Центровой

Глава 13

— Бяшка? — Я чуть опустил ствол, но курок с боевого взвода снимать не стал. Палец по-прежнему жестко лежал на спусковом крючке.

За моей спиной тяжело, со свистом выдохнул Васян. Кот протиснулся мимо меня, чиркнул серной спичкой, и через секунду желтоватый свет зажженной керосиновой лампы выхватил из темноты лицо незваного гостя.

Это действительно был он. Волосы всклокочены, лицо перемазано, а на плечах висит рваный, вонючий зипун. Бяшку била крупная дрожь — то ли от ночного холода, то ли от пережитого ужаса, а зубы выбивали мелкую дробь.

— Тьфу ты, пропасть! — Васян в сердцах сплюнул на доски и с грохотом опустил свой мешок. — Бяшка, гнида кудрявая! Ты чего по чужим чердакам в темноте прячешься⁈ Замок куда дел⁈ Я ж тебя чуть с перепугу голыми руками не удавил!

— Да он же не закрыт был, вот я его и гвоздиком, Сень, честное слово, гвоздиком! — заверещал он, не давая мне и рта раскрыть, и рухнул на колени прямо у печки. — Беда, братцы! Облава на Апрашке!

В нем тут же проснулся истинный уличный торгаш. Несмотря на животный страх, он начал разыгрывать перед нами настоящий театр одного актера. Паника в его голосе причудливо мешалась с нескрываемой, почти детской гордостью за собственную ушлость.

— Сижу я, значит, у Шилова в лавке, товар перебираю, никого не трогаю! — горячо зашептал Бяшка, активно размахивая руками. — Вдруг летит шкет знакомый, глаза по плошке. Кричит: «Бяшка, ховайся! По рядам сам Серый барин, — околоточный наш, Егор Игнатьич, — чешет! А с ним чужой легавый! Поспрошали тех, кто железом торгует, а теперь до тебя собрались!»

Бяшка всплеснул руками, картинно закатив глаза.

— Я, как услышал про чужого легавого да про железо, сразу смекнул: дело труба! Это тот самый шпалер всплыл, что я тебе, Сень, сосватал! Думаю: все, хана моим кудрям, сейчас скрутят и на каторгу! А бежать-то некуда — они уже в начале ряда, пути отрезаны!

Пацаны вокруг меня затаили дыхание, слушая эту криминальную поэму. Я плавно спустил курок и убрал револьвер за пояс, но расслабляться не спешил.

— И что я делаю? — Бяшка гордо выпятил грудь в рваном зипуне. — Я свои сапоги новые, хромовые — брык с ног и под прилавок! Хватаю эту рванину дворницкую, на плечи кидаю. Из печурки сажи мазанул — и на рожу! На горб ящик пустой из-под гвоздей взвалил, согнулся в три погибели и пру прямо на них босиком по грязи!

Он сгорбился, показывая, как именно шел, и скривил перемазанное лицо в жалобной гримасе.

— Иду, ноги волочу и гнусавлю дурным голосом: «Дологу, балин, дологу, не взыщите…» А Игнатьич на меня только зыркнул брезгливо, ручищей своей толстой оттолкнул. Мол, пшел вон, рвань, и прямиком к нашему пустому прилавку шагнул! А я за угол шмыг и ходу! До самой ночи на задах Апрашки сидел, за складами вонючими прятался, дышать боялся. А как стемнело задами, огородами, что есть духу к вам сюда прибежал!

— Ну ты и жук! — восхищенно гоготнул Кот, хлопая себя по ляжкам. — Чиста циркач!

— Ворона в павлиньих перьях! — поддержал его Шмыга, ухмыляясь. Пацаны искренне оценили смекалку.

Но Бяшка вдруг замер. Одобрительный смех парней словно вывел его из транса. Вывалив главную новость и немного успокоившись, он смешно задвигал носом, принюхиваясь к нашему отряду. Его взгляд упал на звякнувшие мешки, затем на обгоревший башмак Кота.

— Братцы… — озадаченно протянул он, отступая на шаг и хлопая ресницами. — А чем это от вас несет так страшно? Порохом, что ли? И землей сырой… Вы где войну-то начали на ночь глядя?

Кот со Шмыгой переглянулись и заржали бы еще громче, но я поднял руку. Смех оборвался мгновенно.

— Погоди-ка, лицедей, — холодно осадил я его, проигнорировав вопрос про порох. — А как ты вообще нас здесь нашел? Откуда про чердак прознал, да еще и про черный ход?

Бяшка похлопал перемазанными сажей ресницами, словно удивляясь моему непониманию.

— Да окстись, Сень! Куда ж мне еще бежать было, как не к своим в приют? Да тебя искать? Я к Ипатычу. Старик и сдал вас с потрохами. Говорит: Сенька с орлами теперь на чердаке барином живет. И про переулок глухой сказал, и про то, что дверь с черного хода ты только притворяешь…

Я мысленно выругался. Ипатыч, старая болтливая калоша. Добрая душа. Завтра же придется провести с ним воспитательную беседу о том, что язык за зубами иногда спасает жизни. Но сейчас было не до него.

Бяшка радовался своей хитрости, а зря. Он совершенно не понимал масштаба надвигающейся катастрофы.

Мой мозг уже просчитал ситуацию. Чужой околоточный — это сто процентов Никифор Антипыч с Лиговки. Кольцо сжималось с пугающей скоростью. Вынули пулю из брюха Фиксы, определили калибр и пошли трясти барыг. Раз легавые уже искали конкретно Бяшку, значит, продавец раскололся до самого дна и ткнул на него.

А это значило, что до нашего приюта остался ровно один шаг. Сюда нельзя было пускать полицию ни при каких обстоятельствах. Если легавые придут с обыском, найдут мешки с железом или краденое золото — мы потеряем все. Нас закроют, а мелочь сдохнет на улице. Я-то с парнями, может, и уйду, залягу на дно… Но это совсем не то, к чему я иду.

Ждать было нельзя. Глухая оборона исчерпала себя. Нужно было срочно рубить голову змее. Нет Козыря — нет заказчика. Умрет авторитет Лиговки — начнется дележ власти, на улицах вспыхнет резня за территорию, и легавым станет резко не до продавцов старых револьверов. Да и перед Антипыча перестанет светить награда, обещанная Козырем, а там и с ним можно будет поговорить попробовать. Карман он и есть карман!

Все это пролетело в моей голове буквально за несколько мгновений, пока я глядел на Бяшку.

Кудрявый паренек, выглядевший как херувимчик, оказался на диво ушлым. Соображал быстро, да и инстинкт самосохранения работал как часы. А главное — он не пошел сдаваться полиции, чтобы выторговать себе прощение, хотя легко мог бы навести их на нас. Побежал сюда и предупредил.

— Значит так. — Мой голос прозвучал в тишине чердака холодно и властно. — На рынок тебе хода больше нет. Запрещаю. Тебя там завтра же скрутят.

Бяшка испуганно сглотнул, переминаясь с ноги на ногу.

— Хозяину скажешься больным через уличного мальчишку, — продолжил я, принимая решение. — Заляжешь на дно здесь. И с этого дня будешь ходить с нами. Уж будет тебе интерес — может, и не сразу, но будет. И спасибо, что предупредил, — кивнул я.

Бяшка растерянно моргнул, переваривая услышанное. Покосился на угрюмого Васяна, на мешки с оружием.

— Добро пожаловать в семью, Бяшка.

Парень судорожно кивнул. В его глазах читалось понимание: обратной дороги нет.

Напряжение, висевшее под приютской крышей, медленно спало.

— Ладно, Васян. Война войной, а обед по расписанию. Печку топи, — скомандовал я, скидывая куртку.

Гигант крякнул, подошел к ирландке, открыл тяжелую чугунную дверцу и, надрав бересты, чиркнул спичкой. Затем кинул туда хвороста, а чуть позже — несколько сухих поленьев. Огонь весело загудел, с аппетитом пожирая дерево и отбрасывая на бревенчатые стены уютные, пляшущие блики. На чердаке запахло нагретой глиной и смолистым дымком.

Парни, зевая и почесываясь, принялись укладываться кто где.

Там же, найдя место поудобней, улегся и я. Глаза слипались, но мозг продолжал работать, полночи выстраивая разные схемы. Новость с Антипычем не давала покоя.

Проснулся с тяжелой, чугунной головой. Парни еще спали вповалку, сопя и изредка вздрагивая во сне. Бяшка, свернувшись калачиком у самой печки, бормотал что-то невнятное.

Я сел, растирая лицо ладонями. Ночной хаос улегся, оставив после себя холодную, безжалостную ясность. Ситуация накалилась до предела.

Да еще и денег надо, а заначка такими темпами скоро покажет дно. Рябого выкупать надо, ни чиновник Пелагеи, ни Зембицкий за спасибо работать не будут. Да еще и приют… Там копейка, там рубль… Чтобы раздобыть денег, надо в Москву, а тут тоже не бросишь. Ситуация сама по себе не рассосется. Единственный вариант быстрых денег — это общак Козыря, который сдал Рябой.

«Война кормит войну», — вспомнил я старую максиму. Решено. Берем хазу Козыря. Это убьет сразу двух зайцев: даст нам капитал и нанесет удар в самое сердце врага.

Приняв решение, я растолкал Кота и Упыря.

— Подъем. Есть дело.

Пацаны подскочили, протирая заспанные глаза.

— Дуйте на Малую Итальянскуюу, — тихо, чтобы не разбудить остальных, скомандовал я. — Найдете там магазин сохранения зимнего платья. Прямо напротив него должен быть богатый дом. Изучите фасад, подъезды, посчитайте, сколько выходов. Внутрь не лезть, глаза не мозолить. Поняли? А если кого знакомого там увидите — совсем хорошо будет.

— Сделаем, Сень. — Кот быстро натянул свой обгоревший, еще пахнувший керосином башмак, поморщился, и они со Шмыгой растворились в утреннем тумане.

Пока разведка ушла в поле, я спустился с чердака вниз и пошел в приютский лазарет. Нужно было проведать Сивого.

Наш раненый товарищ уже не лежал пластом, а сидел на краю топчана, пытаясь разминать простреленную ногу. Выглядел он бледным, осунувшимся, но кризис явно миновал.

— Оклемался, бродяга? — Я вошел, прикрыв дверь.

— Скриплю помаленьку, — хрипло отозвался Сивый, морщась от боли при попытке встать. — Хромаю вот. Когда уже дело-то будет, Сень? Засиделся я тут, как дед старый.

— Скоро. Очень скоро, — пообещал ему я.

Выйдя от Сивого, я нос к носу столкнулся с Варей.

— Арсений! Как хорошо, что я тебя поймала. — Девушка решительно ухватила меня за рукав. — Идем скорее.

Она затащила меня в швейную комнату. На столе лежал ворох обрезков и наполовину готовое пальто благородного коричневого цвета.

— Снимай куртку, примерять будем, — скомандовала Варя, вооружившись булавками.

Пальто было еще не дошито — торчали белые нитки, воротник не пристрочен до конца. Но когда я надел его, тяжелая, плотная ткань легла на плечи. Драп был настолько жестким и качественным, что казалось, сможет остановить скользящий удар ножом. В зеркале отразился уже не оборванец с Лиговки, а вполне приличный, хоть и молодой, мастеровой или приказчик. Мне нравилось.

— Шире в плечах бери, Варя, — попросил я, прикидывая, как под этот крой ляжет пара револьверов. — Чтобы движения не стесняло.

Не успел я снять обновку, как в коридоре послышался топот. В швейную мастерскую влетели запыхавшиеся Кот и Шмыга.

— Сень! Нашли! — с порога выпалил Кот, сверкая глазами. — Все как ты говорил! Дом каменный, богатый, прямо напротив магазина зимнего платья! И бабу Козыря мы тоже срисовали!

— Точно! — поддакнул Упырь. — Подкатил лихач! Из парадного вышла в шляпке и платье с буфами модными. Села и укатила куда-то. То ли по лавкам, то ли в гости!

— А самого? — Я быстро скинул драповое пальто и натянул свою старую куртку.

— Не видели, Сень. Но лихач знатный. Козыревский, это точно.

— Значит, идем смотреть вместе!

Через полчаса мы втроем шагали по центру Петербурга. Контраст с нашей родной грязной Лиговкой разительный. Малая Итальянская улица встретила нас чистыми, метеными тротуарами, запахом свежего хлеба из пекарен и стуком копыт дорогих экипажей по ровной брусчатке. Публика здесь гуляла солидная: господа и дамы, спешащие чиновники.

Мы втроем в своих потертых куртках и стоптанных башмаках, особенно Кот со своей обгоревшей подошвой, смотрелись здесь как три бельма на глазу. Любой постовой остановил бы нас через пять минут просто за внешний вид.

— Так дело не пойдет. — Я затормозил парней у подворотни. — Слишком отсвечиваем.

В соседнем переулке у черного хода какой-то лавки мы позаимствовали пару пустых деревянных ящиков. Кот и Упырь взвалили их на плечи, согнувшись под фальшивой тяжестью. Я пошел чуть впереди, деловито размахивая каким-то огрызком бумаги, словно накладной. Теперь мы превратились в мальчишек-доставщиков, на которых в этом городе никто не обращал внимания, обычный рабочий скот.

Мы заняли отличный наблюдательный пункт прямо у витрины магазина сохранения зимнего платья, сделав вид, что отдыхаем, и поставив ящики на брусчатку.

Незаметно, глядя из-под козырька кепки, я изучал фасад напротив. Дом был богатый, в три этажа, с лепниной и тяжелыми дубовыми дверями парадного входа. Медные ручки натерты до блеска. Окна второго этажа — скорее всего, именно там находилась искомая квартира, — занавешены плотным тюлем.

— Вон, Сень, гляди, — тихо шепнул Кот, кивком указывая вдоль улицы.

Метрах в двухстах, ближе к перекрестку, торчала полосатая будка. Возле нее, сложив руки на животе, чинно прохаживался городовой в серой шинели с шашкой. Далековато, но расслабляться нельзя. Если мы поднимем шум, он услышит. А свисток у них звонкий. Подхватят трель дворники, услышат соседние посты — и нас запрут на улице.

Но была проблема и поближе. Прямо под аркой нужного нам дома, опершись на метлу, стоял здоровенный мужик в белом фартуке поверх жилета. Дворник. Главные глаза и уши полиции в любом доходном доме. На груди блестит бляха, в кармане — свой собственный свисток. Мимо него мышь не проскочит, а уж три сомнительных типа — и подавно.

Цель была ясна, но вот добраться до нее оказалось задачей со звездочкой.

Мы простояли у витрины с полчаса, делая вид, что перекладываем свой нехитрый деревянный груз и отдыхаем.

Наконец, в конце улицы послышался дробный цокот копыт. К парадному подъезду нужного нам дома лихо подкатила щегольская пролетка. Кучер, натянув вожжи, осадил сытого рысака.

— Вон она, Сень! Смотри! — возбужденно зашипел Упырь, толкнув меня локтем в бок.

Из пролетки, путаясь в подолах, неуклюже выпорхнула дамочка. Я прищурился, оценивая дичь. Сомнений не было — классическая маруха, содержанка при больших воровских деньгах. На ней была нелепая, слишком дорогая шляпка с какими-то фазаньими перьями, а модное коричневое платье с пышными буфами на рукавах сидело как на корове седло. Лицо густо, почти театрально наштукатурено белилами и румянами, словно она собралась выступать в балагане, а не гулять по утреннему Петербургу.

Она надменно вздернула подбородок, бросила кучеру какую-то фразу и, покачивая бедрами, скрылась за тяжелой дубовой дверью подъезда. Дворник у арки даже не шелохнулся, лишь лениво мазнул по ней взглядом — значит, жиличка, примелькалась.

— Точно она, — подтвердил Кот, не сводя глаз с закрывшейся двери. — Ну что, Сень? Пошли? Дворника я отвлеку, скажу, что кошелек потерял, а вы в парадное шмыгнете.

— Остынь, горячая голова, — осадил я его, продолжая сверлить взглядом фасад. — Во-первых, светить свои хари перед дворником не следует. Не забывайте — на мокрое дело идем. А во-вторых, ну куда ты там шмыгнешь? В какой именно квартире живет эта краля? На каком этаже? В бельэтаже или под самой крышей? — задал я вопросы, на которые у пацанов, разумеется, не было ответов.

Кот озадаченно почесал затылок.

— Ну… постучимся, спросим.

— Ага, постучимся, — саркастично хмыкнул я. — И себя засветишь, и на второй же двери бдительные соседи поднимут крик, дворник засвистит, как тот соловей, а вон тот городовой с шашкой тут же и прибежит. В таких домах чужих не любят.

Парни насупились, а я уже лихорадочно перебирал варианты штурма. Как узнать нужную дверь и, главное, как заставить ее открыть? Прикинуться рассыльным из галантереи с картонкой шляпок? Или мальчиком-телеграфистом? Бесполезно.

В таких местах наверняка барыня сама к дверям не бегает. На стук выйдет кухарка или горничная. Она приоткроет дверь на крепкой медной цепочке и проверит, заберет посылку прямо на пороге, сунет гривенник на чай и захлопнет тяжелую створку прямо перед моим носом. А я не знаю, как выглядит кухарка Козыря. Значит, квартиру опознать не смогу, даже если мне и откроют. А врываться наугад — это все дело портить. Поднимется крик, суета… Напугаем каких-нибудь обывателей, а Козырь за стенкой услышит и выйдет со шпалером. Или, наоборот, сбежит под шумок.

Конечно, можно еще пару дней понаблюдать. Поставить парней на ночь. Может, в окне мелькнет рожа Козыря. Может, кого-то из прислуги удастся разговорить — наверняка они всех соседей знают. Но все это требует времени. А его нет — околоточный Антипыч на хвосте!

Значит, нам нужен другой способ. Сначала быстро и точно узнать, какую квартиру мы берем. Затем — идеальный предлог, перед которым прислуга сама распахнет дверь настежь.

И тут улица сама подкинула мне решение.

По тротуару, тяжело ступая стоптанными башмаками, шла женщина. Обычная охтенская молочница. Поверх теплого платка на ее плечах лежало деревянное коромысло, на котором покачивались два пузатых жестяных бидона.

Она поравнялась с нужным нам домом. Суровый дворник с бляхой, мимо которого, казалось, мышь не проскочит, лишь приветливо ей кивнул. Молочница скрылась в подъезде. Через пятнадцать минут она вышла обратно — бидоны в ее руках явно стали легче.

Я проводил ее взглядом, и в моей голове с глухим щелчком встали на место все шестеренки идеального плана.

Молочница! Вот он, наш идеальный троянский конь.

Для богатого дома и его обитателей эта баба с бидонами — человек-невидимка. Часть утреннего пейзажа, как дворник или почтальон. Прислуга в квартирах знает ее в лицо, ждет свежие сливки к утреннему кофе барыни или творог на завтрак. Когда молочница стучит в дверь, никто не накидывает цепочку. Дверь распахивают широко, с ней здороваются, обмениваются сплетнями, пока она наливает молоко в хозяйский кувшин. Ей доверяют на сто процентов.

Именно молочница каждое утро обходит все богатые квартиры. Она точно знает, за какой дверью живет вульгарная содержанка Козыря, потому что носит ей продукты. Конечно, обычно она имеет дело с прислугой, но за молоко явно расплачивается сама барыня. Значит, молочница ее знает. Она и послужит нам отмычкой.

Вдохновившись, я повернулся к парням и крепко хлопнул Кота по плечу, заставив того вздрогнуть.

— Все. Поднимайте свои ящики. Снимаемся.

— Куда, Сень? А как же? — растерялся Упырь.

— Никуда не денется. — Я поправил кепку, бросив последний взгляд на окна бельэтажа. — Завтра утром. Я знаю, как мы их возьмем. И поверьте, они сами откроют нам дверь.

На этой уверенной ноте мы развернулись и зашагали прочь.

Интерлюдия

В тесном кабинете околоточного надзирателя на самых задворках Апраксина двора стояла густая духота. Воздух здесь был намертво пропитан запахами дешевого табака, плавленого сургуча, застарелого пота и кислых щей, которыми тянуло из соседней харчевни.

Никифор Антипыч шагнул через порог, брезгливо морщась, и плотно прикрыл за собой дверь. Лицо у него было мрачное и недовольное, словно он только что откусил лимон.

За заваленным бумагами казенным столом восседал Егор Игнатьевич. Увидев коллегу, он лишь тяжело вздохнул и развел пухлыми руками, заранее предвосхищая немой вопрос.

— Как сквозь землю провалился ваш кудрявый, Никифор Антипыч, — доложил он, откидываясь на спинку венского стула. — Нынче на базар не являлся. Я Шилова, лавочника его, за грудки потряс — тот крест целует и божится, что со вчерашнего вечера паршивца в глаза не видел. Утек малец. Как почуял, что жареным пахнет, так и сгинул.

Антипыч раздраженно дернул щекой и подошел вплотную к столу, нависая над хозяином кабинета.

— Уж ты подсоби, Егор Игнатьич, — процедил он сквозь зубы. — Как только явится этот паршивец на твою территорию — хватай его за жабры немедля.

Егор Игнатьевич многозначительно крякнул, неспешно поглаживая свои пышные, прокуренные усы. Он был тертым калачом, собаку съел на базарных интригах и прекрасно умел читать между строк. Раз Антипыч с такой бульдожьей хваткой вцепился в какого-то рыночного огольца, значит, дело тут пахло либо благодарностью, а то и повышением, либо очень, очень хорошими деньгами.

И Егор Игнатьевич начал аккуратно набивать цену.

— Найти-то, конечно, можно, Никифор Антипыч. — Он тяжело вздохнул, всем своим видом показывая непомерную тяжесть службы.

— Апрашка — деревня хоть и большая, но все на виду. Мышь не проскочит. Да только… сами понимаете. Чтобы шкета этого выцепить, мне шептунам моим базарным на чай дать надобно. Дворникам налить, чтоб глаз не смыкали, босякам местным сунуть… Сами знаете: не подмажешь — не поедешь. Забесплатно в нашем деле и чирей на заднице не родится.

Антипыч поморщился, как от зубной боли. Платить из своего кармана ему категорически не хотелось.

Начался короткий, понятный только им двоим торг.

— Игнатьич, побойся бога, какие траты? — Антипыч попытался взять авторитетом. — Дело-то государственное! Как шкета расколем да злодеев возьмем — награда выйдет. Я в долгу не останусь, долю тебе выхлопочу. Да и коньяку французского, лучшего, обещаю занести, как только дело выгорит!

— Коньяк — это хорошо-с, — философски заметил Егор Игнатьевич, не сводя с коллеги маслянистого взгляда. — Награда тоже дело богоугодное. Да только доброхоты мои коньяков не пьют, им сивуху подавай. И прямо сейчас. Иначе искать не пойдут.

Антипыч с досадой сплюнул прямо на грязный пол. Поняв, что голыми посулами местного царька не пронять, он нехотя полез за пазуху, достал кожаный кошелек и, порывшись в нем, выудил тяжелый серебряный рубль.

Монета со звонким стуком легла на исцарапанную столешницу.

— Вот, — отрезал Антипыч. — Твоим доброхотам на водку. И дворникам тоже. Но уговор, Игнатьич: чтоб шкет был у меня! Живой и говорливый!

Егор Игнатьевич с довольной ухмылкой накрыл целковый пухлой ладонью и одним неуловимым движением смахнул его в ящик стола. Договор был скреплен.

— Уж это будьте покойны. Из-под земли достанем.

Антипыч коротко кивнул и развернулся к выходу. Он уже взялся за холодную медную ручку двери, собираясь покинуть эту душегубку, как вдруг замер.

В его голове звонко щелкнула простая, но толковая мысль. Зачем ждать, пока дичь сама придет в капкан, если можно найти ее нору?

Он медленно обернулся и прищурился, глядя на коллегу:

— Постой-ка, Игнатьич… А где он вообще живет-то, этот парнишка? Не под прилавком же спит у Шилова? Должен же у него быть угол.

Егор Игнатьевич равнодушно пожал плечами:

— Да кто ж их, босяков базарных, знает. Они народ перелетный. В ночлежке какой-нибудь на Вяземской, в подвале, или угол где за копейки снимает в трущобах…

— Так узнай! — Голос Антипыча лязгнул металлом, он шагнул обратно в комнату, чеканя каждое слово. — Уж ты, Егор Игнатьич, узнай нынче же! Потряси этого лавочника Шилова, как грушу, дружков его базарных за кадык возьми. Да что я тебя учу — ты и сам ученый, знаешь! Просто мне оченно его адрес нужен.

— Сделаем, Никифор Антипыч, — твердо пообещал он. — Все нутро Апрашке выверну, но вызнаю. Завтра к утру точный адресок паршивца будет.