Центровой

Глава 10

Мы со Шмыгой и Яськой шли у темной воды Фонтанки.

— Сень… я ног не суствую, — прошепелявил он, шмыгая грязным носом. — И воняет от меня, как от песьки…

— Терпи, трубочист, — глухо отозвался я. — Немного осталось.

У Чернышева моста, в густой тени каменных быков, нас уже ждали. Знакомый силуэт ялика едва покачивался на черной воде. Васян стоял на склизких ступенях спуска, настороженно вглядываясь в туман.

— Долго вы, — шепнул гигант, когда мы подошли. — А остальные-то где?

— Нормально все. У них другое дело. Разгружаем, быстро.

Митрич молча сидел на корме, нервно теребя пустую козью ножку. Ожидание с краденым огнестрелом на борту явно не прибавило ему настроения. Мы с Васяном и Шмыгой вцепились в мокрые от тумана холщовые мешки. Железо внутри глухо звякнуло.

Я нащупал в кармане деньги и сунул их в жесткую ладонь лодочника.

— Держи. В расчете.

— Бывайте, — сипло бросил Митрич. Монеты мгновенно исчезли в его тулупе. — Не забудь, сегодня, трактир «Якорь», в третьем часу.

Он оттолкнулся веслом, и ялик беззвучно растворился в сером мареве канала, словно его и не было.

Оставалось самое тяжелое. Перетащить арсенал в приют. На себе.

Мы распределили вес. Яське, который и так едва стоял на ногах, дали только сверток с патронами. Остальное взвалили на себя мы с Васяном и Шмыгой.

Путь до здания и подъем по темной, скрипучей лестнице на чердак показался мне восхождением на Голгофу. Как ни надрывались, все равно пришлось делать две ходки — за один раз мы просто не могли упереть столько железа. Доски на чердаке предательски поскрипывали, мы обливались холодным потом, матерились сквозь зубы, замирая от каждого случайного шороха в спящем здании.

Наконец последний мешок с глухим стуком лег на пол чердака.

Здесь пахло свежераспиленным деревом, влажной глиной и сухой соломой — дневная работа парней давала о себе знать, гуляющих сквозняков стало заметно меньше.

Мы рухнули прямо на солому, брошенную в углу, даже не раздеваясь. Сил не было ни радоваться сумасшедшей добыче, ни прятать ее. Руки тряслись от перенапряжения.

Яська свернулся калачиком прямо на мешке с винчестерами, пачкая светлый холст въевшейся в него копотью.

— Сень… — еле слышно просипел он сквозь сон, приоткрыв один глаз. — Я утлом отмоюсь… Ладно?

— Отмоешься, — пробормотал я, закрывая тяжелеющие веки. — Спи, чертенок.

Через минуту чердак огласился тяжелым храпом Васяна. Я провалился в глухую, вязкую темноту.

Утро на чердаке началось с того, что солнечный луч пробился сквозь смотровое окно.

Я со стоном сел, разминая затекшую спину. В воздухе густо пахло сухой соломой, древесной стружкой и сладковатым ружейным маслом.

Рядом вповалку на старой рогоже дрыхли Спица, Кот и Упырь. Вернулись они, судя по всему, под самое утро, но лица безмятежные. Задание с «письмами счастья» выполнили.

А в углу, обняв длинный холщовый мешок, сидел Яська. При свете дня он выглядел еще комичнее, чем ночью: черная сажа въелась в кожу намертво, вокруг глаз светлые дорожки, из-за чего он походил на енота-переростка.

— Сень… — прошепелявил он, заметив, что я проснулся. — Я мозьно пойду умоюсь? А то с меня саза сыплется, аки снег.

— Погоди умываться, трубочист. — Я сладко потянулся, чувствуя, как адреналин снова начинает бежать по венам. — Давай-ка сперва хабар разберем.

Парней трогать не стали, пусть отсыпаются, заслужили. Мы стащили мешки под окно, поближе к свету.

Первым делом я выпотрошил кассу Фокина. Пятьдесят целковых серебром и мелкими ассигнациями. Видимо, для магазина это мелочь, которую оставляют на ночь в кассе. А для нас — очень даже приличные деньги.

— В общак. — Я отложил все в сторону. — На поддержание штанов, так сказать… А теперь — гвоздь программы.

Я развязал первый мешок и вывалил его содержимое на солому. Парни дружно охнули.

Там тускло поблескивало около трех десятков револьверов. Холодная сталь, воронение, полированное дерево и кость рукояток.

Я взял на себя роль эксперта, перебирая стволы и раскладывая их по кучкам.

— Смотрите, братцы. Вот это «Кольт Фронтир». — Я поднял изящный револьвер, на барабане которого была выгравирована сценка из жизни Дикого Запада: ковбои, индейцы, лошади.

— Красотища… — выдохнул Шмыга, потянувшись к оружию.

— Игрушка для богатеньких, — отрезал я, откладывая кольт. — Продать можно дорого, носить не будем — слишком приметный.

Рядом с ним легли два солидных «Смит-Вессона» — один 38-го калибра, другой мощный, 44-го. Отличные, надежные машины.

Затем моя рука легла на массивный, угловатый револьвер с рукояткой, похожей на птичий клюв.

— А вот это, орлы, настоящая армейская мощь. Английский «Вебли» МК1. Дыру в человеке сделает размером с кулак. И смотрите фокус… — Я нажал на рычаг защелки и переломил раму вниз. Щелк! Звездчатый экстрактор с силой выскочил из барабана, выбрасывая воображаемые гильзы, и тут же щелкнул обратно.

Дальше пошли британские «Адамсы» М1872 — целых три штуки.

— Странные они какие-то, Сень, — заметил Васян, разглядывая один. — У курка спицы нет. Как его взводить-то, пальцем?

— А никак, — усмехнулся я. — Это самовзвод, братцы. Только самозарядного действия. Жмешь на спуск — барабан крутится, курок сам отходит и бьет. Усилие нужно приличное, метко вдаль не постреляешь. Зато в ближнем бою, в коридоре — просто жми на крючок, пока барабан не опустеет. Машина смерти. И запомните: патроны от «Бульдогов» к нему не подходят, хоть калибры и похожи!

Отдельной горкой легли французские «Шамело-Дельвинь»: тяжелые, из светлого металла, с боковой дверцей и шомполом для экстракции. Надежные, как лом.

Следом я выудил два превосходных английских «Бульдога» и шесть их копий — бельгийских, немецких, испанских. Покрутил копии в руках, проверяя барабаны и соосность камор. Механизмы щелкали четко.

«Не чета тому кривому хламу, что я Митричу отдал», — с иронией подумал я.

Выпал маленький, карманный, пузатый «Галан Бэби», а следом…

— Ого! — Яська аж подпрыгнул, забыв про сажу.

— Сень, смотли, какая пуска! Это з лопата какая-то!

Я держал в руках огромный «Галан Спортсмен». Калибр конский, длинный ствол, а к рукояти крепился откидной приклад. Откинул его, приложил к плечу — получился мини-карабин.

— Да, Ясь… С такой лопатой можно на медведя ходить.

Но настоящее сокровище лежало во втором, самом длинном мешке.

Мы развернули холст, в котором лежал длинноствол.

Три элитные тульские двустволки. Две гладкоствольные горизонталки 12-го и 16-го калибров и один роскошный штуцер — один ствол гладкий, другой нарезной.

Затем я вытащил длинную, строгую винтовку с болтовым затвором.

— Что за зверь? — уважительно спросил Васян.

— Австрийская вроде, — внимательно осмотрел ее. — «Маннлихер». Многозарядная армейская винтовка. И затвор тут, Васян, не надо поворачивать. Он прямого хода. Рванул на себя, толкнул вперед — все! А заряжается она пачкой на пять патронов, прямо сверху. Как патроны кончились — железная пачка сама снизу выпадает. Чудо инженерной мысли.

Следом на солому легли два винчестера. Один классический, со скобой Генри, под патрон 44−40. А второй заставил меня удивленно присвистнуть.

— Модель 1887 года. Гладкоствольный винчестер 12-го калибра. Тоже со скобой. Загоняешь пять патронов с картечью в трубку под стволом, дергаешь скобу — и устраиваешь свинцовый дождь.

И, на закуску, извлек изящный карабин. «Кольт-Лайтнинг».

— А это как работает? Тут же скобы нет, — Шмыга почесал затылок.

— Помпа. — Я взялся за рифленое цевье и с лязгом дернул его назад, затем вперед. Клац-клац! — Перезарядка скольжением. Быстрее любого винчестера. Патрон тот же, 44−40.

Осталось только разобрать тяжеленные коробки с патронами. Мы провозились еще полчаса, сортируя боеприпасы. Нашлись патроны 44−40 для винчестера и кольта, родные.455 для «Вебли» и «Адамсов», горсть 11-миллиметровых для французов и толстые гильзы для моих любимых «Галанов». Дробовые патроны 12 и 16 калибра заполнили целый ящик.

Я окинул взглядом наш чердак. На соломе, поблескивая оружейной смазкой, лежал арсенал, которому позавидовал бы небольшой полицейский участок.

— Ну все, братва. — Я вытер испачканные маслом руки о штаны. — С этого дня мы не шпана с ножичками. Мы — сила.

Яська, сияя белыми зубами на закопченном лице, радостно закивал.

— Сень… ну тепель-то мозно умыться?

Я кивнул, и Яська, радостно сверкая пятками, умчался во двор — отмывать сажу холодной колодезной водой.

Покосившись на Спицу и Кота с Упырем, увидел, что они все еще спят. Наше шебуршение и щелканье затворов совершенно им не помешало.

— Пусть дрыхнут, — негромко сказал я. — Заслужили. Выходной у них сегодня до самого вечера.

Мы с Васяном остались сидеть перед горой оружейного великолепия, и первоначальный восторг медленно, но верно уступал место холодному расчету.

А расчет этот меня совершенно не радовал.

— Лютый бардак, — шепотом выругался я, еще раз окинув взглядом разложенные по кучкам револьверы и вскрытые коробки с патронами

— Чего бардак-то, Сень? — удивился Васян, любовно поглаживая приклад гладкоствольного винчестера. — Смотри, сколько богатства. Армию вооружить можно.

— Вот именно, что армию, Васян. Только в нормальной армии у всех солдат винтовки одинаковые, и патрон один на всех. А у нас тут — Ноев ковчег. Каждой твари по паре. Смотри сюда! — стал я пояснять, для наглядности взяв в одну руку патрон 44, а в другую — английский. — Внешне — почти одинаковые, в темноте или в горячке боя спутать раз плюнуть. А теперь представь: лезем мы под пули. У одного в руках «Вебли», у другого — кольт. Патроны кончаются. Один кидает другому жменю своих. Тот сует их в барабан, жмет на спуск — и либо барабан клинит намертво, либо ствол рвет в руках вместе с пальцами!

Васян почесал затылок. До него начал доходить масштаб проблемы.

— У нас тут дюжина разных калибров, — продолжил я. — Системы перезарядки тоже у всех разные. Переломки, с боковой дверцей, помпы, скобы. Оружие — это инструмент. Если ты не умеешь им пользоваться вслепую, на одних рефлексах, то в драке это просто неудобная железная дубина.

— И че делать? — насупился Шмыга, с опаской косясь на тяжелый «Шамело-Дельвинь».

— Учиться, — жестко отрезал я. — Каждому подберем ствол по руке. Я выдам к нему патроны. И каждый будет хранить их как зеницу ока, ни с кем не меняясь. Пока спящие не проснутся, мы с тобой, Васян, все это добро рассортируем по отдельным мешочкам. А потом и учиться будем всем этим пользоваться.

— Опять ночью⁈ — Шмыга поежился.

— Да. — Я кивнул на храпящую троицу.

Потом прошелся вдоль разложенного оружия, еще раз погладил металл тульских штуцеров, смертоносного винчестера, тяжелых «Вебли» и «Галанов». Мы долго сидели в глухой обороне. Прятались, огрызались, бегали. Мы были дичью. А теперь у нас появились зубы.

Но, кроме грядущей войны с Козырем, на мне висели и другие, не менее важные дела. Своих бросать нельзя. Я машинально перебирал холодные, тяжелые патроны, а в голове уже крутилась новая задача.

Надо обязательно выкроить время и навестить Пелагею. Во-первых, успокоить девку — рассказать, что Рябому сделали операцию и он, вероятно, выкарабкается. Пусть не изводит себя слезами. А во-вторых, и это сейчас главное — хорошенько расспросить ее про того чиновника. Она ведь обмолвилась, что есть на примете человек с нужными связями. Нам позарез нужен выход на людей, которые смогут вытащить Рябого из каталажки, пока его не пустили по этапу. Стволы стволами, а без нужных людей в нужных кабинетах мы так и останемся уличной босотой.

Остаток утра мы с Васяном и Шмыгой, стараясь не греметь, потратили на то, чтобы рассортировать патроны по жестким холщовым мешочкам, привязывая к каждому картонную бирку с названием револьвера. Затем тщательно смазали механизмы, привыкая к весу чужой, холодной стали.

Закончив с сортировкой нашего нового арсенала и надежно спрятав мешки под крышей, мы с Васяном и Шмыгой спустились на первый этаж. Желудки сводило от голода — ночные подвиги и нервотрепка сожгли все силы.

Из кухни тянуло влажным теплом и аппетитным запахом.

Мы зашли внутрь. Здесь в густой пару суетилась Даша с двумя девчонками помладше. Они ворочали тяжелые чугунки на большой плите, но вид у нашей главной кухарки был озабоченный.

— Здорово, хозяйка. — Я присел на край чисто выскобленного деревянного стола. — Чем кормить героев будешь?

Даша утерла лоб тыльной стороной ладони и тяжело вздохнула:

— Щами пустяшными, Сеня. Да кашей. И той — по половнику на брата. Еды почти нет, на донышке все запасы выскребли. Мука кончилась, крупы горсть осталась. Если бы не сухари, хоть зубы на полку клади.

Сухари действительно спасали. Я с теплотой вспомнил Прянишникова. Тот свое слово сдержал крепко, по-купечески. Теперь каждое утро кто-то из наших пацанов ходил с пустым мешком к черному ходу булочной на Садовой, и приказчик отсыпал им то мешок, а то и два вчерашнего лома, подгорелых баранок и черствых калачей. В горячих щах этот хлеб размокал, набухал и давал ту самую сытность, чтобы мелкие не пухли с голоду.

Сунув руку в карман, я достал несколько серебряных монет и кредиток из тех пятидесяти рублей, что мы ночью экспроприировали из кассы.

— Держи, Даша. — Я положил на стол деньги. Семь рублей.

Она вытаращила глаза на богатство, не решаясь прикоснуться.

— Сень… откуда?

— Боженька послал. За наши добрые дела, — усмехнулся я. — Бери-бери. Сегодня же закупишься как следует. Мяса возьми, чтоб наваристо было. Можно картошки и капусты купить. Масла коровьего обязательно, овощей. Ох, давно я щей мясных не едал. Да смотри, не вздумай сама переть. Тяжело!

Затем повернулся к Васяну, который уже тянулся к чугунку с сухарями.

— Васян, на телеге поедешь с девчонками. Мешки тяжелые будут, поможешь таскать, да и присмотришь, чтоб кошелек у Даши не срезали.

— Сделаем, Сень! — довольно прогудел гигант, предвкушая сытный обед. — Я мигом. Конь как раз застоялся.

Васян быстро закинул пару ложек в рот и, прихватив пару сухарей, побежал запрягать коня.

Пока Даша, охая и причитая от радости, прятала деньги в передник и собиралась на базар, я подумал, надо обязательно зайти к Владимиру Феофилактовичу. Надо будет отсчитать ему рублей пятнадцать. Пусть тоже вздохнет спокойно и видит, что наши дела приносят реальную пользу.

Я уже собирался идти в директорский кабинет, как со стороны парадного входа хлопнула тяжелая дверь, и по коридору разнесся знакомый голос. Резкий, насмешливый, брезгливый и донельзя циничный:

— … Скажите на милость, любезный, вы тут полы вообще моете или ждете, пока холера сама зародится? Тьфу, дышать нечем… Где ваш предводитель малолетних каторжников?

Этот голос я узнал бы из тысячи.

Выглянул из кухни в полутемный коридор. Там, брезгливо стряхивая уличную слякоть с пальто, стоял Иван Казимирович Зембицкий.

От доктора, как всегда, несло хорошим табаком и въедливой медицинской химией. Он окинул коридор цепким, холодным взглядом и наконец заметил меня.

— А, Арсений! — Зембицкий усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли теплоты, только жесткий, профессиональный прагматизм. — Ну-с, ведите к вашим хворым. Посмотрим, не началась ли гангрена, пока я тут по вашим трущобам ноги ломал.

Я поспешил ему навстречу. Разговор предстоял серьезный.

— Шмыга! Пулей на чердак. Тащи Упыря и Яську в лазарет. Скажи, доктор ждет, — крикнул я в сторону кухни.

Пока мы шли по коридору, Зембицкий на ходу стянул перчатки и брезгливо оглядел стены. В лазарете скинул пальто на свободный стул, оставшись в дорогой жилетке и белоснежной сорочке, засучил рукава и подошел к Сивому.

— Ну-с, посмотрим… — Иван Казимирович ловко снял повязку, помял ногу, заставив крякнуть. — Весьма недурно. Воспаление спало. Идет на поправку ваш приятель, заживает как на собаке.

В этот момент в дверях показались Яська и заспанный Упырь, а следом за ними просочился Кот.

Зембицкий бегло осмотрел культю Яськи, отмахнувшись от его нытья про то, что под бинтом зело чешется, и переключил все внимание на Упыря. Тот протянул перебинтованную руку, стараясь не смотреть. Доктор размотал бинты, пощупал суставы, заставляя парня шипеть сквозь зубы от боли.

— Ну что, голубчик… — произнес доктор. — Рана затягивается чисто. Кость цела, тут без сюрпризов. А вот сухожилия, как я тебе в прошлый раз и говорил, повреждены изрядно.

Упырь мрачно кивнул. Он уже знал свой приговор, но втайне все же надеялся на чудо. Чуда не произошло: указательный и средний пальцы торчали деревянными колодами. Он затравленно переглянулся с Котом.

Я прекрасно знал, о чем они сейчас думают.

— Совсем безнадега, доктор? — глухо спросил Кот.

— Я врач, а не Господь Бог, чтобы мертвые ткани живой водой кропить, — жестко отрезал хирург, но, заметив отчаяние парня, все же смягчился. — Однако крест на руке ставить рано. Слушай сюда, юноша. Будешь делать ванночки с теплой водой. Распаривать кисть и через боль разрабатывать пальцы. Гнуть, тянуть, массировать. Каждый день, до седьмого пота.

Упырь поднял на него недоверчивый взгляд.

— Если лениться и жалеть себя не будешь, — веско добавил Зимбицкий, — глядишь, со временем подвижность и вернется. Может, монеты в воздухе ловить не сможешь, но нормальный хват восстановится. Понял меня?

Упырь слабо кивнул, в его глазах блеснула крохотная искра надежды. Это было лучше, чем остаться калекой навсегда.

В лазарете повисла тишина. Зимбицкий, закончив с перевязками, застегнул саквояж и повернулся ко мне.

— Кстати, об операциях. Рябой ваш тоже идет на поправку. Выкарабкался. Но, как только встанет на ноги, каторга не за горами.

Я кивнул, переваривая информацию. В голове шел напряженный мыслительный процесс. Да, я планировал навестить Пелагею и узнать про того самого загадочного чиновника, о котором она упоминала. Но полагаться только на бабу и какого-то продажного бюрократа было глупо. Если чиновник даст заднюю или запросит немыслимую сумму? Нет, мне нужен был запасной вариант. Надежный. Мой собственный План Б.

Я посмотрел на Зимбицкого.

— Иван Казимирович. — Я подошел к нему вплотную и понизил голос так, чтобы слышали только мы вдвоем. — Вы человек смелый, не робкого десятка. Не хотите ли заработать действительно хорошие деньги?

Он чуть прищурился.

— Смотря о чем речь, Арсений. Я жизни спасаю, а не отбираю.

— А отбирать не придется. Наоборот. Что, если устроить так, будто Рябой… умер?

Зимбицкий замер, его брови медленно поползли вверх.

— Подменить его на мертвое тело, — вполголоса пояснил я. — Прямо там, в больнице. Рябой выходит через черный ход под видом санитара, а в мертвецкой на его койке остается труп. Бумаги подписываются, дело закрывается за смертью подозреваемого.

Доктор достал из кармана портсигар, щелкнул замком, но закуривать не стал, задумчиво вертя в пальцах дорогую папиросу.

— Авантюра чистой воды… — пробормотал он. Но в голосе не было категоричного отказа. Он уже считал в уме. — Это будет стоить дорого, юноша. Нужно подкупать дежурных санитаров, чтобы отвернулись, щедро смазать врача, который констатирует смерть и выпишет свидетельство…

— Но ведь дело сильно облегчается тем, что Рябой проходит как безымянный, — резонно заметил я. — Иван, не помнящий родства. Никто не знает его настоящего лица в сыскном отделении.

— Это да, — медленно кивнул Зембицкий. — Беспаспортных хоронят в общих могилах, никто родственников не зовет на опознание. Но главная проблема в другом, Арсений. Нужен труп. Свежий мужской труп, хотя бы отдаленно похожий на твоего друга сложением и возрастом. А они на улице не валяются, да и учет в анатомическом театре строгий.

— Это уже вопрос техники и денег, — твердо сказал я. — Вы продумайте схему. А расходы мы покроем.

Иван Казимирович сунул папиросу обратно в портсигар и надел пальто, привычно похлопав по карманам.

— Дерзко. Очень дерзко. — Он криво усмехнулся. — Я поищу варианты и прикину смету, Арсений. Ничего не обещаю. Ждите вестей.

Он развернулся и чеканным шагом вышел из лазарета, оставив меня наедине с Упырем, обдумывающим свое невеселое будущее, и новым, дьявольски сложным планом в голове.

Когда я поднялся на чердак через улицу, там уже царило оживление. Спица проснулся окончательно. Вид у него был немного помятый, но бодрый.

— Сень! — Пацан вскочил, завидев меня. — Дело сделали. Все записки по списку наклеили, клейстера не пожалели. Намертво сели, теперь хозяева их только вместе со стеклом отскребут.

— Отлично. — Я искренне обрадовался, похлопав обоих по плечам. — Хвалю. Теперь дело за малым. Осталось только ждать, когда эти пузатые лавочники созреют.

Вскоре снизу послышался богатырский топот — это вернулся Васян с Сенного рынка. Провизию они с Дашей и девчонками доставили благополучно, так что теперь наш главный прораб был готов к трудовым подвигам, а там и Кот с Упырем подтянулись.

Работа по утеплению на чердаке закипела с новой силой. Я взял на себя роль надзирателя, расхаживая и контролируя процесс. Нам нужно было не только утеплить помещение, но и сделать его безопасным.

Васян вооружился тяжелым молотком и зубилом.

— Поберегись! — гудел он, с размаху вгоняя стальное жало в кирпичную кладку старой печной трубы. Хрясь! Крак! Крошево и красная пыль летели во все стороны. Васян аккуратно выбивал нужные кирпичи, расширяя канал. Затем мы втроем, кряхтя от натуги, втащили и смонтировали железные трубы, плотно загоняя их внутрь кирпичных дымоходов. Это был самый надежный способ сделать безопасную вытяжку для наших будущих буржуек.

— Готово, Сень. — Васян вытер потное, перемазанное кирпичной пылью лицо. — Сидят как влитые. Только щели в палец толщиной. Надо замазывать, иначе дым пойдет на чердак, угорим все.

— И не только щели, — кивнул я. — Мы в обрешетку соломы напихали, там тоже между досок замазать надо, густо. А иначе одна случайная искра от трубы — и полыхнем мы тут, как стог сена. Нам нужна глина. Много.

Васян почесал затылок, прикидывая объем работы.

— Понял. Давай я сейчас опять лошадь в подводу запрягу, съезжу за Обводный канал, на пустыри. Накопаю там мокрой глины воз, к вечеру привезу. Делов-то.

Я отрицательно покачал головой.

— Э не. Пока ты доедешь, пока накопаешь не пойми какой земли… Да там корней, веток и камней будет половина веса! Замучаемся потом месить и чистить.

— А где тогда брать? — удивился Васян.

— Купим у печников, — твердо сказал я. — Тут неподалеку, в ремесленных рядах, артели печные стоят. У них глина отличная: просеянная, мелкая, в печи высушенная. Водой развел — и мажь хоть сейчас. Никаких комков.

— Так это ж деньги платить надо, Сень… — с сомнением протянул наш экономный гигант. — За обычную землю-то.

— Стоит она недорого, зато времени мы сэкономим уйму и качество будет на века. Не жмись.

Тут заметно оживились Кот со Спицей, которые до этого без особого энтузиазма ковырялись с досками.

— Сень, а давай мы с Васяном прокатимся? — спросил Кот, отряхивая штаны. — Глина-то, поди, в мешках тяжеленная. Поможем погрузить-разгрузить, быстрее обернемся!

Я усмехнулся. Помощники, как же. Просто неохота в соломе чихать, да и на телеге по городу с ветерком прокатиться всяко веселее, чем горбатиться на чердаке. Но помощь Васяну и правда не помешает.

— Добро, — кивнул я. — Дуйте. Только нигде по пути не задерживаться и ни в какие истории не влипать. Купили глину — и сразу назад. Работы еще непочатый край.

Парни радостно загомонили и гурьбой загремели сапогами вниз по лестнице вслед за Васяном.

— А Яську не видели? — крикнул я им вдогонку.

— Да носится где-то по приюту! — эхом донесся снизу голос Спицы. — Мелкотню пугает своей культей!

Я покачал головой. Ну и пусть бегает, детство в одном месте играет.

Оставшись на чердаке один, я окинул взглядом проделанную работу. Кирпичная крошка убрана, железные трубы намертво сидят в каналах, обрешетка почти готова. Дело оставалось за малым — хорошенько все это замазать.

Время перевалило за полдень. Пора было браться за коммерцию. Нам требовался серьезный капитал.

Я поднялся к нашему главному тайнику под стрехой и извлек оттуда пару увесистых свертков. В первом лежал куш, который мы взяли у бывших хозяев Вари. Золотые кольца, брошь, пара серег. Также в карман я сунул золотую луковицу Сержа, массивные карманные часы с цепочкой. То, что мы вынесли из ломбарда, пока трогать не стал: пусть отлежиться.

Сходил в сарай, отрезал пару кусков ткани и заглянул к Варе.

Она сидела у окна, штопая чью-то рубаху.

— Варь, отвлекись на минуту. — Я протянул ей ткань. — Скажи мне, сколько такой материал в Гостином дворе стоить может?

Девушка отложила шитье.

— Сукно английское. Высший сорт, Арсений. Плотное, воду не сразу пропустит. — Она уважительно поцокала языком. — За такой драп купцы не меньше четырех рублей за аршин просят. А то и все пять, если цвет модный.

Я в уме прикинул математику. Стандартный фабричный постав — это от двадцати до тридцати аршин. Если считать по минимуму, четыре рубля за аршин… Сто двадцать рублей за рулон! Бешеные деньги. Главное теперь не продешевить.

— Спасибо, Варь. Выручила. — Я подмигнул ей и поспешил на выход.

Трактир «Якорь» располагался на Садовой, но ближе к портовой зоне, там, где блеск столицы окончательно тонул в грязи и рыбной чешуе. На улице моросило. У входа в полуподвальное каменное помещение, над которым скрипела облупившаяся вывеска с криво нарисованным якорем, меня уже ждал Митрич. Он зябко кутался в свой тулуп и курил.

— Принес? — сипло спросил лодочник вместо приветствия.

— Принес. Пошли, знакомь со своим греком.

Мы спустились по щербатым каменным ступеням и толкнули тяжелую дубовую дверь.

В нос тут же ударила густая, почти осязаемая вонь: смесь жареной наваги, дешевого табака-самосада, прокисшего пива и влажной суконной одежды. Потолки здесь были низкими, сводчатыми, закопченными до черноты керосиновыми лампами. В зале стоял плотный гул голосов. Случайных людей тут не водилось: за грубыми столами сидели шкиперы, контрабандисты, артельщики с барж.

Когда мы вошли, гул на секунду стих. Десятки цепких, недобрых глаз уставились на меня — чужака. Но Митрич повел плечом, здороваясь с кем-то в полутьме, и трактир снова зашумел своей жизнью. С лодочником я здесь был под защитой.

Мы прошли в самый дальний, темный угол.

Там за столом сидел человек, резко выделявшийся на фоне портовой рвани. Невысокий, жилистый, со смуглой до желтизны кожей. Черные волосы густо напомажены и зачесаны назад, блестя в полутьме, как антрацит. Над верхней губой чернели тонкие усики-ниточки. Одет он был с претензией на портовый шик: хороший, добротный сюртук, правда, с застарелым жирным пятном на лацкане, а шею охватывал щегольской шелковый платок. Но главное — его руки. На смуглых пальцах тускло блестело множество массивных золотых перстней. Это была его витрина, его статус и, если понадобится, кастет.

— Калимера, Митрич! — Грек расплылся в улыбке. Говорил он быстро, суетливо, проглатывая окончания, но глаза-маслины оставались холодными и колючими.

— Здорово, Спирос. — Лодочник грузно опустился на стул. — Вот, привел человека, про которого тебе толковал. Товар у него есть. Серьезный.

Улыбка мигом слетела со смуглого лица грека. Он презрительно скривился, оглядывая меня с ног до головы, словно я был пустой бутылкой.

— Э, Митрич… Ты кого привел? — Спирос раздраженно всплеснул унизанными перстнями руками. — Это же мальчишка! Сопляк! Я что, должен с детьми дела обсуждать? Я серьезный человек, а ты мне голытьбу тащишь!

Митрич усмехнулся и тяжело, исподлобья посмотрел на барыгу.

— Ты, Спирос, по годам не суди, суди по хватке, — сипло, но веско отрезал старый лодочник. — Молодой-то он молодой, да только зубастый и деловой. Посерьезнее иных бородатых будет. Не смотри, что щеки гладкие — товар у него настоящий. Так что кончай нос воротить.

Грек замолчал и снова перевел на меня свои бегающие глаза, оценивая уже по-новому, с легкой настороженностью.

— Серьезный? Ой, малака… В этом городе все серьезно, пока полиция не придет. Ну, садись, зубастый, пей вино. Греческое, не эта кислятина местная!

Он придвинул ко мне кружку с мутной красноватой жидкостью. Я пригубил из вежливости — пойло оказалось отвратительным, отдавало сивухой и уксусом.

— К делу. — Я отодвинул кружку и положил на стол лоскут ткани. — У меня есть сукно. Много. Целый фабричный постав.

Грек брезгливо подцепил лоскут двумя пальцами, поднес к глазам, понюхал и театрально поморщился.

— Э, фикс, это что? Тряпка? — Он брезгливо бросил лоскут обратно на стол. — Она же мокрая! Воняет тиной и плесенью. Э, друг, это мусор. Моль поест, пока высохнет. Возьму за копейки, так и быть. На попоны пойдет или извозчикам на сермяги. Дам пять рублей за все. И то только из уважения к Митричу.

Я усмехнулся. Стандартная схема: опустить товар ниже плинтуса.

— Не наглей. — Я наклонился над столом, глядя ему прямо в глаза. — Это «Манчестер». Клеймо фабричное на рулоне есть. В Гостином дворе аршин такого драпа стоит пятерку. Отрежешь с краю, где подмокло, остальное твое. Сухое, как порох. Пятьдесят рублей за рулон.

Спирос схватился за сердце, словно я только что воткнул в него нож. Его перстни блеснули в свете лампы.

— Пятьдесят⁈ Эфхаристо, друг, ты меня разорить хочешь⁈ Мне его сушить, чистить, прятать! И без бумаг. А если полиция найдет? Это же тюрьма! Каторга!

— Краденое, не краденое — тебя это не касается, — жестко парировал я. — Товар чистый. Пятьдесят рублей. Или я встаю и несу этот рулон татарам на Апрашку. Они там из него шинелей нашьют на сотню и вопросов задавать не будут.

Упоминание конкурентов заставило Спироса дернуть щекой, но он быстро взял себя в руки.

— Зачем татарам? Татары обманут, дадут фальшивые. Но пятьдесят — это безумие! Десять! И я сам заберу!

Такой торг меня не устраивал. Он ни за что не даст мне нормальную цену за ткань. Я молча сгреб лоскут со стола.

— Не договорились, — спокойно сказал я, делая вид, что собираюсь встать.

— Э, куда спешишь! Посиди, попей вина! — засуетился грек.

— Ну, раз сукно тебе не нужно… — Я снова сел и сунул руку за пазуху. — Может, тогда поговорим о том, что плесенью не пахнет и всегда в цене?

И я, многозначительно прищурившись, выложил на липкий деревянный стол глухо звякнувший сверток. Спирос мгновенно подобрался, как гончая, почуявшая кровь. Глаза-маслины хищно сузились.