Центровой

Глава 14

Вернувшись с Малой Итальянской в приют, я почувствовал, как внутри туго сжимается пружина. Завтра утром мы идем на дело. И права на ошибку у нас нет.

Мы сразу двинули к себе на чердак через проулок.

— Васян, — окликнул я гиганта, когда мы поднялись. — У нас обрезки досок остались? Тех, что мы на обрешетку и утепление пустили?

— Остались, Сень, — басовито отозвался Васян. — В печку понемногу кидаем на растопку, горят знатно.

— В печку пока погоди. Они нам для другого дела понадобятся.

Найдя топор, я подошел к доскам и, выбрав прочный, сухой обрезок, коротко, с оттягом ударил топором. Отколол ровный прямоугольник, затем парой точных, скользящих ударов стесал один край, превратив деревяшку в аккуратный клиновидный колышек.

Кот с любопытством вытянул шею.

— Это ты чего мастеришь, Сень?

— Жизнь я нам строгаю, — мрачно усмехнулся я, взвешивая гладкий клин на ладони. — Завтра мы идем в богатый дом. А в богатых домах кто главный цербер?

— Дворник, — не задумываясь ответил Васян.

— Верно. Дворник. У него бляха, свисток и пудовые кулаки. И живет он обычно в дворницкой. Так вот, чтобы этот цербер не выскочил на шум и не поднял на ноги всю улицу, мы колышки ему под дверь снаружи и вобьем. Намертво. Пока он там выламываться будет, мы уже уйдем. И двери соседей заклиним, чтобы никто не сунулся.

Закончив, я бросил готовый клин Васяну. Тот поймал его на лету, уважительно покрутил в пальцах, оценив простоту и полезность задумки.

— Значит так, — скомандовал я. — Сделайте мне дюжину таких штук. Крепких, чтобы не треснули, когда забивать будем. И приготовьте инвентарь: веревки прочные, мешки холщовые. Инструмент проверьте. Молотки нужны, фомка, коловорот на всякий случай.

Пока я втолковывал парням детали экипировки, чердачный люк со скрипом приоткрылся, и внутрь просунулась вихрастая голова Спицы.

— Сень, там к тебе пришли! — звонко доложил он. — Грачик в приюте. Говорит, дело у него срочное.

— Зови сюда, — кивнул я.

Через минуту на чердаке появился Грачик, тяжело дышал после подъема и прижимая к груди пухлый, перевязанный бечевкой бумажный сверток. Но слова приветствия так и застряли у него в горле. Он замер у порога, разинув рот и во все глаза оглядывая наши владения.

Его можно было понять. Был пыльный и пустой чердак, а теперь тут гудели жаркие печи, пахло сухим деревом и соломой, щели были надежно замазаны глиной.

— Ну ни-и-ичего себе вы тут устроились… — только и смог выдохнуть Грачик, стягивая засаленную кепку. — Прямо хоромы! Теплынь какая!

— Проходи, — усмехнулся я. — Что, заказ наш принес?

Грачик встрепенулся, торопливо подошел ко мне и передал в руки сверток.

— Все как договаривались, Сень! Ровно сто пятьдесят листов. Шрифт прямой, бумага плотная, солидная, с водяными знаками.

Разрезав бечевку, я развернул плотную оберточную бумагу. Внутри ровной стопкой лежали типовые письма благотворителям.

Взял верхний лист, вчитался. Напечатано было идеально — ровные, черные буквы без помарок, вензеля по углам. Выглядело дорого и респектабельно. Такое и великому князю можно отсылать. Никто и не подумает, что это крик о помощи из нищего приюта.

— Отличная работа, Грачик. Уважил. — Я искренне похлопал парня по плечу. И, глядя на его худую, перепачканную типографской краской шею, снова предложил: — Слушай, бросай ты эту свою каторгу. Хозяин из тебя все соки выжмет за копейки. Переходи к нам. Сам видишь, мы не бедствуем. Дело есть, крыша над головой теплая. Своих не обижаем.

Грачик замялся. Он тоскливо посмотрел на гудящую печку, перевел взгляд на Васяна, который методично стесывал топором очередную доску. И нервно сглотнул.

— Не, Сеня… Спасибо за доброту. Но я уж лучше при своем ремесле останусь. Мастер хоть и дерется, да профессия верная. Я к такому… — он неопределенно махнул рукой, — не приучен.

— Дело хозяйское. Силой не тяну, — не стал я настаивать. Каждому свое. Не дозрел он еще, видать. Прихватив тяжелую стопку писем, я проводил Грачика по лестнице, а сам направился в приют к воспитателю.

Владимир Феофилактович сидел за столом и тянул из кружки дымящийся чай.

— Готово, Владимир Феофилактович. — С этими словами я с легким стуком опустил стопку свежеотпечатанных писем прямо на стол.

Директор вздрогнул, поправил пенсне и осторожно взял верхний лист. Близорукими глазами пробежался по ровным типографским строчкам. Лицо просветлело.

— Помилуйте, Арсений… Какое качество! — искренне восхитился он, поглаживая плотную бумагу. — Выглядит в высшей степени солидно. Будто из канцелярии самого градоначальника! Но… — Он тут же осекся, и радость на его лице сменилась привычной чиновничьей озабоченностью. — Но как же мы это отправим? Письма такого толка не посылают в открытом виде. Нужны плотные конверты. И марки. Сто пятьдесят марок, Арсений! Дорого выйдет…

— С деньгами сейчас действительно негусто, — спокойно согласился я, присаживаясь на стул напротив. — Значит, будем минимизировать издержки. Покупать конверты мы не станем. Возьмите недорогую бумагу, клей и посадите за работу младших девочек. Пусть вырезают и клеят конверты сами. Заодно и полезный урок рукоделия будет.

Владимир Феофилактович удивленно моргнул, переваривая эту простую мысль, но затем медленно кивнул:

— А ведь и правда… Это решительно ничего не будет нам стоить. Но почтовые сборы? Без марок никак не обойтись!

— То, что по Питеру, разнесем сами, — отрезал я.

— По Питеру-то мы разнесем, это понятно-с. — Директор сокрушенно вздохнул и потянулся к своему списку адресатов. — Да только многие благотворители из нашего перечня нынче в городе не живут! Кто в родовых имениях время проводит, кто в Царском Селе… А кто и того дальше. Туда мальчишек пешком не отправишь!

Я побарабанил пальцами по столу, прикидывая варианты.

— Ладно. Туда, где пешком не достать, пошлем по почте. — Я сунул руку в карман и вытащил несколько смятых ассигнаций. Отсчитал три рубля и бросил на стол. — Вот. Хватит на марки для загородных. Но заниматься этим будете вы. Берите Костю, сажайте его за чистописание — пусть выводит адреса на конвертах каллиграфическим почерком, чтобы у получателей глаз радовался, а там клейте марки и отправляйте уже!

Оставив директора наедине с кипой писем и организационными хлопотами, я вышел из кабинета. Моя совесть перед приютом на сегодня была чиста.

Остаток дня пролетел в заботах. Мы успели принести на чердак старые матрасы, что я вырвал с боем у Ипатыча. Зашел к Варе, взял у нее несколько обрезков ситцевой ткани — из них мы сделаем платки на лица. Та выдала их безропотно, не спросив зачем.

За слуховыми окнами чердака стремительно густели ранние петербургские сумерки. Снизу из приюта доносился привычный, умиротворяющий гул жизни: бряцанье посуды на кухне, где Даша варила на ужин щедро заправленные мясом щи, топот детских ног по скрипучим половицам и монотонный бубнеж Кости, выводящего каллиграфические адреса на конвертах.

Наступила ночь. Я лежал на жестком тюфяке, закинув руки за голову, и смотрел в невидимый во мраке потолок. Сон не шел. Внутри, под ложечкой, ворочался знакомый, липкий холодок. Волновался! И не собирался врать самому себе.

Справа от меня громко, со свистом вздохнул Васян. Чуть поодаль прерывисто и тяжело дышал Кот. Пацаны тоже не спали. Одно дело защищаться, когда на тебя прут с ножом, и совсем другое — самим прийти к врагу в дом в роли палачей.

Перед глазами невольно всплыли картины из моей прошлой жизни. Лихие девяностые. Разборки, стрелки, первые серьезные дела, когда от запаха крови мутило, а руки потом тряслись так, что невозможно было прикурить сигарету. Тот же самый ледяной ком в животе.

Но я помнил и другое. Главный, безжалостный закон улиц в любые времена: если не ты, то тебя. Иначе Козырь нас просто сожрет. Раздавит, как клопов, вместе с приютом, детьми и всем, что мы успели здесь построить. Либо мы вырежем опухоль, либо она убьет нас. Третьего не дано.

Закрыв глаза, я в сотый раз прокручивая в голове последовательность наших действий. Доводя план до абсолютного автоматизма, чтобы завтра не пришлось тратить драгоценные секунды на раздумья.

Плохо, что Рябой не знал точно, где именно устроен воровской схрон, он про сундук говорил, но правда ли это? Или все-таки спрятан. Дом богатый, квартира наверняка огромная, комнат на пять–шесть. У нас не будет времени отрывать плинтуса и простукивать каждую стену. Как только прозвучат выстрелы или крики, счет пойдет на минуты.

Вывод напрашивался сам собой, жесткий и не оставляющий места для сантиментов. Нам придется заставить их говорить. Если Козыря надо кончать сразу, чтобы не словить от него пулю, значит, говорить будет его девка. Быстро, четко и по делу.

Наступили предрассветные часы. Темнота на чердаке казалась осязаемой и давила на плечи. Я понял, что уснуть так и не смогу.

Откинув старое одеяло, бесшумно поднялся. Нащупал в темноте керосиновую лампу, чиркнул спичкой и выкрутил фитиль на самый минимум. Тусклый, желтоватый свет едва разогнал мрак, выхватив из теней напряженные лица парней. Они не спали. Ждали.

— Подъем, — тихо скомандовал я. — Пора.

В полутьме чердака повисла сосредоточенная, звенящая тишина, прерываемая лишь металлическим лязгом. Оружие требовало уважения.

Взял в руки «Смит-Вессон» — тот самый трофей, снятый с Фиксы. Вороненая сталь тускло и маслянисто блеснула в свете лампы. Металл холодил ладонь, успокаивая нервы. Откинув барабан, я принялся лично, подушечками пальцев, проверять каждый толстый патрон, прежде чем с глухим щелчком вогнать его в камору. Тяжесть заряженного барабана приятно оттягивала руку.

Рядом, привалившись спиной к теплому боку печи, Упырь методично, с тихим сухим шорохом правил лезвие ножа о точильный камень. Кот, сжав губы в тонкую линию, раз за разом прокручивал барабан своего «Шамело-Дельвиня». Сухие, хищные щелчки взводимого механизма звучали как отсчет времени до нашего прыжка.

— Собираем инструмент. — Я кивнул на пустую холщовую сумку.

В нее с глухим стуком полетели два тяжелых молотка и надежная стальная фомка, универсальный ключ от всех дверей Лиговки. Следом Кот бережно опустил скрутку с отмычками — на случай, если внутри квартиры обнаружатся хитрые замки или запертые спальни. Туда же легли прочные пеньковые веревки и наше главное тактическое оружие на сегодня — аккуратно выструганные Васяном клиновидные деревянные колышки.

— А теперь переодеваемся. — Я подошел к куче тряпья.

Парни без лишних вопросов начали снимать рубашки.

— Запоминайте, — жестко произнес я. — Этот смертный наряд — только на одно утро. Как только вернемся… все это немедленно полетит в топку нашей печи. Мы сожжем их дотла вместе с обувью. Полиция не должна получить ни единой зацепки, ни одной нитки, по которой нас смогут опознать или пустить ищеек.

Затем достал плотные темные шейные платки и раздал. Показав, как правильно повязать их так, чтобы в нужный момент одним движением натянуть на лицо, оставив открытыми только глаза.

Убедившись, что группа готова: Кот, Упырь, Васян, Шмыга и Спица, — я сунул револьвер за пояс.

— Пойдем, Вась. Телегу готовь. А вы проулке ждите, — распорядился я. И, прихватив один мешок с длинностволом, спустился с чердака, слыша, как за мной топает Васян.

Дойдя до приюта, мы перелезли через ворота, а там и в сарай.

Васян тут же начал возиться с конем, а я с телегой: откинув край жесткой, вонючей рогожи, принялся оборудовать наш мобильный резервный арсенал. На дно, под самый плотный слой соломы, я спрятал смертоносный гладкоствольный винчестер. Рядом лег длинный «Кольт-Фронтир». И в качестве финального аккорда я положил туда две заряженные крупной картечью тульские двустволки.

Мои руки работали механически, а в голове билась одна мрачная мысль.

Все это тяжелое железо не годилось для скрытного налета на богатую квартиру. Но если все пойдет не по плану… Если городовые перекроют Малую Итальянскую или придется с боем прорываться, нам будет чем огрызнуться.

Под конец я тщательно забросал стволы соломой, поправил рогожу. Туда полетел и ящик со щеткой и сапогом, которые нужны для отвлечения внимания. Придется мне сегодня изображать чистильщика сапог. Ну ничего. Все профессии нужны, все профессии важны…

Васян впряг коня в телегу, и мы выехали.

Открыв ворота, Васян вывел коня, и я закрыл за ним, перемахнул через забор и забрался в телегу, а дальше в проулок, где к нам присоединились парни. Все были молчаливые и задумчиво сосредоточенные.

Мы не стали соваться на саму Малую Итальянскую. Васян свернул в неприметный, узкий проулок в квартале от цели.

— Спица, остаешься здесь, — скомандовал я, спрыгивая на сырую брусчатку. — Глаз с мерина не спускать. И смотри в оба, чтобы местная босота из-под рогожи ничего не сперла. Понял?

— Обижаешь, Сень. Все сделаю в лучшем виде, — шмыгнул носом Спица, забираясь на козлы.

Захватив инструмент, мы впятером двинулись к цели.

Разительный контраст между нашей грязной Лиговкой и просыпающейся респектабельной улицей бил по глазам. Здесь дворники уже успели смести первые осенние листья, из булочных тянуло ароматом свежей сдобы, а редкие прохожие выглядели сытыми и благополучными. В своих лохмотьях мы смотрелись здесь как стая бродячих псов на барском дворе.

Мы заняли позицию у подворотни, как раз напротив богатого дома с лепниной.

Поставив ящик на брусчатку, я уселся на него сверху, достал щетку и принялся лениво натирать заранее припасенный драный сапог. Со стороны — обычный уличный чистильщик в ожидании ранних клиентов.

Вокруг меня тут же образовалась стайка шпаны. Кот, Шмыга и Упырь разыграли идеальную сценку. Они расчертили мелком брусчатку и принялись азартно бить медяки в расшибалочку.

Дзинь! Дзинь! Звон монет разносился по тихой улице. Пацаны толкались, грязно, но негромко переругивались, делано гоготали, когда кто-то выигрывал кон. Обычная сцена, не стоящая и взгляда приличного человека.

Флегматично натирая сапог, я не забывал цепко сканировать из-под низко опущенного козырька засаленной кепки фасад дома напротив, арку дворницкой и редких прохожих. Пружина внутри сжалась до предела. Кажется, пришло время дать последние инструкции…

— Слушай мою команду, — глухо процедил я, не поднимая головы и не прекращая водить щеткой. — Кот, когда придет молочница, мы с тобой идем прямо за ней в подъезд. След в след. У двери натягиваем на морды платки.

— Понял, Сень, — так же тихо отозвался Кот, бросая медяк о камень.

— Шмыга, твоя задача — пасти дворницкую и, если что пойдет у нас не так и дворник пойдет в подъезд — отвлекай его. Упырь, ты идешь следом за нами ровно через минуту, аккуратно к дворницкой, и клинишь дверь, а потом к нам. Васян, ты еще через минуту после Упыря.

Я поставил на брусчатку сияющий, как котовьи причиндалы, сапог, и поднял суровый взгляд на парней.

— Заходите по очереди. Неприметно и без глупостей.

Потянулись томительные минуты ожидания. Холод забирался под рваную одежду, но никто не смел даже поежиться.

Наконец, в утренней серой дымке со стороны Невского проспекта показалась долгожданная фигура.

Это была женщина средних лет, плотно укутанная в теплую серую шаль. Полноватая, она тяжело переваливалась с ноги на ногу, словно уставшая гусыня. На ее плечах покоилось деревянное коромысло, с которого свисали два пузатых жестяных бидона. Бряк-бряк — тихо звенела жесть в такт ее тяжелым шагам.

Она шла, откровенно зевая на ходу, привычно делая свою утреннюю работу. Поравнялась с нашей подворотней и начала переходить улицу, направляясь прямиком к тяжелым дубовым дверям парадного.

— Готовься, — бросил я глухо. — Пошла.

Звон медяков мгновенно оборвался. Кот, Шмыга и Упырь застыли на месте.

Молочница, тяжело переваливаясь под тяжестью коромысла, свернула под арочный свод и потянула на себя неприметную дверь черной лестницы, предназначенной для прислуги и разносчиков. Тяжелая створка поддалась с глухим, натужным скрипом, и молочница скрылась в сыром полумраке подъезда.

— Пошли, — выдохнул я.

Мы с Котом сорвались с места первыми. Никакой беготни, никакого топота стоптанных башмаков по брусчатке — мы скользили к подворотне бесшумными, стремительными тенями, прижимаясь к стенам. На ходу одним слитным движением натянули на лица заранее повязанные плотные темные платки. За долю секунды обычная уличная шпана перестала существовать. В парадное врывались безликие, хищные налетчики.

Я успел подхватить тяжелую дверь в тот самый миг, когда она уже готова была захлопнуться, и мы скользнули внутрь, буквально наступая на пятки женщине.

Здесь, на черной лестнице, царил полумрак, сквозь узкие окна-бойницы едва пробивался утренний свет.

Молочница успела подняться на полпролета, когда чуткое ухо уловило за спиной чужие шаги. Она резко обернулась. В ее глазах, еще секунду назад сонных и равнодушных, вспыхнуло непонимание, а потом и страх. Она открыла рот, набирая в грудь воздуха, чтобы издать истошный, пронзительный бабий визг, который перебудил бы весь дом.

Бросившись вперед, я прыгнул, преодолев три ступени в один скачок. Действовал на голых инстинктах, молниеносно и жестко.

Левая ладонь намертво, как стальной капкан, захлопнулась на ее лице, вдавив крик обратно в глотку. Одновременно я впечатал женщину спиной в грязную стену и удержал деревянное коромысло, не дав жестяным бидонам лязгнуть о каменные ступени. Кот тут же оказался рядом, подхватывая тару с другой стороны.

Женщина задергалась, замычала, дико вращая побелевшими от ужаса глазами. Она была уверена, что ее смерть пришла прямо сейчас. Что двое отморозков в масках сейчас перережут ей горло ради копеечной дневной выручки за молоко.

В моей правой руке, прямо перед ее лицом, тускло и зловеще блеснула вороненая сталь тяжелого «Смит-Вессона».

— Тихо, мать. Жить хочешь — ни звука, — зашептал я ей прямо в ухо. Мой голос звучал предельно спокойно, холодно и ровно. Никакой истерики, только суровая констатация факта. — Мы не за тобой. И не за твоими копейками. Кивни, если поняла.

Она судорожно, мелко закивала, задыхаясь под моей ладонью.

И тут я применил лом, против которого не могла устоять ни одна рыночная торговка. Не убирая револьвера, сунул два пальца за отворот ее грязного передника и протолкнул туда несколько крупных, хрустящих государственных кредиток. Сумма, за которую она таскала бы эти бидоны целый месяц.

Психологический слом сработал безотказно. Дикий, животный страх в глазах молочницы на мгновение замер, а затем стремительно сменился шоком, недоверием и, наконец, жадностью. Она поняла: убивать не будут. И грабить тоже. Наоборот, за что-то заплатили.

— Сейчас я уберу руку, — так же тихо, гипнотизируя ее взглядом, произнес я. — А ты ответишь на три вопроса. Тихо, как на исповеди. Пискнешь — убью.

Она снова отчаянно закивала. Я медленно разжал пальцы и убрал ладонь с ее губ. Женщина судорожно сглотнула спертый воздух подъезда.

— Барыня, что в платье с модными буфами и в шляпке с розанами ходит, здесь живет? — начал я быстрый допрос.

— З-здесь… — одними губами, трясясь, пробормотала молочница. — В бельэтаже они-с…

— Номер квартиры?

— Седьмая фатера… Аккурат по коридору направо, дубовая дверь…

Отлично. Бельэтаж — это второй. Лезть высоко не придется.

— Кто дверь открывает? Сама барыня?

— Да окстись, станет она к дверям бегать. — Баба немного пришла в себя, почувствовав привычную почву сплетен, хоть и продолжала коситься на дуло револьвера. — Прислуга у ей открывает. Глафира. Поломойка да горничная в одном лице. Баба сильно пьющая, почитай, с утра уже под мухой. Я им завсегда сливки к утреннему кофею ношу. Платит сама барыня, в конце недели…

— Барыня сейчас дома? И мужик ее? — Я подошел к самому главному, слегка надавив стволом ей на плечо.

— Дома, спят еще поди, — торопливо зашептала молочница, сдавая жильцов с потрохами. — Мужик у ей живет, да. Иной раз голос его слышен, ругается — страсть. Молодой такой, наглый, сидит, почитай, из фатеры не вылезая. Прячется словно.

Бинго. Козырь сидел в норе, обложившись деньгами и бабой, и носа не казал на улицу.

Я коротко переглянулся с Котом. В глазах напарника горел хищный, лихорадочный огонь. Нужная квартира теперь известна. Да и «отмычка» готова. На все услуги!

— Значит так, мать. — Я сунул револьвер в карман пальто, но руку с рукояти не убрал. — Сейчас ты поднимаешься на свой бельэтаж к седьмой квартире. Мы идем за тобой. Ты стучишь, как обычно. Пьяная Глафира открывает дверь. Ты передаешь сливки. А дальше — заходишь с нами и закрываешь глаза. Поняла? Сделаешь все тихо — пойдешь домой целая и богатая. Дернешься — пеняй на себя. Усекла?

Молочница, прижимая к груди передник с деньгами, безмолвно кивнула. Выбора у нее не было.

— Вперед, — скомандовал я, и наша странная процессия начала бесшумно подниматься по истертым ступеням черной лестницы прямо в логово лиговского авторитета.

Тяжелая дубовая створка черного хода глухо скрипнула, и в стылый полумрак подъезда, ровно через условленную минуту, скользнули Васян, а следом и Упырь. У каждого лица уже были наполовину скрыты темными платками, а в глазах горел тот самый нехороший, лихорадочный блеск, который бывает у людей, переступивших черту.

— Васян, Кот, блокируете двери. И черный ход, и в парадной. Но учтите, тут хоромы богатые, многие двери открываются внутрь квартир. С ними работайте веревками. Вяжите медные ручки намертво к чугунным балясинам перил или друг к другу поперек коридора.

Васян понимающе оскалился, и парни растворились на лестничных пролетах. Я слышал лишь легкий шорох пеньки да глухие, едва уловимые удары каблуков — это парни вгоняли клинья.

— Упырь. Ты иди к Шмыге и заблокируй дворницкую. Подбейте клин под дверь, и перережьте провод звонка, если он есть. Только аккуратно, чтобы он не услышал. Потом бегом сюда, вместе со Шмыгой. Нечего ему там с открытой рожей околачиваться!

Упырь молча кивнул и бесшумно рванул вниз по лестнице, а я повернулся к нашей отмычке. Молочница стояла, вжавшись в облупленную стену. Ее колотило так, что свежие сливки в жестяных бидонах на коромысле тихонько плескались о края.

Снизу поднялись Васян и Кот.

— Готово, Сень, — одними губами доложил Васян, показывая пустые руки. — Узлы затянул мертвой петлей. Ни одна гнида из хаты не вылезет.

— Квартира номер семь. Пошли, — скомандовал я.

Мы бесшумно поднялись на бельэтаж. Коридор здесь был шире, пахло дорогой мастикой для паркета и пыльными коврами. Прямо перед нами возвышалась массивная, обитая темной кожей дубовая дверь, на которой блестела цифра 7.

Сам я встал слева от дверного косяка, вжимаясь спиной в стену, чтобы меня не было видно в щель. Кот пристроился справа, взведя курок своего оружия. Васян застыл на ступеньках ниже, готовый ворваться следом.

В парадном повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было лишь, как колотится мое собственное сердце.

Наконец, снизу так же бесшумно подскочили Шмыга и Упырь. Пора.

Я кивнул молочнице.

Она судорожно вздохнула, зажмурилась на секунду, а затем, подняв дрожащую руку, трижды стукнула костяшками пальцев по тяжелому дубу двери.

Стук разнесся по подъезду как удар колокола. Обратного пути больше не было.