Большой педсовет

Страницы жизни директора детдома. ГЕОРГИЙ БАЖЕНОВ

Сидит, смотрит волчонком: худая, изможденная, глаза лихорадочна блестят; до сих пор с ней случаются голодные обмороки. Дразнят ее: «Обжора — три котла!»

— Аня, — говорит Светлана Николаевна как бы между прочим,— у меня к тебе просьба...

Аня отводит глаза в сторону. Она не верит директору. Она мало верит взрослым.

— Позанимайся с моей дочерью математикой, — ровным тоном, уважительно продолжает Светлана Николаевна.

Аня молчит.

— Договорились? — спрашивает Светлана Николаевна.

Ни слова в ответ.

— Ну, хорошо, иди, — говорит Светлана Николаевна. — Надумаешь — скажешь мне. Я буду ждать.

Аня встает со стула и быстро выходит из кабинета директора.

Некоторое время Светлана Николаевна задумчиво смотрит в окно. Осень. За оградой детдома — колхозные поля; картофель выкопан, свекла убрана, но в поле монотонно урчит и урчит трактор.

Светлана Николаевна никак не может найти ключ к душе Ани. И от этого у нее неспокойно на сердце. Аня в детдоме второй год. И уже дважды сбегала отсюда. Родители у Ани живут в городе. Казалось бы, она их ненавидит, но упорно убегает домой. Сколько раз отец с матерью, еще до того, как их лишили родительских прав, надолго запирали девчонку в подвале... Но Аня не пыталась стучать в дверь и кричать. Она впадала в какое-то странное оцепенение. Бывало, родители не кормили ее день, а то и два. Забывали про нее в угаре пьянства и разгула. Так у нее начались голодные обмороки. Прежде чем попасть в детдом, Аня два месяца лежала в больнице; диагноз — хроническое истощение организма. Маленькие сестренка и брат Ани, которым не исполнилось еще трех лет, попали в дом ребенка, Аня — в детдом. О них у Ани болела и страдала душа, она им с рождения была и за мать, и за няньку — к ним и сбегала. Но всего этого еще не знала Светлана Николаевна, директор детдома. И вот мучительно искала путь к Аниной душе.

«Обжора — три котла...» Аня действительно ела за троих. Она как будто наверстывала то, что когда-то недоедала у родителей. Больше всего любила хлеб и макароны. Особенно если макароны с мясной подливкой. Ребята подсовывали и подсовывали ей свое: «На, ешь...», а потом дразнили: «Обжора — три котла!» Аня бледнела, глаза ее вспыхивали огнем ненависти и одновременно независимости, ни слова не говоря в ответ, она уходила куда-нибудь, пряталась от всех. Озлоблялась. Сколько раз и Светлана Николаевна, и воспитатели разговаривали с ребятами — не помогало. Ребятам не по душе гордыня Ани, ее независимость, резкость. А до внутренних ее страданий им дела нет...

В кабинет без стука врывается Володя Захаров. Волосы черные как смоль, в глазах — огненные чертики. Кличка у него — Цыган.

— Стучаться надо, — говорит Светлана Николаевна.

Но Цыгану не до вежливости, не до светского этикета.

— Опять она меня не пускает к Серому! — кричит он, захлебываясь словами от волнения.

— Кто — она? — стараясь успокоить его, ровным тоном спрашивает Светлана Николаевна.

— Вы будто не знаете! — выпаливает он. — Марья Ивановна!

— А ты сейчас где должен быть? На уроках?

— У нас физрук заболел.

— Ладно, иди. Я поговорю с Марьей Ивановной.

Мальчишка смотрит недоверчиво:

— Да она вас не боится!

— А зачем нужно бояться меня? — удивляется Светлана Николаевна. Но удивляется нарочно — она знает мнение ребят: директора должны бояться, иначе что это за директор?

— Вот она не боится! — повторяет Вовка, он хочет, чтобы Светлана Николаевна разозлилась на Марью Ивановну.

— Ладно, будет она тебя пускать к Серому. Иди.

Захаров закрывает дверь, но как-то без особой охоты, без веры в обещание директора.

Светлана Николаевна записывает в календаре: «Аня, Володя, Мария Ивановна».

У Володи Захарова есть мать, но она пила, гуляла. Вдруг вышла замуж — новому мужу чужой ребенок был не нужен. И вот мать отказалась от сына. Цыган без ненависти не мог вспоминать ее. Сбегал не один раз из детдома — искал родственников. Родственники не находились. Один раз оказался у цыган. Прожил с ними год. Полюбил лошадей. И теперь жить без них не может. В детдоме есть свой мерин — Серый. Но Марья Ивановна, конюх, с неохотой подпускает к нему. Особенно Цыгана — боится, угонит лошадь.

Светлана Николаевна выходит из кабинета. В коридоре сталкивается с почтальоном.

— Светлана Николаевна, вам повестка. Распишитесь.

Районный суд приглашает директора детдома на судебное заседание в качестве свидетеля по делу о поджоге дома жительницы деревни Сорокиной Е. Г. Обвиняемый — бывший детдомовец Александр Егоров. Сашка-бешеный — так называли его в детдоме. Светлана Николаевна до сих пор не может простить себе, что в тот вечер ее не оказалось дома. Ведь Егоров приходил сначала к ней. Стучался в дверь. Будь она дома — она предотвратила бы преступление. Для чего приходил к ней Егоров? Хотел поговорить? О чем? Может, хотел, чтоб она помогла ему устроиться на работу? Или помогла поступить в ПТУ? Не застав ее дома, Егоров сильно напился. Может, захотел выпить еще. Пришел в магазин. Закрыто. Пошел к продавцу Сорокиной домой. Та наотрез отказалась продавать вино. Сашка-бешеный вышел из дома, принес канистру бензина, облил крыльцо и поджег...

Ходили слухи — Сорокина воровала в магазине. И никто ее не любил в деревне. Но это же не значит, что можно вот так просто прийти и поджечь дом. Если ворует — тут должны разбираться особые органы... Другое дело, что Сашка-бешеный мог ненавидеть Сорокину по личным мотивам. Два года он обхаживал дочь Сорокиной — Надю. Мать и слышать не хотела ни о каком Сашке. «Шпана, разбойник, детдомовец!..» После восьмого класса отправила дочь к родной сестре в город — учиться в строительном техникуме... Так Сашка-бешеный потерял свою любовь.

И вот облил дом Сорокиной бензином и поджег. Преступление.

Откуда эта безрассудная жестокость?

Когда разговариваешь с Сашкой, разговариваешь спокойно, в добром тоне, который, надо сказать, сбивает парня с толку — он привык к грубостям, окрику, то вдруг видишь: он совсем еще парнишка, застенчивый, даже робкий, только вот в глазах — затравленность. Как же все это сочетается в одном человеке? Когда-то у него были мать с отцом. Отец, шофер, погиб при перегоне автомобиля — свалился в горное ущелье. Мать запила. Потом за воровство, за спекуляцию, за бродяжничество попала в тюрьму. Дальше ее след потерялся. Через три года, когда Сашка уже учился в детдоме, от матери из тюрьмы пришло письмо. Она отбывала новый срок. Просила сына — вот дикость-то! — прислать ей денег.

И теперь по стопам матери пойдет сын...

Светлана Николаевна знает Сашку всего полгода. За шесть лет его жизни в детдоме сменилось несколько директоров. Светлана Николаевна — последняя...

Она выходит во двор. В детдоме сейчас тишина. Все ребята в школе, на уроках. Здания школы и детдома примыкают друг к другу. Можно сказать, они — одно целое. С одной лишь разницей: после занятий в школе деревенские ребята разбегаются по своим домам, а ее воспитанники идут в детдом. Как сделать, чтобы он стал им родным? Ведь далеко не все ребята именно так относятся к этому дому, где проходит все их детство...

Чуть в стороне от детдома скотный двор. Кроме Серого, в хозяйстве Марьи Ивановны — с десяток свиней. Тринадцать лет Марья Ивановна и за конюха, и за скотника в детдоме, пережила шесть директоров, никого не боится, характера резкого, своенравного, порой даже скандального, однако одна черта извиняет в ней все: она предана животным, знает свое дело.

Свинина в детдоме всегда своя, а Серый (до него была Аглая, мать Серого, а до нее — Игорек, дед Серого) ухожен и выхолен, как царский конь. Оттого Марья Ивановна и не подпускает ребят к нему, что боится — чего-нибудь натворят еще. А конь в детдомовском хозяйстве ох как нужен: весной и осенью — пахать землю, в остальное время — как тягловая сила. Разве машина заменит Серого, особенно по деревенскому бездорожью? Хотя, надо сказать, есть в детдоме и свой грузовик — без него до районного центра не доберешься.

Марья Ивановна встречает директора хмуро, настороженно. Она предчувствует, зачем пришла Светлана Николаевна.

— И не буду давать, даже и не проси! — начинает она с ходу.

— Пропадет парень, — говорит Светлана Николаевна как можно дружелюбней. — Сбежит — скитаться начнет. Пропадет...

— А что Серый пропадет — это никого не волнует.

— Слушай, Марья Ивановна, скажи честно: он понимает в лошадях или нет?

— Мало ли кто чего понимает...

— А все-таки?

— Ну, понимает. А обходиться с Серым он может?

— Марья Ивановна, давай сделаем так: назначим тебе Захарова в помощники.

— Ага, — хохотнула Марья Ивановна, — доверь коня Цыгану. Он его гоп — и угнал. А кто отвечать?

— Не угонит. А если угонит — я буду отвечать. Он мне слово дал.

— Таких-то, как ты, я, знаешь, сколько пережила?

— Ну, Марья Ивановна, я надолго. Не обижайся, но я надолго.

— Все вы сначала надолго. Вон Митрофановна... сто лет тут царствовать хотела.

— То Митрофановна, а то...

— А все же завхоза она в руках держала. Прихожу к нему сегодня: дай вилы. Не дает. Дай лопату. Не дает. Я что, должна ему в пояс кланяться?

— Даст. Я скажу.

— Так что, Николаевна, выбирай: или я, или он! Я с этим держимордой работать не буду.

— Ладно, Марья Ивановна, не кипятись. Разберемся. Так как насчет Захарова?

— А если угонит Серого?

— Не угонит. Ручаюсь за него.

— Ладно, — почесала Марья Ивановна затылок, вздохнула. — Пусть приходит. Поглядим, какая такая в нем цыганская кровь...

За складом — легок на помине — показывается тучная фигура завхоза Марселя Петровича Горизо. Однако, как только Марсель Петрович видит директора, он тут же исчезает, будто сквозь землю проваливается.

Марья Ивановна усмехается вслед директору:

— Иди, иди, поищи его...

Светлана Николаевна с завхозом конфликтует. По справедливости, давно пора его уволить, да вот проблема — некем заменить. Никто не хочет идти на эту, как говорят, собачью должность. У Марселя Петровича особенность одна: ничего для детдома из него не выколотишь, а что «сплавить» налево — у него всегда пожалуйста. С Митрофановной — бывшим директором — дела они проворачивали вдвоем; Елена Митрофановна не гнушалась даже тем, что списывала совершенно новое постельное белье: новое — себе, старое — детям. А самое постыдное — заглядывала даже в детский котел. Будь воля Светланы Николаевны — она бы и Митрофановну, и Марселя Петровича под суд отдала...

А Светлана Николаевна, что ж, она потому и пошла сюда, потому и согласилась принять детдом, что почувствовала в себе неожиданную и страстную обиду за ребят: как же так, почему так получается?! Ведь не кого-нибудь, а сирот и обездоленных обижают, обманывают, а потом их же еще и воспитывают. С какой душой? С какой совестью? В то время она работала в школе — тут же, рядом, преподавала русский язык и литературу, и вот когда услышала всю эту историю про детдом... Имело значение и то (может быть, решающее), что Дмитрий, муж, тоже бывший детдомовец. Больше того, детдом, в котором воспитывался когда-то Дмитрий (в войну и после войны), находился как раз в их районном центре, а со временем переместился сюда, в большую колхозную деревню, которая вольно раскинулась среди лугов, полей и лесов, на берегу неширокой, но полноводной и богатой рыбой реки Тик. У Дмитрия, мужа, характер был нелегкий: по природе своей добрый, отзывчивый человек, он мог иногда сорваться, накричать — буквально из-за пустяка. Светлана Николаевна объясняла это только тем, что у него было трудное детство, жалела его, прощала ему все. А когда впоследствии случилось так, что оба они, муж и жена, стали работать учителями вот в этой деревне, где школа и детдом стояли бок о бок, Светлана Николаевна не могла без внутренней боли и сострадания смотреть на детдомовских ребят: ей все казалось, что среди них она видит маленького Диму, своего мужа, что когда-то вот так же он жил без матери и отца, нелюдимый, недоверчивый к ласке, доброму слову, и у нее в душе росло чувство невольной вины перед этими ребятами и девчонками.

И. Мамедов. УТРО В ПОРТУ.

А. Мелконян. ЮНЫЙ ФЕХТОВАЛЬЩИК

Е. Кожевников. «МАЙСКИЕ ГРОЗЫ». Из серии «Селецкие каникулы».

Е. Широков. ДРУЗЬЯ.

Детдомовцы учились в той же школе, что и деревенские ребята, это была их родная школа, и все же в каждом классе, где она преподавала русский язык и литературу и где вперемежку сидели и те и другие ребята, можно было безошибочно определить, кто — детдомовец, а кто — из-под родительского крыла. У детдомовцев иные глаза, иная реакция на одни и те же слова взрослого. Даже иная этика. Иные представления о добре и зле, о силе и слабости, о честности и подлости. Откуда в ней возникло это мучительное, изнуряющее чувство вины перед ними? Иногда ей даже стыдно было своего тихого семейного счастья: вот у нее муж, дочь, квартира, работа, приносящая радость и удовлетворение, а рядом детдом, ребята и девчонки, живущие без матерей и отцов, какой-то непонятной для нее, обособленной и, как ей казалось, далеко не счастливой жизнью. Так как же она может быть спокойной, равнодушной, довольной собой? И когда однажды ее вызвали в роно и после долгого предварительного разговора предложили стать директором детдома, она сначала внутренне испугалась той ответственности, которая ляжет на ее плечи за судьбы детей, а затем, подумав и взвесив, а главное — вспомнив свое постоянное чувство вины перед детдомовцами, дала согласие, даже не посоветовавшись с мужем.

И вот тут-то и произошло непредвиденное.

Оказалось, Дмитрий был категорически против, чтобы она работала директором детдома.

Чего-чего, а этого она никак не ожидала.

— Ты ничего не понимаешь в этой работе, — горячо говорил он. — Мало сострадать, сочувствовать, надо прежде всего знать дело. А его ты не знаешь и не можешь знать. Это все только женские сантименты: ах, люблю детей, ах, как жалко их, ах, не могу смотреть на сирот спокойно!.. Не сантименты нужны — нужен волевой, сильный человек, который бы перевернул жизнь в детдоме. Да и не только в нашем детдоме...

— Что ты имеешь в виду?

— Да ты посмотри повнимательней на современные детские дома! — продолжал горячо Дмитрий. — Ты только сравни: наши, военные, послевоенные детдома и нынешние. Как мы жили? Мы жили впроголодь, у нас действительно ни у кого не было родителей, мы были плохо одеты и обуты, дрова для кухни пилили и кололи сами и, будь го мороз или проливной дождь, воду бачками таскали из колодца. Представь себе десяти-одиннадцатилетних пацанов, которые тащат трехведерный бачок. Тяжело, но тащим, через несколько шагов меняясь руками. На плиту бачок поднимали сообща. Что я этим хочу сказать? Я не хочу сказать, что мы были лучше. У сегодняшних детдомовцев тоже нелегкая судьба. Но мы были детьми войны, мы должны были по-настоящему трудиться, чтобы вырасти полноценными людьми, а не только чтобы прокормить себя — это важно, но это не главное, — а что сейчас?! Сейчас у большинства детдомовцев есть родители, многие родители бросили своих детей, а многих — лишили родительских прав из-за пьянства, разгула, тунеядства. И что в результате? Многие детдомовцы ненавидят своих матерей и отцов, заметь — живых матерей и отцов, затаили эту ненависть и злобу глубоко внутри, ощетинились. А куда и на кого выливают свои чувства? На окружающих. В нашем сиротстве не было виновных, кроме войны, а в их сиротстве виноваты в основном родители — и вот свою ненависть и неприязнь к родным и близким они выливают на всех и вся. К чему я это говорю? К тому, что среди правонарушителей и ребят, стоящих на учете в милиции, очень много детдомовцев. Есть ли выход? Я думаю, есть, но только его мало принимают во внимание. Кто такой современный детдомовец? И что такое современный детдом? Скажу откровенно детдом — это рассадник безделья. Да, да, не морщись, выслушай меня! Государство взяло на себя все заботы по воспитанию детдомовцев. Мы стараемся общими усилиями возместить моральный ущерб, который им нанесен жизнью, прежде всего — собственными родителями. И это удается. Просторные, светлые здания, чистые комнаты, полно-цепное питание, библиотеки, спортзалы, комнаты отдыха, телевизоры, кино и прочее, нет только одного, главного, что делает любого человека человеком, — труда, участия детдомовца в трудовом, жизненно важном и жизненно необходимом процессе! Ты посмотри на картину внимательней, хотя бы и в нашей деревне. Ребята, которые живут с родителями, трудятся в десять раз больше, чем наши детдомовцы. Они работают и у себя дома, и в огороде, и в поле, и в лесу, а как же — нужны и картошка, и сено для коровы, и дрова на зиму, а паши детдомовцы? Они живут на всем готовом! Какими же они должны вырасти после этого и какими действительно вырастают? Не приспособленными к труду, не любящими его, требующими для себя всего и вся, потому что считают общество обязанным служить им (ведь как-никак они морально уязвленные люди).

Отсюда многие вывихи в их дальнейшей жизни, отсюда столько изломанных судеб. Труд — вот главное, что должно стать воспитателем в детдоме. И прежде всего — именно в детдоме.

— Да разве я не согласна с тобой? Этим я и хочу заняться прежде всего.

— А кто даст тебе право проводить реформы в давно налаженной системе? Есть определенные требования, программы, планы, инструкции, законы наконец... Ты сама не знаешь и не понимаешь, за какое дело хочешь взяться!..

Спор этот возникал между ними не раз, однако, несмотря ни на что, Светлана Николаевна не изменила своего решения стать директором детдома.

И тут случилось главное — сама жизнь вмешалась в спор супругов: бывшего детдомовца и нынешнего директора детдома. Началось повсеместное обсуждение проекта школьной реформы. А затем была принята и сама реформа. В чем суть реформы, если говорить кратко? Как раз в этом: в том, чтобы труд стал основополагающим в воспитании и обучении школьников. В том числе, конечно, и воспитанников детдомов.

...Весна 83-го года выдалась в Москве слякотной, затяжной... Да и гостиница, в которой жила Светлана Николаевна, затерялась далеко на окраине — от ближайшей автобусной остановки приходилось долго идти темными, слепыми переулками. Но ничто не могло омрачить радостного настроения Светланы Николаевны. Столько нового и важного услышала она здесь для себя, на республиканском совещании директоров детских домов. Речь шла именно о трудовом воспитании детдомовцев. И одна из главных мыслей совещания: каждый детдом должен стремиться не на словах, а на деле заводить подсобное хозяйство. Кроме того, нужно как можно шире и эффективней внедрять в детских домах систему самообслуживания (здесь вспоминались педагогические уроки и опыт Макаренко).

— Вспомнили Макаренко, — с удовлетворением сказал ей дома муж. — Это хорошо... Вот мы, детдомовцы послевоенной поры, учились и трудились по-макаренковски...

— А знаешь, какое у меня предложение? — загадочно произнесла Светлана Николаевна. — Переходи в детдом на работу. Воспитателем. Как хорошо будет! — И улыбнулась.

— Сразу быка за рога?

— Жизнь детдомовскую ты знаешь лучше других. Психологию ребят тоже хорошо чувствуешь. Заведем подсобное хозяйство. Откроем мастерские. Вот и сбудется твоя мечта — учить и воспитывать ребят трудом, а не словами...

— Какой там из меня воспитатель...

Об этом, о воспитателях, они тоже часто вели разговоры, а то и споры. Дмитрий никак не мог примириться с тем, что воспитателями в детдома идут случайные люди. В основном бывшие учителя, которые не справились со своими прежними обязанностями. Но если из человека не получается учитель, какой из него выйдет воспитатель? Воспитателей, по его убеждению, нужно готовить в специальных учебных заведениях, или хоть курсы какие-то открыть, что-ли. А то людям доверяют воспитывать не кого-нибудь, а детдомовцев — ребят с обостренным восприятием жизни, справедливости, добра, чести, а горе-воспитатели даже вникать в их жизнь не хотят. Не говоря о том, что им часто не хватает душевной теплоты, уравновешенности, таланта, наконец, быть справедливым, чутким, отзывчивым, умения загораться ребячьими идеями, воспринимать их беды и радости как свои.

— Вот из тебя и получится настоящий воспитатель, — сказала тогда Светлана Николаевна мужу.

Получится ли? Он в этом сомневался и до сих пор не дал своего согласия. А она ждала, особенно теперь, когда начался учебный год и нужно на деле претворять в жизнь такую важную реформу... Ей необходимы единомышленники, друзья по духу, по целям, по идеям..

Светлана Николаевна обходит склад с противоположной стороны и тут нос к носу сталкивается с Марселем Петровичем. Он прячет от нее глаза.

— Вы что, скрываетесь от меня, что ли? — спрашивает Светлана Николаевна. — Зайдите ко мне.

Они направляются в кабинет директора. Светлана Николаевна — впереди, Марсель Петрович — сзади. Она слышит его сиплое, тяжелое дыхание, по которому определенно чувствуется недовольство завхоза.

— Так как будем работать? — спрашивает она его в кабинете.— По старинке? Почему до сих пор не установлены тиски в слесарной мастерской? Почему не выдаете нужный инструмент конюху? Почему библиотеке не переданы книжные полки? Почему девочкам не выдаете комбинезоны, а ребятам — рабочие костюмы? И когда, наконец, вы привезете оборудование для швейной мастерской?

Вместо ответа Марсель Петрович напряженно пыхтит, роется во внутреннем кармане и достает вчетверо сложенный лист. Подает Светлане Николаевне.

Так и есть — заявление об уходе по собственному желанию. Давным-давно написанное, заявление это Марсель Петрович каждый раз достает из внутреннего кармана, когда отвечать ему нечего. Он хорошо знает — заменить завхоза некем, поэтому ловко спекулирует своим заявлением.

Неизвестно почему и даже не зная еще, как, где и когда найдет нового завхоза, Светлана Николаевна решительно ставит на заявлении директорскую резолюцию.

Глаза Марселя Петровича удивленно округляются.

— Больше я вас не держу, — говорит Светлана Николаевна.

Оправившись от неожиданного замешательства, Марсель Петрович нагло ухмыляется и боком-боком выкатывается из кабинета. Вся его фигура как бы говорит: ну погоди, мы еще посмотрим, кто кого, еще будешь умолять меня, чтоб остался.

Светлана Николаевна опять остается в кабинете одна. Мысли у нее невеселые. Детдом небольшой, всего 72 воспитанника, но все равно чувствуется острая нехватка кадров. До сих пор нет завуча. В роно обещают-обещают, но так никого пока и не прислали. Дальше — воспитатели. Их у нее всего четыре человека, из которых две молоденькие учительницы (Наташа и Галя), только что окончившие педучилище. Никогда в жизни они не думали, что станут воспитательницами в детском доме, и желание у них одно (это сразу чувствуется) — отработать два года, а потом бежать из деревни куда глаза глядят. Один воспитатель — Сергей Львович, мужчина солидный, предпенсионного возраста, бывший школьный инспектор, тоже человек случайный в детдоме: поссорился с женой в городе и укатил от нее сюда, в деревню. Работает второй год, ребята его побаиваются, но всерьез не воспринимают: душа его и думы ой как далеки от детдомовских забот. Единственная отдушина для Светланы Николаевны — воспитательница Елизавета Алексеевна, старенькая уже, седая, с кругляшами очков на переносице, с добрыми, проницательными глазами, всегда куда-то спешащая, энергичная, боевая, полностью отдающая себя ребятам. Светлана Николаевна улыбается, едва подумав о Елизавете Алексеевне. Специального образования у нее нет, да и вообще, кажется, она окончила когда-то всего семь классов, зато есть у Елизаветы Алексеевны педагогический талант, двадцатипятилетний опыт работы в детдоме, есть душа, которая живет одним — заботой и тревогой за ребят, за их жизнь, за их будущее. Вот и сегодня Елизавета Алексеевна уехала с утра в район (завхоза не заставишь; теперь можно сказать — «бывшего» завхоза) — выбивать на механическом заводе токарные станки для детдома.

Стук в дверь выводит Светлану Николаевну из размышлений.

— Да, да, — говорит она.

Входит муж Дмитрий. Она улыбается ему:

— Мог бы и не стучаться...

— Мало ли. Вдруг у тебя совещание... Ты, кстати, не забыла — пора обедать?

— А, да-да, пойдем.

Выходят из кабинета. Квартира их рядом, в пристройке детдома. Верней даже не квартира, а небольшая комната и кухонька, расположенные в одном из крыльев детдома. В другом месте они жить не хотят — здесь близко, удобно, а кроме того — Светлана Николаевна чувствует себя гораздо спокойней: в любую минуту, когда бы ни понадобилась, она здесь, рядом.

— А ты знаешь, Дима, я сегодня совершила одно великое дело.

— Что это за великое дело у директора детдома?

— Уволила завхоза.

— Ну да? Поздравляю! А кто теперь будет за него? Сама?

— Ты поможешь найти.

— Я? Где я его тебе найду?

— Помнишь, ты говорил...

В это время видят они — во двор детдома въезжает с улицы тяжело груженная машина. В кабине рядом с шофером весело улыбающаяся, машущая им рукой Елизавета Алексеевна.

— Фу, привезли, — говорит она, выпрыгивая, будто молодая, из кабины. — Теперь заживем...

— И сколько станков? — радуется вместе с ней Светлана Николаевна.

— Хо, милая, сколько! — смеется Елизавета Алексеевна. — Станков немного, всего один. Зато настоящий, токарный, самой последней марки. Сгружать вот надо, он тяжеленный...

Рядом появляются две молоденькие воспитательницы, Наташа и Галя, — Светлана Николаевна просит их позвать старшеклассников на подмогу. Вскоре большой группой и ребята и взрослые выгружают наглухо обитый досками станок на землю.

— Давайте для начала вот сюда, под крышу, — командует Елизавета Алексеевна. — А потом уж в мастерскую...

Ребята со всех сторон обступают станок, постукивают по доскам, заглядывают в щели — интересно ведь, что за станок, какой? И неужто они сами будут работать на нем?

— Елизавета Алексеевна, пойдемте к нам, — приглашает Светлана Николаевна. — Пообедаем вместе.

— Ох, милая, спасибо, не могу. Надо сначала в группу свою заглянуть— как они там...

Возбужденная, радостная, Светлана Николаевна подхватывает мужа под руку. Только они переступают порог — их встречает дочка в кухонном фартуке, с поварешкой в руке:

— Сколько можно вас ждать? Все давно накрыто.

Смотрят — и правда: на столе три тарелки, три ложки, хлеб, салат, чайные чашки, посередине — кастрюля с супом. Готовить Маринка не очень любит, а вот накрывать на стол, убирать, посуду мыть — тут она мастерица, все делает от души.

Только садятся обедать, кто-то тихо стучит в дверь.

— Да, да, — кричит Светлана Николаевна, но никто не заходит. Она встает, открывает дверь. У порога — Аня, переминается с ноги на ногу.

— А, это ты, Аня, — обрадованно говорит Светлана Николаевна. — Проходи.

— Я это... я пришла сказать, Светлана Николаевна, я согласна.

— Позаниматься с Мариной?

— Ага, — кивает Аня головой.

— Вот и хорошо, спасибо тебе. Заходи.

Аня переступает порог.

— Давай-ка разувайся, мой руки — и с нами за стол. Мы как раз обедаем. А потом сядете за уроки...

— Не-е, я сытая. Я не хочу, — мотает головой Аня, лицо ее неожиданно бледнеет, а потом враз заливается пунцовой краской. Она делает шаг назад, за порог.

— Куда ты? — не отпускает ее Светлана Николаевна. — Проходи, что ты...

— Нет, нет, я потом... я позже... — Аня спрыгивает с крыльца и убегает во двор.

Расстроенная, Светлана Николаевна возвращается за стол.

— Кто там? — спрашивает Дмитрий.

— Да Аня Кузовкина приходила. Я ее попросила с Мариной позаниматься. Знаешь, хочется хоть как-то приласкать девочку. Я ей говорю: садись с нами, пообедай, а потом уж занимайтесь...

— Потому она и убежала. Решила: ты ее специально попросила приходить, чтоб подкармливать.

— И это не помешает, конечно.

— Всех бы ты только жалела... а жалеть человека надо тоже умеючи.

— Ох, родители, хватит вам выяснять отношения, — вставляет свое слово и Маринка. — Ешьте суп, а то остынет.

И тут Дмитрий неожиданно говорит жене:

— Посмотрел я на вас сегодня... когда мы станок выгружали... и знаешь, жалко женщин стало. Как вы без мужиков ребят воспитывать собираетесь?

— Вот и шел бы к нам!

— Об этом я и подумал...

— Да ты что, Дима? Правда?!

— Возьмешь воспитателем?

«О, не только воспитателем... я бы тебя завучем с превеликим удовольствием взяла... Да мы с тобой, Дима, вдвоем-то... мы тут такое дело начнем...» — Все это молнией проносится у нее в голове, а вслух она говорит:

— Дима! Неужели? Да я...

Она порывисто встает из-за стола, чтобы обнять мужа, в это время чайная чашка с шумом летит со стола и вдребезги разбивается.

— К счастью, — как ни в чем не бывало говорит дочь.