теперь есть мастерская и в Боголюбове, где я провожу едва ли не больше времени. Правда, по сравнению с владимирским теремом это простая изба, но все необходимые инструменты там есть, ночевать тоже есть где. Все-таки пять миль — не такое уж и малое расстояние, особенно в весеннюю и осеннюю распутицу, и частые поездки туда-сюда весьма утомительны.

Феодор вникает во все тонкости моей работы. Не реже раза в месяц мы с ним докладываем о ходе дел князю Андрею Георгиевичу, иногда даже в присутствии всех главных сановников княжества. В последнем случае наш доклад происходит в большом тронном зале. Князь в своих обычных одеждах сидит на довольно скромном троне, а его братья, сыновья и бояре, тоже в обычных одеждах, — вдоль стен на лавках. Бывает любопытно наблюдать за нравами на сем совете, где имеет место причудливая смесь норманнского воинского братства, имперского рыцарского духа и восточной лести. Иными словами, внешне никто не холопствует, никто перед князем ниц не падает, бояре ему докладывают, гордо выпрямившись и положив руку на рукоять меча. Но при этом из их уст зачастую течет такой цветистый поток восхвалений мудрости и храбрости Андрея, что даже арабские придворные поэты могли бы позавидовать. И князь при всей своей внешней скромности все это благосклонно выслушивает.

Такой же поток лести течет на княжеских пирах, куда я бываю приглашен довольно часто. Придя в первый раз на пир вскоре после прошлогоднего Рождества, я, верный заветам Господа нашего Иисуса Христа, смиренно сел в самом конце стола. Но князь, увидев это, попросил меня пересесть на седьмое место по его правую руку. Как мне потом объяснил Феодор, это большая честь даже для барона Священной Римской империи. Сам он всегда сидит немного выше, сразу после братьев и сыновей князя, рядом с верховным воеводою Вышатой Никифоровичем.

Должен сказать, что сильно на княжеских пирах не напиваются и все проходит почти так же чинно, как во Пскове у посадника Луки Онцифоровича. Но особым богатством и разнообразием блюд сии пиры не отличаются, у Луки бывали и побогаче. Впрочем, все равно это высший уровень даже по нашим имперским меркам, просто, видимо, старый купец Лука более взыскателен к своим поварам, нежели доблестный воитель Андрей, скромный не только в одежде, но и в пище.

И получилось, что той же скромности Андрея Георгиевича обязан своим названием и город Боголюбов. На наших с Феодором докладах князю речь о названии заходила не раз, и однажды мы даже предложили Андрею назвать город в его честь — например, Андреев, или на греческий лад — Андреаполис. Но князь недовольно сказал, что он не Ярослав Мудрый, чтобы называть своим именем города — имелся в виду, видимо, Ярославль. Так и осталось название «Нерль», как Тверь и Москва — по имени реки, и я уже думал, что навсегда.

Но ранней весною сего года, еще по распутице, князь приехал осмотреть свою будущую столицу. С ним были и Вышата Никифорович, и кто-то из братьев и сыновей, и многие ближние бояре, и Феодор, ездящий верхом не хуже любого воина. Все были забрызганы грязью с ног до головы, ибо на реке еще не прошел ледоход, и они ехали верхом по берегу, по раскисшей дороге, в которой лошади вязли иногда и по стремена.

У меня к тому времени уже созрела мысль поставить у Нерли не один храм, а два: один — в будущем княжеском замке, а второй[73] — на торгу внизу, у Клязьмы, для купцов и простого народа: мне не хотелось следовать примеру Переяславля и Георгиева, где во времена Долгорукого одни и те же храмы вынужденно служили и домовой церковью князя, и приходскою церковью города.

Андрею сия мысль понравилась, но он задал вопрос, хватит ли в сем году белого камня на оба храма, ведь нельзя забывать и про строительство большого городского собора во Владимире. Я сказал, что по прикидкам, сделанным мною после осмотра каменоломен и запасов камня, должно хватить. Тогда князь спросил, когда я смогу рассчитать и начертить еще один храм. Я за неимением времени для новых расчетов предложил возвести храмы похожими друг на друга, только немного разнообразить их размеры, пропорции и белокаменные украшения.

Князь Андрей с этим согласился, оглядел окрестности с высокого обрыва и предложил не ставить второй храм прямо под крепостью, а вынести его на стрелку Нерли и Клязьмы, дабы он служил торжественным оформлением сего места. Такая мысль показалась мне весьма разумною.

Вышата выразил опасение, что могут возникнуть трудности из-за половодья: когда шел сей разговор, заливные луга в пойме Клязьмы были под водою. Андрей Георгиевич сказал, что ради такого храма можно насыпать искусственный холм и сделать пристань для путешественников. Я обещал учесть это в своих расчетах.

Показал я князю и контуры укреплений будущей столицы, которые я уже начал размечать на местности, и место под белокаменные терема на самой кромке обрыва, с прекрасным видом на широко разлившуюся Клязьму[74].

Посмотрев на все это, князь благосклонно улыбнулся и сказал, что аббат Готлиб провел здесь такую работу, что прямо хоть сей город в честь него называй. Все почтительно засмеялись, а Феодор вспомнил, что князь так накануне и объявил: «Мы едем к Готлибу». Андрей вновь улыбнулся и заметил, что мое имя весьма красиво переводится с немецкого — «любовь Бога» или «любовь к Богу», и если назвать так город, то получится что-то вроде «Боголюбова».

Я не ожидал от князя познаний в нашем родном языке и не нашелся, что сказать, а вокруг все вновь почтительно засмеялись — видимо, сочли за шутку. Разговор закончился, и все отправились обедать. Я тоже думал, что все это было шуткою, но представь себе мое удивление, любезный земляк Конрад, когда на следующей грамоте, полученной мною из княжеского казначейства, уже было написано: «строительство города Боголюбова».

В силу завещанной Господом нашим скромности я допускаю, что мое имя для будущей столицы пришло в голову князю случайно и прежде всего из-за красивого перевода на русский язык. Но не учил ли нас святой Августин Гиппонский, что у Господа случайностей не бывает? Посему скажу так, дорогой брат мой во Христе: мне за мою работу много разных почестей оказывали и императоры, и короли, и герцоги, и маркграфы, и архиепископы, но чтобы моим именем, пусть даже случайно и не в торжественной обстановке, был назван город, тем паче будущая столица, — такого еще не было. Может ли существовать лучшая земная награда для архитектора? Не ведаю и не хочу об этом думать, ибо так можно впасть в один из семи смертных грехов — честолюбие, а то и в корень всех зол — гордыню[75].

В конце марта князь одобрил подробные чертежи обеих церквей в Боголюбове и городского собора во Владимире. Размеры боголюбовских церквей не превышали размеров храмов Долгорукого, ибо эти церкви надо было успеть построить до конца года. С владимирским же собором спешки не было, и его можно было сделать гораздо большим. Андрей Георгиевич хотел возвести сей храм прямо над крутым обрывом к Клязьме, дабы он смотрелся наиболее величественно, но я объяснил, что почва под громадным зданием может, не приведи Господь, оползти, поэтому строить следует на расстоянии хотя бы сорока локтей[76] от края обрыва. А еще немалые трудности создавало пятиглавие собора, ибо дополнительные главы утяжеляют своды и увеличивают риск обрушения. Но я решил, что буду сам наблюдать за кладкой самых ответственных частей здания — сводов и куполов, благо все равно это будет в следующем году, когда две малые церкви уже будут построены и у меня будет больше времени.

В восьмой день апреля заложили владимирский собор. На торжественной церемонии присутствовал князь со всем боярством. Феодор вместе с множеством владимирских священников обошел строительную площадку с иконами и крестами, затем положил один большой камень посередине и четыре — по углам будущего собора: сии места были заранее отмечены колышками. Потом он громко повелел начать строительство. Мастеровые, толпою стоявшие на краю площадки, низко поклонились. Я, как обычно, сослуживал Феодору среди священников второй степени.

Немного позже были торжественно заложены обе церкви и крепость в Боголюбове. Их строительство к тому времени уже шло: начали копать крепостные рвы, почти полностью насыпали холм для церкви на стрелке рек, у обеих церквей устроили фундаменты. Но церемония заложения прошла точно так же, и Феодор, стараясь не завязнуть в строительной грязи и не провалиться в раскопы, обошел крестным ходом всю будущую крепость и строительные площадки церквей и затем столь же выспренно повелел начать строительство.

Все три храма Андрей с Феодором решили посвятить Пресвятой Деве Марии, которую здесь обычно называют Богородицею. Я ожидал, что владимирский собор будет Софийским, как в Киеве и Новгороде, но, как мне потом объяснил Феодор, культ Пресвятой Девы более широко принят в христианском мире, нежели византийский культ Софии — Премудрости Божией. Мне показалось, что это очередной шаг в сторону сближения Суздальского княжества с нашею Святой Церковью. Впрочем, я могу и ошибаться, ибо всегда был далек от проникновения в замыслы преосвященных церковных иерархов[77].

Должен сказать, брат мой во Христе, что я даже не предполагал, что мне удастся столь быстро и без особых трудностей наладить здесь строительные работы. Покойный Савва Нажирович, архитектор Георгия Долгорукого, не зря обучался в нашей богоспасаемой Империи: мастеровые по всем основным строительным специальностям были подготовлены, и Якову Осиповичу оставалось только найти их и пригласить на работу.

Неожиданно обнаружилась нехватка каменщиков: их было достаточно на строительстве всех пяти храмов Долгорукого, но с тех пор некоторые уехали на заработки в другие княжества, а некоторые превратились в беспробудных пьяниц: последнее с русскими, к сожалению, происходит довольно часто, и у них это называется «спиться». Но я преодолел сии трудности, используя наиболее опытных мастеров не для кладки стен и тески камня, а для обучения начинающих строителей. Уже через месяц ученики под надзором мастеров не только сами прекрасно работали с камнем, но и обучали других: столь быстрому усвоению помогали плотницкие навыки, которые у здешнего народа, как говорится, в крови. Благодаря тем же плотницким навыкам никаких трудностей с установкою лесов и опалубки для сводов не возникло. А за такой сложной и ответственной частью строительных работ, как выкладывание «парусов» — криволинейных переходов от столбов к барабанам, — наблюдал я сам. Яков мне поведал, что так же точно поступал и Савва Нажирович.

Но все же я буду вспоминать сей год не как счастливый, а как весьма и весьма беспокойный. Дело в том, высокопреосвященный Конрад, что вскоре после торжественного заложения боголюбовских церквей выяснилось: белого камня на оба храма не хватит, и за сей год возможно будет построить только один.

Я был потрясен, ибо зимою, как ты помнишь, ездил в Москву, оценивал работу каменоломен и осматривал накопленные там запасы, потому столь уверенно и говорил князю, что камня должно хватить на две церкви. Неужели мой опыт архитектора мог меня столь жестоко обмануть?

Прежде всего я пригласил Якова Осиповича и спросил, почему камня не хватает и как такое могло произойти. Мой помощник показал отчеты и объяснил, что старые запасы из каменоломен вывезены и теперь перевозится только то, что добывается. Позвал он и подрядчика перевозок Евстафия Миронеговича, тот подтвердил его слова и сказал, что уважаемый мастер Готлиб, видимо, ошибся с оценкой количества добытого и запасенного камня. Яков Осипович с подчеркнутым сожалением поглядел на меня и заметил, что «и на старуху бывает проруха». Сия русская пословица повторяет по смыслу нашу франконскую — «глазомер иногда подводит даже лучших стрелков».

Потом Яков сказал, что, по его мнению, ничего страшного не случилось, и второй храм можно будет достроить в будущем году, ибо добыча белого камня постоянно увеличивается, камень будет и добыт, и привезен, просто не сейчас, а позже.

Возразить на это было нечего. Признаюсь тебе, любезный мой земляк, что я пережил много неприятных часов, думая, с каким лицом я буду докладывать князю, что в сем году в Боголюбове камня хватит только на один храм. Но думал я и о том, что столь грубо — почти в два раза — ошибиться я не мог.

И в конце концов я решился: пошел к верховному воеводе Вышате Никифоровичу и рассказал, что количество добытого и запасенного белого камня, которое показано в отчетах, мне кажется заниженным и, по моему мнению, много камня исчезает где-то по дороге.

Вышата задал мне резонный вопрос: предположим, что камень по дороге крадут, но зачем? Кому он может понадобиться? Его ведь не съешь, печь им не истопишь и даже не продашь, ибо белокаменное строительство в Суздальской земле ведет только князь, а в других княжествах белый камень вообще не используют нигде, кроме далекой юго-западной окраины Руси — Галича, где хватает своего камня. Да и по отчетам все сходится: белый камень добывается, из каменоломен вывозится, в Боголюбов привозится, что же еще?

Но поскольку оказалось задето достоинство императорского архитектора, я стоял на своем с упрямством, достойным не франконца, а шваба: не в обиду будь это сказано его величеству, но он, сам являясь швабом, не может не ведать, что швабское упрямство вошло у нас в пословицу.

Тогда Вышата пригласил Прокла, одного из своих помощников, объяснил ему все мои подозрения и повелел взять лодку, сделать вид, что он — зажиточный крестьянин и прибыл на заработки, наняться перевозчиком в артель к Евстафию Миронеговичу, войти в доверие либо к самому Евстафию, либо к какому-нибудь десятнику и попытаться что-нибудь разузнать. Прокл имел вид вполне крестьянский, хотя, как я позднее узнал, является сыном знатного боярина. Так что надежда на успех его миссии была.

Прошло месяца полтора. Из-за недостатка камня я был вынужден остановить возведение церкви на стрелке Нерли и Клязьмы и все силы бросить на храм в самом Боголюбове. Здание росло, Господь хранил нас от несчастных случаев на строительной площадке, но на душе у меня не было спокойно ни на минуту, особенно когда я бросал взгляд с кромки боголюбовского обрыва на заброшенный рукотворный холм на речной стрелке. Приезжал князь, спросил, почему не продвигается второе строительство, я все откровенно рассказал, Андрей Георгиевич помрачнел, сказал, что поговорит с Вышатой, и уехал.

А еще месяц спустя ко мне пришел дворцовый чиновник и пригласил присутствовать на княжеском суде по делу о хищении камня. Получается, старого Готлиба не подвели опыт и глазомер, и камень действительно похищали! А вскоре я понял и то, кому и зачем сие понадобилось.

Суд проводился на главной площади Владимира, рядом со строительной площадкою нового городского собора. Из досок был сбит высокий помост, с одной стороны которого на высоком троне восседал князь Андрей, с другой — стояла целая толпа обвиняемых, окруженная стражей. Среди обвиняемых я узнал и своего помощника Якова Осиповича, и подрядчика перевозок Евстафия Миронеговича, и начальника каменоломен Яня Лукича, и — что меня почему-то огорчило более всего — Микиту из Бремболы, того самого славного парня, который после нападения волков на пути из Москвы отогревал меня своим теплом и учил русской грамоте.

Вокруг помоста стояли бояре, за ними толпился народ. Я не стал проталкиваться вперед и остался посреди толпы. Вышата Никифорович с поклоном подошел к трону и зычным голосом доложил обвинение. И вот что я узнал.

Оказывается, многие перевозчики, забирая камень из каменоломен, не доставляли его в Боголюбов, а по сговору с Евстафием довозили до середины пути и сгружали в глухом лесу около одного из притоков Клязьмы. Имела место вот какая злокозненная хитрость: начиная с осени сии запасы должны были поставляться в столицу под видом только что добытого камня, то есть добычу можно было потихоньку сократить, присваивая львиную долю денег, пищи, дров и прочих земных благ, выделяемых князем на каменоломни.

Когда я двадцать лет назад строил в Палестине, то сталкивался с подобным лихоимством, но там оно происходило несравненно более скромно: немного завышалась разница между привезенным на строительную площадку и использовавшимся для строительства камнем, и сию разницу вороватые подрядчики списывали на большие, нежели на самом деле, отходы при обтеске. Здесь же ничего не надо было даже списывать на отходы: количество и добытого, и перевезенного белого камня занижалось почти в два раза, и все. В целом размах воровства камня в Суздальской земле выглядел впечатляюще: если перевести его на размеры имперских храмов, то получится, что украли капеллу Карла Великого в Аахене, а если учесть и количество наших церквей, то, наверное, великий императорский собор в Шпайере вкупе с соборами в Вормсе и Майнце.

Прокл, нанявшись к Евстафию под видом крестьянина с лодкою, смог войти к нему в доверие и через некоторое время уже сгружал камень на тайном складе у притока Клязьмы. Разумеется, вскоре сей склад был оцеплен воинами Вышаты Никифоровича. Оставалось только отлавливать приплывающих туда перевозчиков, среди которых оказался и Микита. Вот, оказывается, почему он не захотел работать на моем строительстве: неправедным путем он зарабатывал гораздо больше, ибо Евстафий щедро награждал своих сообщников.

Никого даже не пришлось пытать: с открытием Проклом тайного склада все стало ясно, и все обвиняемые признали свою вину, кроме Якова Осиповича и Яня Лукича. И если Яков, действительно, судил обо всем только по отчетам и мог не ведать темные дела Евстафия Миронеговича и его подручных, то Янь — не мог не ведать, ибо начальствовал над каменоломнями. И все же Янь Лукич вышел вперед и стал говорить с гордым видом, что его, благородного дворянина, обманывали, что он не знал, что происходит у него при добыче и вывозе камня, и что все отчеты составлял Евстафий. На это Прокл заявил, что сам видел, как Евстафий и Янь делят гривны. Янь начал кричать, что это ложь, и пусть его с Проклом рассудит Божий суд.

Андрей Георгиевич слушал все это с бледным лицом, искаженным будто бы от боли. Услышав, что Янь требует Божьего суда, он вскочил с трона и с криком: «Вот тебе Божий суд!» выхватил меч и снес наглому вору голову. Да простит меня Господь, но мысленно я одобрил сей поступок князя, несмотря на нелюбовь к казням и кощунственность его слов. Одобрили и все стоявшие на площади, даже шапки от радости вверх стали кидать.

Князь, с ног до головы забрызганный кровью, вернулся на трон и огласил свой приговор остальным обвиняемым, лежавшим ничком и умолявшим о пощаде. Работники, возившие камень на тайный склад, были приговорены к наказанию кнутом и конфискации их лодок и саней. Якова Андрей от наказания освободил, но обязал оплатить перевозку камня с тайного склада во Владимир. Евстафию же предстояло быть провезенным по всем городам княжества и в каждом городе битым кнутом, он же должен был в это время кричать о своей вине перед князем и Богом. Потом его ждало повешение. Все имущество сего вора было конфисковано. Та же участь постигла и имущество Яня Лукича.

Перевозку камня взял на себя сам Вышата Никифорович, призвав для этого множество воинов и крестьян, отбывающих княжеские повинности, и уже в июле на стрелке Нерли и Клязьмы закипела работа. Шла она быстро, ибо начиналась перед рассветом и заканчивалась после заката, прерываясь только на ночь, а летние ночи коротки. Яков Осипович, со дня суда ни разу не улыбнувшийся и не взглянувший мне в глаза, набрал более сорока дополнительных работников. Для строительства сей церкви князь Андрей Георгиевич велел подобрать самые лучшие сорта камня: строго говоря, белый камень — не совсем белый, он бывает и желтоватым, и розоватым, а для сего храма стали подбирать именно белый.

Вначале я хотел окружить храм белокаменной колоннадою и даже заложил для нее фундаменты, но из-за задержки строительства отказался и от колоннады, и от мощения холма белокаменной вымосткою, перенеся это на следующий год[78].

Одновременно с работою над храмами я занимался и укреплениями: мои познания в сей области оказались более чем достаточными для строительства незатейливых русских крепостей.

В Боголюбове валы длиною немногим более полумили[79] изначально насыпались более широкими — под каменную крепость, и высота стен осталась неопределенною, ибо она будет зависеть от количества белого камня: при надежных валах и фундаментах ее можно будет постепенно наращивать до десяти локтей[80]. По всем правилам современного крепостного искусства я устроил не только каменную воротную башню с надвратной церковью, которую Феодор посвятил Андрею Первозванному, тезоименитому святому князя, но и глухие башни по углам крепости[81].

Во Владимире же крепость будет деревянной с обычными для Руси стенами из заполненных землею срубов с боевым ходом наверху, но ее размер гораздо больше: приращение длины валов относительно старого города составило более двух миль[82]. Крепость получилась вытянутой в сторону Боголюбова[83], ибо местность на востоке Владимира наименее овражиста и наиболее удобна для расширения города. Укрепления будут включать в себя и княжеский двор, и торг внизу у реки. Вышата Никифорович сказал мне, что площадь укрепленной части Владимира превысит площадь построенной Ярославом Мудрым крепости Киева — сорок акров против тридцати[84]. Высота владимирских валов будет различной в зависимости от нахождения над обрывом или на равнине. Во втором случае перед валами высотою до семи локтей[85] будут прорыты рвы такой же глубины. Глухих башен, как и во всех русских деревянных крепостях, во владимирской не будет, но поскольку в новую крепость будут вести ворота со всех сторон света, то воротных башен для усиления обороны вполне достаточно.

Ко мне пришла мысль, что если нет возможности сделать во Владимире каменную крепость, то надо устроить хотя бы большие каменные ворота. Князю и Вышате это понравилось, и стали решать, с какой стороны новой крепости такие ворота делать. Я предложил возвести их с юга, где валы спускаются к Клязьме и защищают торг, дабы через сии ворота входили все приезжающие во Владимир речным путем. Но верховный воевода справедливо заметил, что каменные ворота возводятся не только для торжественной встречи гостей, но и для усиления укреплений, а со стороны Клязьмы враг вряд ли будет пытаться взять город: даже если ему удастся захватить торг, то придется еще всходить на высокие обрывы, дополнительно защищенные княжеским двором. Поэтому он предложил построить каменные ворота с напольной — не защищенной обрывами — стороны: восточной либо западной.

Князь Андрей, внимательно выслушав меня и Вышату, сказал, что тогда лучше всего будет построить каменные ворота и с запада, и с востока. Конечно, будут затруднения с таким большим количеством камня, но если хватит на одни ворота, то, Бог даст, постепенно добудем и на еще одни: князя явно воодушевило то, что после разоблачения мошенников количество камня как бы удвоилось. Одни из ворот надо будет назвать Золотыми — по образцу константинопольских и киевских, и пусть они смотрят на запад — в сторону Священной Римской империи. Обрати внимание, брат мой во Христе, на сии слова: мне показалось, что они еще раз подчеркнули желание князя установить с нашим императором Фридрихом дружеские и союзнические отношения.

Вышата сказал, что тогда выходящие к Боголюбову восточные каменные ворота пусть называются Серебряными, а на придумывание названий для остальных ворот — деревянных — не стоит тратить время, названия постепенно появятся сами. Андрей одобрил сии слова и решил продлить главную улицу старой городской крепости на запад и восток, дабы она шла через весь город от Золотых до Серебряных ворот. Я напомнил о том, что посад застраивался беспорядочно и для пробивки главной улицы придется снести довольно много домов. Андрей усмехнулся и сказал, что если надо будет, он хоть весь посад снесет. На этом аудиенция закончилась.

Эскиз больших каменных ворот я набросал быстро, ибо видел Золотые ворота и в Иерусалиме, и в Константинополе, а Улеб Хотович бывал в Киеве и подробно описал мне, как выглядят Золотые ворота там. Я решил, что владимирские ворота будут еще более торжественными, с весьма высокой, в двадцать локтей[86], проездной аркою, с надвратной церковью, занимающей почти всю боевую площадку[87]. В наших имперских городах и рыцарских замках ворота обычно делаются небольшими и с извилистыми проемами, дабы противнику было труднее прорваться сквозь них. Но поскольку в русских деревянных крепостях враг, скорее всего, все равно не станет пытаться взять каменные ворота и предпочтет проломить или сжечь слабые деревянные стены[88], то я решил сделать владимирские ворота не столько могучими, сколько триумфальными. Впрочем, для целей обороны я предусмотрел возможность устройства под воротной аркою дополнительной боевой площадки — деревянного настила. Такие настилы для лучников устраиваются и под барабанами русских каменных храмов при угрозе нападения врага, когда храму предстоит стать главной башнею крепости.

Князь Андрей полностью одобрил мои эскизы Золотых и Серебряных ворот и изготовленные по ним макеты. Скоро я подготовлю подробные чертежи, и с Божией помощью через год — два можно будет начать строительство. Надеюсь, уже без меня, ибо императорский указ предписал мне находиться на Руси три года, а прошло уже почти полтора, считая со времени прибытия на невский Ореховый остров.

Но радость от интересной, плодотворной и разнообразной работы оказалась в начале сентября испорченной кознями врага рода человеческого. Вот как это произошло.

Ночью сквозь сон я услышал шум и крики под окнами своего владимирского дома-мастерской. Надел сутану и хотел выйти глянуть, в чем дело, но не смог открыть дверь: она оказалась привязанной толстой веревкою. Мои слуги попробовали выглянуть в окна, но ставни оказались закрытыми и припертыми снаружи длинными жердями. Тогда мы начали кричать и стучать в двери и окна, снаружи подошли городские стражники и выпустили нас.

Оказывается, кто-то собирался поджечь мой дом и запер окна и двери, дабы никто не мог выскочить наружу. А спасло меня и моих слуг от мучительной смерти в огне то, что мудрый и многоопытный Вышата Никифорович после княжеского суда подумал, что кто-нибудь из изобличенных мною воров может захотеть мне отомстить, и приставил к моему дому тайную стражу, которая и схватила поджигателя. Да благословит Господь честного старого воина Вышату.

И вскоре я вновь был приглашен на суд, только не князя, а верховного воеводы, ибо преступники не имели благородного происхождения. Представь себе мое потрясение, любезный брат мой во Христе, когда мне стало известно, что один из них — мой помощник Яков Осипович, другой — крестьянин Микита из Бремболы.

Когда я увидел сих людей на суде, с вывихнутыми на дыбе руками, с опущенными от стыда головами, я не поверил своим глазам. Но все оказалось страшной правдою: Яков наряду с Евстафием Миронеговичем и Янем Лукичом участвовал в неправедных заработках на утаивании белого камня, и когда лишился сих заработков, то пришел в ярость и решил мне отомстить. К тому же если бы я сгорел, то никто уже не помешал бы Якову вновь начать воровать — если не камень, то что-нибудь еще: например, золото, медь, свинец, изразцовые напольные плитки, строительный инструмент… Да мало ли что можно украсть на строительстве в отсутствие надзора? Оказывается, Яков много лет таким образом обманывал князя Георгия Долгорукого, и архитектор Савва Нажирович то ли ни о чем не догадывался, то ли сам участвовал в воровстве.

И Яков нанял Микиту для того, чтобы сжечь меня в моем доме. Как мог Микита, называвший себя моим другом, пойти на такое страшное преступление — не понимаю и, наверное, никогда не пойму. Неужели род людской пал так низко? Неужели человек может до такой степени затоптать в себе образ Божий? И ведь злодей не остановился ни перед неизбежной гибелью вместе со мною ни в чем не повинных слуг, ни перед тем, что в сухую и теплую погоду, когда он собирался поджечь мой дом, от одного пожара мог загореться весь город!

А когда Микита был схвачен, он под пыткою показал на Якова. Тот, в свою очередь, тоже под пыткою сознался во всем, в том числе и в многолетнем обмане суздальских князей — на предыдущем суде, как ты помнишь, ему удалось уйти от наказания. Поэтому ни он, ни Микита не лежали ничком и не молили Вышату Никифоровича о смягчении их участи: они понимали, что это бесполезно. И приговор был страшным: за попытку сжечь благородного барона Готлиба, его слуг и мастерскую с ценными инструментами, за опасность возникновения большого городского пожара и за многолетнее воровство — посадить обоих на кол.

Вконец расстроенный, я ушел домой, размышляя о человеческой алчности и вспоминая слова Соломоновых притчей: «Таковы пути всякого, кто алчет чужого добра: оно отнимает жизнь у завладевшего им». На следующий день я назначил своим главным помощником Улеба Хотовича, начал объяснять ему тонкости строительных наук и искусств и немного отвлекся от тяжких дум. Тогда мне казалось, что больше я никогда не увижу ни Якова, ни Микиту: казни обычно проводились на владимирском торгу, куда я заглядывал редко. Но я ошибся: еще один раз, не иначе как в наказание за мои многочисленные грехи, увидеть сих людей пришлось.

Через несколько дней после суда я услышал утром сильнейший шум толпы рядом с моим домом во Владимире. Вышел наружу. Толпа расступилась, пропуская меня, и плотно сомкнулась за моей спиною. Оказалось, что привели Якова и Микиту, принесли огромные заостренные колья и собираются вершить казнь прямо напротив моих дверей.

Не знаю, брат мой во Христе, приходилось ли тебе слышать о посажении на кол, принятом на Востоке и почти неизвестном у нас. Я в Палестине слышал и думал, что для сей казни нужен большой помост, с которого палачи сажают несчастного на вкопанный в землю кол. Но все оказалось проще: казнимого кладут ничком, забивают в него кол горизонтально посредством большого молота, а затем поднимают сей кол и вкапывают другой его конец в землю. Обычно во время забивания несчастный от адской боли теряет сознание, а затем приходит в себя уже пронзенным. Искусство палачей состоит в том, чтобы кол, проходя сквозь тело, не задел сердца, дабы страдания продолжались много часов.

Извини, любезный мой земляк, если я задел твое человеколюбие сим страшным рассказом. Но представь себе весь кошмар вынужденного наблюдения за тем, как трясущимся от ужаса Якову и Миките, одетым лишь в рубахи, священник отпустил грехи, дал поцеловать крест и предал в руки палачей. Те сделали свое дело воистину мастерски: спустя полчаса обеспамятевшие несчастные уже вознеслись над толпою, нанизанные на колья, как бабочки на иглы в коллекции нашего штайнбергского архивариуса Марзера.

Толпа стала расходиться, и я наконец получил возможность вернуться в дом. Выйдя вновь через пару часов, я увидел еще более страшную картину, нежели доселе: оба несчастных уже очнулись, Яков сошел с ума от нечеловеческих страданий и бормотал какую-то несуразицу, а Микита слабым хриплым голосом беседовал со своей женою и детьми. Да, любезный мой Конрад, маленькие дети сего злодея оказались допущены к месту казни. Когда я вышел, все они посмотрели на меня, и их взгляды я не забуду до смертного часа. Мне показалось, что лучше бы я сгорел вместе со всем городом, да простит меня Господь за такие мысли.

Я немедленно пошел к Вышате Никифоровичу, объяснил, что сие страшное зрелище не дает мне спокойно работать над княжескими заказами, и спросил, неужели нельзя было выбрать для казни другое место. Тот удивился и сказал, что повелел совершить казнь под моими окнами как раз для того, чтобы сделать мне приятное: дать возможность наблюдать муки преступников, покушавшихся на мою жизнь.

Я был потрясен такой дикой логикою — хотя должен сказать, что нравы в наших имперских городах бывают и еще более варварскими, — и попросил прекратить мучения несчастных. Верховный воевода пожал плечами, вызвал своего помощника и отдал распоряжение. Когда я вернулся домой, кольев уже не было. Я спросил у одного из своих слуг, нанесли ли преступникам «удар милосердия» или еще живыми унесли мучительно умирать в другое место. Тот ответил, что нанесли, но я почувствовал, что сие было сказано лишь для того, чтобы меня не расстраивать.

Вот такая жестокость господствует в сем мире, несмотря на то, что прошло уже одиннадцать веков с тех пор, как Иисус Христос завещал нам любить друг друга и своими крестными страданиями искупил наши грехи!

После сего воистину апокалипсического кошмара я надолго слег в кровать: в глазах потемнело, болело сердце, кровь громко пульсировала в висках, дышать было трудно, ночами я бредил, причем, как мне потом поведали слуги, в бреду призывал некую Любомилу: я, конечно же, понял, о какой Любомиле шла речь. Встать я не смог даже двадцать шестого сентября, в день святого Иоанна Богослова и своих пятьдесят вторых именин. Обеспокоенный моим здоровьем князь Андрей Георгиевич прислал своего лучшего лекаря, тот пустил мне кровь и приложил какие-то примочки, вскоре мне стало немного легче, и я продолжил работу.

В итоге, несмотря на все задержки, обе боголюбовские церкви были в целом готовы к середине октября. Получились они изящными и стройными, ибо я постарался использовать главное преимущество русского храмового строительства — башнеобразность[89]. Я немного разнообразил размеры храмов при сходных пропорциях: церковь на стрелке рек совсем небольшая, пятнадцать на пятнадцать локтей без учета алтарей[90], внутренний диаметр барабанов — пять локтей[91], а дворцовый храм немного больше, и в нем я устроил не квадратные, а круглые внутренние столбы.

В сводах для их облегчения я применил легкий пористый камень. Тем не менее своды вкупе с барабанами все равно получились весьма тяжелыми, и дабы стены храмов не разошлись под такой тяжестью, я хотел укрепить их железными внутристенными и воздушными связями. Но владимирские кузнецы не смогли выковать столь длинные прямые полосы металла, и пришлось удовольствоваться деревянными связями — такими, как во всех виденных мною русских церквях. Зато были выкованы толстые железные костыли, которыми связи были скреплены.

При украшении церквей арочками, колонками и пилястрами я применил некоторые известные мне приемы, позволяющие подчеркнуть стройность и изящество силуэтов зданий. А еще сии церкви украшены изображениями царя Давида, женских масок, львов, голубей, грифонов с ягнятами, еще многих животных и чудовищ. Порталы сделаны в виде нескольких уступов, уходящих в глубину, на них устроены лиственные капители и тонкая резьба. Брат Северин и его ученики выполнили свою работу мастерски: столь искусную теску украшений мне редко доводилось видеть даже в нашей Священной Римской империи.

Работы по сим церквам осталось еще много: покрыть своды свинцом, купола — золоченой медью, сделать изразцовые или медные полы вместо временной деревянной вымостки, расписать церкви фресками, поместить туда иконы и церковную утварь. Но Феодор, осмотрев здания, сказал, что благословляет их освящение, а все оставшееся можно будет доделать в следующем году.

На освящении сих церквей, как и на закладке, присутствовал Андрей Георгиевич с младшими братьями, сыновьями и боярством. Феодор и священники обошли храмы крестным ходом, окропили святой водою снаружи и изнутри, прочитали молитвы. Я еще недостаточно оправился от своей болезни и не имел сил ходить вместе с Феодором вокруг храмов, просто стоял среди бояр. На деревьях еще осталось немного золотистой листвы, воздух был сухим и прохладным, ярко светило солнце. Но чувствовалось, что не только мое настроение, но и настроение князя Андрея и Феодора было отнюдь не праздничным. К тому времени я уже ведал, в чем дело.

Дело, любезный мой земляк, было в том, что византийский патриарх отказался благословить назначение Феодора епископом и прислал на сие место в Суздальскую землю грека Леона. Последнего Андрей немедленно по прибытии отправил жить подальше от Владимира — в Ростов. Но поставленный самим патриархом епископ Леон, хотя и находящийся вдали от столицы княжества, вызывает сильнейшее брожение в умах и священников, и простого народа: двоевластие нежелательно в любом деле, тем паче в церковном, тем паче в 6666 году по здешнему летосчислению, когда все наполнено ожиданиями Антихриста. И хотя Феодор как ни в чем не бывало продолжает исполнять во Владимире и его окрестностях епископские обязанности, все больше и больше священников ездят в Ростов за благословением принятого от Феодора рукоположения, за подтверждением выданных Феодором храмозданных грамот — да мало ли дел в церковной жизни, с которыми приходится обращаться к епископу? Так и получается, что влияние Феодора падает, а Леона — растет.

У Андрея Георгиевича еще остается надежда, что патриарх благословит создание в его княжестве отдельной от Киева митрополии и поставит Феодора митрополитом. Но я тебе уже писал, что сия надежда выглядит призрачной даже в отношении создания митрополии, а уж Феодору, рукоположенному в священники совсем недавно, неизвестно кем и не из монахов, и вовсе надеяться не на что.

Дабы хоть как-то упрочить свое положение, Феодор начал с Леоном богословский диспут о том, как держать посты. Леон — сторонник более жесткого подхода к постам, Феодор — более мягкого. Это все, что я понял в сем диспуте, ибо мало смыслю в подобных темах, и когда Феодор стал мне рассказывать разные тонкости и показал послания, которыми они на сию тему обмениваются с Леоном, я мог только поддакивать. К тому же пишут друг другу Леон и Феодор по-гречески, а я в сем языке не настолько силен, чтобы читать витиеватые богословские тексты. Скажу тебе откровенно, как любимому земляку и духовнику: я даже на латыни не всегда понимаю, что хотят сказать богословы. Но ведь и я не ожидаю от них понимания строительных расчетов. По моему скромному мнению, каждый должен заниматься своим делом.

Из-за появления Леона я стал чувствовать неприязненное отношение со стороны многих владимирских священников, ибо сей византиец, насколько я понимаю, является противником сближения христианских церквей в епархиях, пока не заключена уния между нашим святейшим папою и константинопольским патриархом. Поэтому я уже не вхожу в здешние храмы в головном уборе и не сослуживаю никому из священников, кроме Феодора.

Зато последний держит себя со мною все любезнее и любезнее, и я наконец осмелился задать ему вопрос, о какой чаше боярин Ратибор Борисович перед смертью говорил как о Граале. То, что доверительно поведал мне Феодор, тебе может быть известно, но на всякий случай все же считаю своим долгом пересказать.

Среди императорских даров, которые вез на Русь рыцарь Храма Арнульф, действительно был Святой Грааль — та самая чаша, из которой Господь наш вкушал на Тайной вечере и в которую была собрана кровь из его ран. По соглашению его императорского величества и покойного князя Георгия Долгорукого, сия святыня предназначалась для торжественного обретения на Руси. Я, правда, не понял, почему Грааль нельзя было обрести у нас в Империи, но промолчал.

Для Андрея, как и для его покойного отца Георгия, такое обретение было бы весьма полезным для упрочения княжеской власти. Потому Андрея и беспокоит столь сильно, что сия чаша была конфискована новгородским князем Святославом Ростиславичем, который не ведает ее бесконечной ценности и может ею распорядиться каким-либо неподобающим образом. Открыть же Святославу тайну сего императорского дара тоже нельзя, ибо он тогда сможет сам устроить торжественное обретение Святого Грааля и лишить Андрея столь важного духовного оружия в борьбе за влияние на Руси. Так что остается лишь требовать у Святослава выдачи всех конфискованных императорских даров, а он пока что отказывается это сделать.

Но надежды на получение сей чаши Андрей и Феодор не теряют: они мне заказали возведение на главной площади Боголюбова большой сени, подобной нашим алтарным кивориям. Под сенью должна стоять водосвятная каменная чаша, которая будет символизировать Грааль после его торжественного обретения. Сама святыня, разумеется, будет находиться не на площади, а в одном из новых храмов.

В следующем году, Бог даст, мои руки дойдут и до строительства сего кивория.

Любезный мой земляк Конрад, я должен тебе сообщить, что князь с Феодором весьма беспокоятся, почему во Владимир до сих пор не приехало посольство нашего христианнейшего императора. Я тоже обеспокоен, ибо уже полтора года нахожусь в неведении обо всем, что происходит на родине. Прошу тебя, высокопреосвященного архиепископа Вормсского, по возможности поспособствовать скорейшему направлению посольства на Русь.

Письмо сие передаст тебе княжеский гонец, снаряженный в путь специально ради этого, что можно считать еще одним признаком желания Андрея Георгиевича установить дружеские отношения с нашей богоспасаемой Империей.

Благодать Божия да пребудет с тобою и всеми нашими братьями во Христе. Аминь.

Искренне твой, всей душою преданный тебе раб Христов Готлиб-Иоганн