Центровой

Глава 4

Обратный путь шли глухими дворами, проходными арками, петляли по переулкам.

На углу Можайской нас чуть не накрыли. Из тумана вынырнула компания — трое молодых господ в дорогих пальто нараспашку. Пьяные в дым, они горланили какую-то опереточную арию, размахивая тростями.

— Эй, мужичье! — гаркнул один, едва не налетев на морду нашего мерина. — А ну, посторонись! Дорогу благородному собранию!

Васян инстинктивно сжал кулаки, но я шикнул на него. Мы прижались к стене, опустив головы. Мерин, умница, даже ухом не повел, только покосился на крикунов глазом.

— Оставь их, Пьер! — захохотал второй, увлекая приятеля за локоть. — Это ж золотари, поди! Испачкаешься — вовек не отмоешься!

Они прошли мимо, обдав нас запахом коньяка и французских духов, и растворились в тумане, продолжая орать куплеты.

— Пронесло, — выдохнул Упырь.

Дальше шли еще тише. Дважды мы замирали в подворотнях, пережидая конные разъезды. Цокот копыт патрульных лошадей по брусчатке, но они проезжали мимо, не замечая притаившуюся в тени телегу. Бог воровской удачи сегодня явно сидел у нас на облучке.

К воротам приюта подобрались уже когда серая муть на востоке начала разбавлять чернильную темноту.

Спица перепрыгнул забор и открыл ворота, и мы въехали во двор приюта, и Спица закрыл ворота, но тут открылась дверь в приют. Заставив всех напрячься.

В щели показалась всклокоченная голова Ипатыча. В руке он сжимал топор. Увидев нашу живописную процессию и телегу, замотанную тряпками, он чуть топор не уронил.

— Свят-свят… Вы откуда такие красивые? Я уж думал, лихие люди лезут, хотел всех будить…

— Свои, Ипатыч, свои. — Не шуми.

И мы сразу направилась к каретному сараю. Загнали телегу в самый угол, подальше от чужих глаз.

— Разгружать будем? — спросил Кот, потирая спину. — В подвал или на чердак потащим?

Я глянул на парней. Васян шатался от усталости, Упырь был бледен как смерть, да и сам я чувствовал, что ноги держат с трудом. В подвал тащить — не резон, там ткань может заплесневеть. А на чердак, на самую верхотуру переть все это желания не было, как и шуметь.

— Нет, — махнул я рукой. — Здесь пусть. Сарай крепкий, чужие сюда не ходят. Мерина распрягай, стекляшки вон в сено закопайте от греха, а сукно пусть в телеге лежит, рогожей прикрытое. Утром разберемся.

Мы быстро раскидали солому, пряча ящики поглубже в сено.

Ипатыч стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу и с подозрением глядя на наши манипуляции.

— Ты бы хоть сказал, чего привезли-то? Опять ворованное? Владимир Феофилактович ведь спросит…

Я подошел к нему и, порывшись в кармане, достал тяжелый, еще теплый от рук глуховский замок, который мы сняли с сорок шестого склада.

— Меньше знаешь — крепче спишь. А вот это тебе подарок.

И вложил замок в его узловатую ладонь.

— На черный ход повесь. А то там щеколда.

Ипатыч поднес замок к глазам, уважительно цокнул языком.

— Ну, спасибо, удружил… Ладно. Пойду я, досыпать.

Когда старик ушел, я повернулся к своим.

— Всё, братва. Отбой. Валитесь здесь, в сене.

И сам упал в сено рядом с Васяном. Сон накатывал тяжелой волной, но мысли все еще ворочались в голове.

«Утеплять надо чердак, — пронеслось в затухающем сознании. — И печки. Буржуйки ставить надо. Трубы в дымоход выводить… Завтра… Все завтра…»

И темнота наконец накрыла меня.

Проснулся я от того, что луч солнца, пробившийся сквозь щель в воротах сарая, нагло светил мне прямо в глаз. В воздухе плясала золотая пыль. Вокруг, зарывшись в сено, храпела моя гвардия. Васян присвистывал, Упырь чмокал губами во сне, Кот спал, натянув кепку на нос.

Осторожно, стараясь не зашуршать соломой, я выбрался из нашего лежбища. Отряхнулся, вытащил из волос травинки и вышел во двор. Утро было ясное, морозное, воздух звенел.

Первым делом я направился в учебные классы к швеям.

Еще с порога услышал характерный стрекот.

Так-так-так-так… И голос Вари, строгий, но звонкий: — Ульяна, ну куда ты гонишь? Это тебе Зингер, а не тройка почтовая! Опять нитку рвешь?

Я тихо приоткрыл дверь. Картина маслом: светлая комната, за столами сидят старшие девочки — Ульяна и Вера. Ульяна, высунув от усердия кончик языка, а Вера с завистью смотрит. Варя ходит между ними, руки в боки, как заправская приказчица.

— Плавно надо на педаль давить, — наставляла она, поправляя ткань под лапкой. — Чувствовать механизм надо! Это тебе не прялка деревенская, тут техника деликатная. Рванешь — и игла вдребезги, и шов кривой.

Зрелище меня позабавило. Давно ли наша несостоявшаяся маршан-де-мод боялась даже подойти к Зингеру? А нынче, вон как, распоряжается!

— Командуешь? — усмехнулся я, привалившись к косяку. — Ну-ну. Строга ты, Варвара.

Девчонки прыснули, Варя обернулась, поправила выбившуюся прядь и фыркнула, хотя глаза улыбались.

— А то как же. Ты чего в такую рань, Сень? Случилось чего?

— Случилось, — кивнул я. — Работы я вам привез. Идем, покажу. Только тихо, у меня там народ после ночной смены отдыхает.

Варя накинула шаль, и мы вышли во двор.

В сарае стоял густой, теплый дух лошади и спящих людей. Я приложил палец к губам, кивая на кучу сена, из которой торчали сапоги Васяна. Варя понимающе кивнула и на цыпочках прошла за мной в дальний угол.

— Гляди, — я откинул рогожу, открывая наш схрон.

В полумраке тускло блеснули бока ящиков, а выше темнела стена из плотных рулонов. Я достал стилет, поддел край упаковки на одном из рулонов, обнажая ткань.

— Щупай.

Варя осторожно провела ладонью по темно-синему сукну. Пальцы ее замерли, потом сжали материю, проверяя плотность.

— Господи… — выдохнула она шепотом. — Сенька… Это ж драп английский. Плотный, ворсистый… Настоящий?

— Самый что ни на есть. И его тут много.

Потом я подвел ее к ящикам.

— А это на десерт.

Откинул крышку одного из ящиков. В полосе света, падавшей от щели, содержимое вспыхнуло тысячей искр. Варя ахнула, закрыв рот ладошкой, чтобы не вскрикнуть.

— Стеклярус! — ее глаза загорелись таким восторгом, какого я у нее не видел. Она запустила руку в ящик, перебирая граненые бусины, словно сокровища пещеры Али-Бабы. — Бисер чешский… Пуговицы перламутровые… Сенька!

Она захлопала в ладоши, забыв про спящих.

— Вот порадовал! Теперь бы еще парчи купить, да шелка отрез — и можно такие платья шить, что на Невском в витринах не сыщешь! Модные, с отделкой!

— Эй, модистка, тормози, — осадил я ее, улыбаясь. — Шелк и парча — это потом. Чай, шелка на машинке твоей не шьют, да и не по сезону пока. Ты спустись на землю. Нам первым делом надо одежду зимнюю пошить. На всех.

Я кивнул на рулоны.

— Вот сукно. Есть коричневое, синее, серое. Выбирай любое. Не хочу, чтобы мои орлы ходили как арестанты или детдомовские, во всем одинаковом. Каждому — по фасону.

Я похлопал по обмотке колес и копыт. Он был изрядно похудевший и разлохмаченный.

— И вот этот, кстати, в дело бы тоже пустить. Мы его ночью… использовали немного. — Ну что, когда возьмешься? — спросил я. — Девчонки твои справятся?

Варя задумчиво погладила сукно, прикидывая что-то в уме. Лицо ее стало серьезным, профессиональным.

— Справятся-то справятся, машинки возьмут… Только сразу шить нельзя, Сеня.

Я удивился.

— Это еще почему? Ткань есть, нитки есть, машинки есть. Чего ждать?

— Ткань декатировать надо.

— Чего делать? — я почесал затылок. — Декантировать? Это ж с вином делают, чтоб осадка не было. Ты чего, сукно поить собралась?

Варя рассмеялась, тихонько толкнув меня в плечо.

— Тьфу на тебя, пропойца ты этакий! Не декантировать, а декатировать! Обработать паром. Шерсть — она живая. Если сшить сразу, то после первой же стирки или под мокрым снегом одежда сядет. Рукава по локоть станут, штаны подстреленные. Будут твои орлы как пугала огородные ходить.

Вот так новость! Не разу о подобном сне слышал… в своем времени. Впрочем, может быть, дело в том, что современные мне ткани 21 века сплошь на синтетике? В общем. спорить с Варей я не стал. Тут она какой-никакой, а специалист.

— Хм… Логично, — произнес я. — А почему на фабриках сразу не… декатируют?

— Скажешь тоже! — фыркнула Варя. — Небось оттого, что невыгодно господам фабрикантам. Ткань же после пара усадку дает, размер уменьшается. А торгуют-то они на аршины! Им каждый аршин — копейка. Вот и продают сырую. Надо бы к декатировщику нести, у него машина паровая, специальная. Он прогонит — и можно кроить.

Я нахмурился. Нести ворованную ткань к мастеру, светить товаром на стороне? Нет уж.

— К декатировщику не пойдем, — отрезал я. — Лишние глаза нам ни к чему. Если спросят, откуда такой драп — хлопот не оберемся. Самим никак?

Варя вздохнула, оглядывая гору рулонов.

— Можно и самим… Только мороки много. Придется утюгами через мокрую тряпку пропаривать. Каждый аршин.

Она решительно тряхнула головой.

— Ладно, сделаем. Девчонкам наука будет. Ты только, Сень, нечем делать. Утюгов надо тяжелых, угольных, штуки три. И доски для глажки широкие сколотить.

— Сделаем, — кивнул я.

— И еще, — войдя во вкус, Варя начала загибать пальцы. — Подкладочную ткань надо. Сатин или бязь, плотную. И нитки. Много ниток, Сеня. Те, что ты в прошлый раз принес, уже заканчиваются — на учебу много уходит, девки пока руку набьют, километры изведут. А тут сукно толстое, нить крепкая нужна.

Она посмотрела на меня строго.

— Возьми сразу полфунтовые катушки, а лучше фунтовые. И в цвет сукна подбирай: черные, серые, синие.

— Будет сделано, барыня, — шутливо козырнул я.

Мы вышли из полумрака сарая на свежий воздух. Я проводил Варю до крыльца приюта. Она шла быстро, кутаясь в шаль, но глаза у неё сияли — мысли о работе и богемском стекле грели лучше любой печки.

У самого крыльца я придержал её за локоть.

— Варь, постой. Спросить хотел.

Она остановилась, вопросительно глядя на меня снизу вверх.

— Как там наш студент? Константин? Прижился? Не обижают его?

Варя вдруг вспыхнула. Она опустила глаза, теребя бахрому шали.

— Да кто ж его обидит, Сеня… Он же… — она запнулась, подбирая слово. — Он такой… обходительный.

— Обходительный, значит? — я хмыкнул, с интересом наблюдая за переменами в нашей боевой швее. — Ручки целует, стихи читает?

— Скажешь тоже! — фыркнула она, но улыбку спрятать не смогла. — Не целует, конечно, чай барыня. Но вежливый. Варвара, позвольте помочь, Варвара Петровна, вы сегодня чудесно выглядите… Не то что вы, обормоты: Дай пожрать, Зашей портки.

Она помолчала и добавила уже тише, с какой-то девичьей нежностью в голосе:

— И умный он, Сеня. Страсть какой умный. Детям сказки рассказывает заслушаешься. Про звезды, про дальние страны. Он… другой. Светлый какой-то. Не чета нам, убогим.

Я посмотрел на неё внимательно. Влюбилась девка. По уши.

— Ну, раз умный и обходительный, — кивнул я. — Гляди только, чтоб он от своей вежливости работать не забывал. Нам тут барины на диванах не нужны.

— Да он работает! — горячо вступилась Варя. — Он с мелкими весь день! И дрова носит, хоть и тяжко ему с непривычки…

— Ладно-ладно, не кипятись, защитница. Иди уже, декатируй свои тряпки.

Варя, еще раз зардевшись, порхнула на крыльцо и скрылась за дверью. Посмотрев ей вслед, я только покачал головой и развернулся к сараю.

Когда я вернулся в сарай, народ уже начал подавать признаки жизни. Сено шевелилось, оттуда доносилось кряхтение и смачные зевки.

— Рота, подъем! — гаркнул я, пиная сапог Васяна. — Солнце уже высоко, а вы дрыхнете, как сурки в норе.

Васян сел, тряхнул головой, выплевывая соломинку. Вид у него был шальной, но довольный. Ночная удача грела лучше печки.

— Спица! — я выцепил взглядом шустрого пацана, который уже натягивал кепку. — Дело есть. Дуй. Найди Митрича.

— Это того старого, которому мы ялик отдали, переспросил Спица.

— Того самого. Он обычно с утра уже на причале чуть дальше нашего сарая клиента поджидает. Скажи ему: Сеня привет передавал, разговор есть. И чтоб пулей сюда его привел, или договорись, где встретимся. Понял?

— Понял, Сень! — Спица, шмыгнув носом, юркнул в щель ворот.

Тем временем в сарай сунулся один из мелких.

— Там это доктур прислал. Тебя искал? — пропищал мальчишка и тут же дал деру.

— Просыпайтесь пока, Упырь, Кот со мной. — бросил я парням и пошел в лазарет, а парни потянулись следом.

Зембицкий уже осматривал Сивого.

— Хм… Живуч, бродяга. Кризис миновал, жара нет. Жить будет, если снова под нож не полезет в ближайшую неделю.

Потом очередь дошла до Упыря. Тот протянул перебинтованную руку, стараясь не смотреть на окровавленные тряпки. Доктор размотал бинты, долго хмурился, щупал пальцы, заставляя Упыря шипеть сквозь зубы.

— Ну что, голубчик… — наконец произнес Зембицкий, протирая руки спиртом. — Рана затянется. Кость не задета, повезло. Но вот сухожилия…

Он помолчал, глядя Упырю в глаза.

— Пальцы работать будут, но плохо. Сгибаться до конца не станут. Хват будет слабый. Так что на рояле тебе не играть.

Упырь побледнел. С лица мгновенно сползла улыбка. Он переглянулся с Котом. Я знал, о чем они думали. Упырь спал и видел себя марвихером, карманником. Они с Котом уже работали в паре на рынке.

А теперь всё. С деревянными пальцами в чужой карман не залезешь. Карьера кончилась, не начавшись.

— Совсем никак, доктор? — тихо спросил Кот.

— Я врач, а не Господь Бог, — жестко отрезал Зембицкий. — Скажите спасибо, что руку сохранил, а не ампутировал по локоть.

Упырь опустил голову, разглядывая свои колени. В лазарете повисла тяжелая тишина.

Чтобы разрядить обстановку, Зембицкий повернулся к Яське.

— Ну а ты как, герой?

Яська сидел на койке, болтая ногами. От скуки он уже успел разрисовать повязку на руке углем, нарисовал кривую рожицу с высунутым языком.

— А че я? — Яська шмыгнул носом. — Я нолмально. Чешется, сил нет. Доктул, стласть как почесать охота!

— Терпи. Чешется — значит, заживает, — усмехнулся Зембицкий.

Он перевязал мальца, потрепал его по вихрастой голове и повернулся ко мне. Лицо его снова стало деловым.

— Теперь о главном. О вашем вопросе касательно пациента из арестантского отделения…

— Вы беретесь?

— Мне разрешили, — кивнул доктор. — Но, сам понимаешь, бесплатно в этом городе даже кошки не родятся. А уж доступ в тюремное отделение… В общем, тридцать рублей.

От этой суммы я чуть не поперхнулся.

— Сколько⁈ Тридцать⁈ Иван Казимирович, побойтесь бога! Это ж цена хорошей лошади! Или трех коров!

— А жизнь твоего друга стоит меньше коровы? — спокойно парировал Зембицкий, протирая пенсне. — Десять рублей — администрации больницы и надзирателю, чтобы закрыли глаза на постороннего хирурга. Пять за материалы. И пятнадцать — мне. За риск и мастерство.

Посмотрел я на него и понял — не уступит. Он знал, что мне деваться некуда.

— Двадцать пять, — попробовал я торговаться. — И моя вечная благодарность.

— Тридцать. И ни копейкой меньше. Это сложная полостная операция.

Я скрипнул зубами, но кивнул. Деньги были. Придется раскошелиться. Рябой мне нужен живым, по возможности здоровым, и… очень, очень мне благодарным.

— Ладно. Тридцать. Но с одним условием.

— Каким же?

— Я иду с вами. Надо будет перекинуться с ним парой слов, если очнется.

Зембицкий смерил меня оценивающим взглядом.

— А ты крови не боишься, юноша? Кишки наружу, запах…

— Я и не такое видел.

— Хорошо, — кивнул доктор, захлопывая саквояж. — Проведу тебя. Но учти: будешь мешать или в обморок падать — выгоню взашей.

Он направился к выходу.

— Я пока сделаю обход пациентов. Жду тебя у служебного входа Александровской больницы, со стороны Фонтанки. Ровно в четыре пополудни. И деньги не забудь. Без ассигнаций и скальпель в руки не возьму.

Дверь за ним закрылась. Я остался стоять посреди лазарета. Упырь все так же смотрел на свою искалеченную руку, а Кот мрачно хлопал его по плечу.

Мы вернулись в сарай. Упырь плелся и было видно, что он расстроен, да и Кот тоже.

— Упырь, так сложилось. Ты мечтал, планы строил, но видишь, брат, как оно обернулось? Но это еще ничего не значит. Ты за нас, за всю нашу кодлу пострадал — нож руками хватал. Я такого не забуду. Не унывай — найдем мы тебе место в светлом будущем, — подбодрил я его, на что он лишь кивнул и махнул рукой.

Дверь сарая скрипнула. На пороге возник запыхавшийся Спица, а следом за ним, отдуваясь, ввалился Митрич.

— Звал, Арсений? — проскрипел он, проходя внутрь. — Спица говорит, у вас тут ярмарка открылась.

— Открылась, отец, открылась, — я шагнул навстречу. — Слово свое держим.

Кивнул Васяну, и тот, кряхтя, вытащил из-под рогожи пять рулонов темно-синего сукна.

— Принимай, Митрич. Как и договаривались. Пять рулонов — куль. Английский драп, высший сорт.

Митрич подошел, пощупал ткань. Помял край, посмотрел на срез. В глазах его мелькнуло уважение.

— Доброе сукно… — протянул он. — Тяжелое. Спасибо, Арсений. Не обманул.

— Твоя наводка была верная, хоть и с сюрпризом в виде стенки. Но мы справились, — отрезал я.

— Стенки? — Митрич хмыкнул. — Ну, на то вы и молодые, чтоб лбом стены прошибать!

Он ласково погладил рулон.

— Должок теперь за мной. Если чего надо или совет нужен — обращайся.

— Совет прямо сейчас нужен, — я присел на край телеги. — Слушай, Митрич. Ткань есть, а шить нечем. Нитки нужны. Много и дешево. В лавке покупать разоримся, да и внимание привлечем. Не знаешь, где достать можно? Или стырить где по-тихому?

Митрич хитро прищурился, достал кисет и начал сворачивать козью ножку.

— Стырить, говоришь… Эх, молодежь. Зачем тырить? Вон она, Невская мануфактура барона Штиглица, через реку на Выборгской стоит. Дымит, родимая. Там нитки — лучшие в империи. Медведь, Якорь крепкие, черта лысого свяжут, не порвутся.

— На фабрику лезть? — усомнился Васян. — Там же охрана, городовые.

— Тю! — Митрич выпустил клуб едкого дыма. — На кой-тебе лезть? У работниц бери. Они сами выносят.

— Как выносят? — удивился я. — Там же шмонают, поди.

— Шмонают, да не там ищут, — усмехнулся старик. — Бабы — народ ушлый. Идет такая краля со смены, вроде худая, а талия как у купчихи после блинов. Она, милок, нитку прямо на тело мотает. Снимет рубаху, обмотается коконом от подмышек до бедер и пошла.

— И много так вынесешь?

— Почитай, полфунта за раз. А дома разматываются. Потому у них нитки не на катушках деревянных, а в клубках рыхлых продаются, — Митрич хохотнул и тут же закашлялся. — С душком, так сказать.

— И где искать этих нитяных барышень?

— Вестимо где. В Песках они живут, да на Охте. В Песках, на Рождественских улицах, почти в каждом подвале. Сидят вечерами, кашляют хлопковой пылью да клубки мотают.

Я задумался. Вариант идеальный. Дешево, сердито, и нитки качественные, фабричные. Но самому идти некогда — скоро к Зембицкому.

— Шмыга! — крикнул я.

Мелкий тут же вынырнул из-за спины Васяна.

— Тут я, Сень!

— Слушай боевую задачу. Держи, — я сунул ему в руку мелочи, а после отрезал несколько полос ткани. — Это тебе образцы и деньги. Дуй в Пески. Ищи там этих нитяных баб, что с фабрики идут. Спросишь, кто нитками по-левой торгует.

— Понял. А какие брать?

— Бери крепкие. Медведя спрашивай или Якорь, раз посоветовали. И в цвет, — я ткнул пальцем в лоскуты. — Синие, серые, черные. Ну и белых еще возьми — для белья. Торгуйся до посинения. Скажи, сиротам на рубахи, может, скинут.

— Сделаю! — Шмыга, гордый оказанным доверием, спрятал деньги и лоскуты за пазуху.

— Смотри, не профукай. Головой отвечаешь. А теперь ты, Васян, — я повернулся к своему здоровяку. — Запрягай мерина обратно. Отвезешь Митрича с его долей, куда скажет. Негоже ему пять рулонов на горбу тащить через весь город.

— Добро, — кивнул Васян.

Митрич расплылся улыбке, явно довольный таким сервисом.

— Ну, удружил. С ветерком прокачусь! А нитки в Песках бери смело. Если клубок рыхлый и пылью пахнет значит, наш товар, с тела. Самый надежный.

— И Митрич, про грека не забудь. Мы разговаривали!

Через десять минут телега, в которой теперь вальяжно восседал Митрич, придерживая свои драгоценные рулоны, выехала со двора. Шмыга убежал в сторону Песков. Сарай опустел. Остались только я, Упырь да Кот со Спицей. Мы даже проводили телегу до ворот.

Едва телега с Митричем скрылась за воротами, во дворе нарисовалась сутулая, слегка нелепая фигура воспитателя.

Я перехватил его на полпути к кухне.

— Владимир Феофилактович! Разговор есть, безотлагательный.

— Арсений… — он тяжело вздохнул, поправляя пенсне. — Если ты насчет дров, то Ипатьич мне уже доложил, что вы привезли какой-то… хм… груз. Я надеюсь, это не краденое? Мне не нужны визиты полиции.

— Это благотворительная помощь, — отрезал я, беря его под локоть и увлекая в сторону его кабинета. — Пойдемте, здесь не место.

В углу, за маленьким столиком, корпел над бумагами Костя, старательно выводя буквы под тусклым светом окна.

— Костя, отложи, — скомандовал я с порога. — Бери чистый лист. Будешь секретарем.

Владимир Феофилактович опустился в свое кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом.

— Арсений, голубчик, к чему этот тон? Можешь объяснить в чем дело? Все и так устали от неизвестности.

— Вот именно! — я уперся кулаками в столешницу, нависая над ним. — Муки нет, денег нет. А почему? Потому что вы, простите за прямоту, просите как нищие на паперти: Подайте Христа ради на прокорм сироток. А надо не просить. Надо предлагать господам благотворителям проект!

— Прожект? — директор удивленно моргнул.

— Самообеспечения! — я начал расхаживать по кабинету. — Смотрите. Помните как приказчику этого, как его, Мальцева, понравилась швейная мастерская? Это потому что он почуял здесь деловой подход. Давайте его продолжим, расширим и углубим! Девочки уже шьют. Если купить еще пару зингеров и посадить остальных — у нас будет тут натуральная швейная мануфактура. И себя обошьем, и заказы брать будем!

— Швейные машинки стоят безумных денег, — возразил Владимир Феофилактович, протирая стекла пенсне. — Нам бы на хлеб наскрести, а ты Зингер… Кто ж нам даст?

— Дадут! Если мы не будем ныть, а покажем перспективу. Один раз вложиться — и дело пойдет. Благотворители — они тоже люди, им нравится, когда их деньги работают, а не проедаются.

Я повернулся к Косте.

— Готов? Макай перо. Пиши чисто, без клякс. Я диктую.

Костя, выпрямив спину, замер над листом. В. Ф. хотел было возразить, но я поднял руку.

— Заголовок: «Проект реорганизации приюта князя Шаховского в образцовое воспитательно-трудовое учреждение». Звучит? Звучит. Пиши:

«Милостивые государи! Приют наш, находясь в стесненных обстоятельствах, тем не менее, имеет смелость просить не о подаянии, а о содействии в великом деле. Он должен стать совершенно новым, самоокупаемым учреждением, дабы впредь не тянуть деньги ни из казны, ни из карманов благотворительных обществ, а стоять на собственных ногах».

Владимир Феофилактович открыл рот, но промолчал, слушая с нарастающим интересом.

— «Прежде всего, обратите взор на наши успехи. Уже ныне действует швейная мастерская, где воспитанницы обучаются ремеслу на новейшем оборудовании. Но сего мало. Мы обязаны открыть мастерскую для мальчиков. Не столярную, коих тысячи, а передовую! Мы можем заняться изготовлением гальванических товаров с покрытием благородными металлами. Можем собирать простейшую электротехнику — детские пальцы гибки и приспособлены для тонкой работы, а за электричеством — будущее!»

— Гальваника? — ахнул директор. — Арсений, это же химия, токи… Опасно!

— Опасно на улице кошельки резать, — парировал я. — А это — наука. Якоби здесь, в Петербурге, гальванопластику придумал. Это модно, это престижно. Денег дадут. Пиши дальше, Костя!

«Также, касательно летнего времени. Негоже детям глотать городскую пыль. Как делает большинство петербуржцев, уезжая на дачи, так и мы должны отправлять воспитанников за город, на природу. Там, в деревне, жизнь дешевле и здоровее. Там они на практике, а не по книгам, научатся вести домашнее хозяйство, ухаживать за скотиной, выращивать овощи. Это позволит приюту обеспечивать себя продуктами — мясом, молоком, корнеплодами — на долгую зиму».

— А это разумно… — пробормотал Владимир Феофилактович — Аренда дачи где-нибудь в Гатчине или Парголово дешевле, чем дрова здесь жечь летом…

— То-то и оно. Дальше пиши, Костя. Самое важное.

«Мы ставим целью давать сиротам не только грамоту, но и знания о жизни реальной. О медицине и гигиене, дабы берегли здоровье. О финансовой грамотности, дабы копейку берегли и приумножали. Об устройстве общества и ремеслах. Возможно, среди этих чумазых детей затесался второй Ломоносов, Менделеев! Наша задача — выявлять такие таланты и давать им дорогу, во благо Российской Империи».

Костя строчил, перо скрипело, едва поспевая за мыслью. Глаза у парня горели — ему, похоже, нравилось то, что он писал.

— И финал, — я поднял палец вверх. — Для тех, у кого кошельки толстые, а лбы медные.

«Господа! Достаточно будет один раз вложить средства в этот механизм, чтобы затем не беспокоиться за судьбу сих сирот. Приют будет окупать себя и даже приносить прибыль. Но главное — это воспитание! Дабы дети сии не уходили в криминальные сферы, не пополняли ряды бродяг и смутьянов, а становились истинными патриотами страны. Любили Государя Императора, Отечество и Веру. Для сего необходимо финансировать уроки истории, обучать начальному военному делу, устраивать военно-патриотические игры и показы к святыням нашей истории».

Я выдохнул.

— Точка. Подпись: Директор приюта Владимир Феофилактович и я. Как… хм… попечитель по хозяйственной части.

В кабинете повисла тишина. Владимир Феофилактович снял пенсне и потер переносицу. Вид у него был ошарашенный.

— Арсений… Ты понимаешь, что это… Так не делают. Нас засмеют. Гальваника, финансовая грамотность, Показы… Это же гимназический уровень! Да и какой я директор…

— Вот поэтому нам и дадут денег, — жестко сказал я. — Потому что мы не ноем, а предлагаем сделать из оборванцев людей. Людей, полезных Империи. А чиновники и купцы любят, когда полезно и на благо государя.

— Может, и сработает… — неуверенно протянул он, глядя на исписанный лист как на чудотворную икону.

— Вот отправляйте по списку который вы составили. Только ни каких больших чинов и громких фамилий. Прямо сегодня. Костя перепишет начисто, красивым почерком.

— Всё, Владимир Феофилактович. Письма на вас. А мне пора. Дела в городе.

Подмигнув Косте, смотревшему на меня с нескрываемым восхищением, я вышел. Первый камень в фундамент легальной империи был заложен. Теперь предстояло спасти Рябого, чтобы эта империя не рухнула, едва начавшись.

Оставив Владимира Феофилактовича и Костю переписывать, манифест новой жизни набело, я выскользнул из кабинета.

Вышел и обошел приют, открыв черный ход. Я поднялся на чердак и полез в тайник, достав деньги я отсчитал тридцать рублей. А Пачка ассигнация становилась все меньше и меньше. Так же я достал часы, поддельную луковицу, самое то что бы следить за временем. Припомнив сколько было времени на часах в кабинете директора, я выставил стрелки и завел часы. Револьвер, как и другое оружие, пришлось оставить — при входе в арестантское отделение вполне могли обыскать.

Спустившись по лестнице вниз, я закрыл дверь и направился в сторону Александровской больницы.

Петербург в этот час был серым и промозглым. С Невы тянуло сыростью, пахло мокрым камнем и печным дымом. Я свернул на набережную.

Впереди, возвышаясь над приземистыми крышами, плыли в тумане огромные синие купола Троицкого собора, усыпанные золотыми звездами. Красиво, черт возьми. Величественно.

А вот внизу, прямо под сенью этих божественных звезд, раскинулась юдоль скорби земной.

Александровская больница для чернорабочих.

Желтое трехэтажное здание, некогда бывшее дворянской усадьбой графов Остерман-Толстых, теперь напоминало побитого жизнью, облезлого пса. Штукатурка на колоннах портика осыпалась, обнажая красный кирпич, словно язвы на теле. Стены, выкрашенные в казенный охристый цвет, покрылись пятнами сырости.

Но страшнее всего было то, что скрывалось за парадным фасадом. Я знал, что там, во дворах, тянущихся до самого Троицкого проспекта, стоит целый город из гнилых деревянных бараков. Времянки, построенные в холерный год, да так и оставшиеся навсегда. Именно там, в этих дощатых сараях с дымящими трубами, гнили заживо тифозные, чахоточные и самые бедные, кому не нашлось места в палатах.

И запах здесь стоял особенный. Больничный.

Я подошел к чугунной решетке, отделявшей территорию от набережной. У ворот в будке сидел дворник в грязном тулупе, лениво лузгая семечки.

Обогнув главное здание, стараясь не привлекать внимания, я нырнул в боковой проулок. Здесь, в тени стены, было тихо. Только ветер гонял по брусчатке обрывки газет.

Достал часы. Крышка щелкнула, открывая циферблат. Без пяти четыре.

— Успел, — выдохнул я, пряча луковицу обратно.

Нервы были натянуты как струна. Я прислонился спиной к холодной стене, сканируя взглядом улицу.

Из туманной дымки, со стороны проспекта, послышались шаги. «Доктор», — подумал я с облегчением. Обернулся, что бы поприветствовать. Но улыбка сползла с моих губ. Внутри все обледенело.

Это был не Зембицкий.