Центровой

Глава 3

Меделянский кобель не унимался. Рык внезапно перешел в захлебывающийся, яростный лай. Здоровенная ржавая цепь натянулась струной, звенья жалобно зазвенели, и я увидел, как толстый деревянный столб, к которому он был прикован, опасно качнулся.

«Где собака злее, там и замок жирнее», — невольно подумалось мне.

— Тише, дурак, тише… Свои… — прошептал я, на что пес ответил новой порцией злобного лая.

Рука нырнула в карман, нащупывая заранее отложенный ломоть хлеба с колбасой. Достал склянку с лауданумом, зубами выдернул пробку. Темная жидкость полилась на мякиш.

— На, жри! — Я размахнулся и забросил угощение прямо под нос зверю.

Хлеб, отскочив от мокрого кирпича, шлепнулся в грязь. Но чертов кобель его даже не понюхал. Вместо того чтобы слопать подарок, он рванул вперед так, что едва не вывернулся из ошейника, пытаясь достать нас. Лай стал еще яростнее, эхо заметалось между стенами складов, отражаясь от глухих стен и железных крыш.

— Не берет, зараза! — Васян невольно отпрянул, судорожно сжимая фомку. — Нас сейчас вся охрана услышит!

— Спокойно. Щас решим!

Пока зверюга гавкала, мечтая удавить нас и сожрать с потрохами, я лихорадочно соображал. Так. Он на взводе. Мы для него враги, раздражитель. Пока мы перед глазами, он ничего не возьмет, у него инстинкт работает, а не желудок. Значит… Значит, надо валить. На время.

Наконец, составив план действий, я дернул Васяна за рукав:

— Отходим! В тень, за угол! Живо! Надо, чтоб он успокоился!

Мы попятились, уводя мерина. Телега мягко прошелестела обмотанными колесами, скрываясь за кирпичным выступом. Как только мы исчезли из поля зрения пса, лай сменился злобным ворчанием, потом перешел в подозрительное сопение и, наконец, стих.

Мы замерли, прижавшись к холодной, влажной стене. Минуты тянулись. Сердце колотилось в горле, отдаваясь в висках.

— Шмыга, — шепнул я. — Глянь аккуратно. Только сильно не высовывайся.

Пацан кивнул и ужом скользнул вдоль стены. Вернулся через минуту, глаза круглые, дышит часто.

— Съел! — зашептал он. — Чисто подмел, крошки не оставил. Но… не спит. Сидит, пасть разинул, косится. И ни в одном глазу! Сидит, зараза, и все. Даже не шатается.

Я чертыхнулся про себя. Меделян — это тебе не болонка, здоровый теленок. Масса большая, обмен веществ, видать, небыстрый. Или доза маловата для такого волкодава.

Достал склянку, встряхнул. В ней оставалось на самом донышке.

— Мало… — процедил я, встряхивая пузырек. — Ладно, пан или пропал.

Достал последний кусок хлеба с колбасой. Выплеснул на него все, что оставалось, до последней капли. Лауданум потек по пальцам, пахнуло горькой лекарственной дрянью.

— На, подавись, собачья морда… — прошипел я.

Снова выглянул из-за угла ровно настолько, чтобы метнуть подачку. Зашвырнул хлеб поближе к будке и тут же нырнул обратно в тень.

Снова ожидание. Тишина, разбавляемая только далеким свистком паровоза да капаньем с крыш.

Прошло пять минут. Ни звука.

— Ну, чего он? — прошептал Упырь, бледнея еще сильнее. Рука у него, видно, ныла, и нервы были ни к черту. — А если не заснет? Что делать? Резать его? Он же полбашки откусит, пока к горлу подберешься.

— Ждем, — отрезал я, хотя внутри самого все вибрировало от напряжения. — Время нужно.

— А если мало было? — выдал Кот. — Может, меделяна не берет эта дрянь?

— Заткнись, Кот. Говорю, ждем.

Мы переминались с ноги на ногу, кутаясь в куртки от сырого тумана. Васян успокаивающе поглаживал мерина по бархатному носу, чтобы тот не фыркнул. Каждая секунда казалась вечностью. Если сейчас выйдет патруль или кто-то из сторожей решит проверить, чего собака брехала, придется делать ноги.

Прождали с четверть часа.

— Пора, — решил я. — Идем. Проверим!

Мы вышли из-за угла, готовые в любой момент рвануть обратно. Но лая не последовало.

Кобель лежал. Огромная туша распласталась, голова покоилась на вытянутых передних лапах. Цепь провисла и легла кольцами в грязь. Приблизившись на десять шагов, осторожно, стараясь не скрипеть гравием, мы услышали звук, который был для нас слаще любой музыки — глубокий, богатырский, раскатистый храп. Зверь спал так крепко, что, кажется, сейчас из-под него можно было вытащить подстилку, не проснулся бы.

— Сработало… — выдохнул Васян.

— А то. — Я спрятал пустую склянку. — Химия. Учитесь! Ученье — свет, не ученье — мрак. Все, парни. Путь свободен. Погнали к воротам.

Несмотря на крепкий сон собакена, обходили мы его не без опасений, по широкой дуге, боком, едва дыша, словно крались мимо спящего дракона. Упырь даже зажмурился от страха, когда подошва его сапога предательски хрустнула по гравию в двух шагах от уха зверя. Но лауданум держал крепко, пес лишь дернул лапой во сне.

Добравшись до ворот, я пригляделся.

На воротах висел глуховский замок, вот только он красовался на воротах сорок шестого склада, находившегося в том же здании. А на сорок седьмом, где, по наводке Митрича, должна была лежать мануфактура, висела какая-то ржавая, несуразная коробочка. Которую, как казалось, давно уже не открывали.

— Промашка, Сень? — прошептал Кот, нервно оглядываясь на спящую тушу. — Сорок седьмой-то — пустой, видимо?

— Не каркай. Может, просто перепутали склад или там проход есть.

Рисковать и ломать непонятный замок на сорок седьмом я пока не решился. А вот к глуховскому у меня имелся ключ.

— Ладно, сделаем так: вскрываем сорок шестой, — решил я. — Глянем, может, через него просочимся, и что там.

Достав связку ключей, начал подбирать. Пальцы чуть дрожали, но металл вошел в скважину мягко, как в масло. Поворот, еще один… Щелк. Тяжелая дужка отскочила. Шмыга тут же подхватил замок, чтобы не стукнул, и аккуратно положил на землю.

— Входим. Тихо, — скомандовал я.

Васян потянул створку на себя. Петли, слава богу, были смазаны — дверь открылась с тяжелым, сытым вздохом, впуская нас в темноту.

Достав коробок, я чиркнул шведской спичкой. Крохотный серный огонек заплясал, выхватывая из пустоты ряды штабелей.

— Ящики… — разочарованно протянул Упырь.

Действительно, склад был забит какими-то небольшими аккуратными ящиками. Явно в таких не могло быть никакой ткани. Не то. Совсем не то!

Поднял спичку выше, надеясь увидеть дверь в смежное помещение.

Хрен там.

Прямо перед нами выросла глухая кирпичная стена. Темная, холодная, сложенная на совесть, она шла до самого потолка, наглухо отделяя этот отсек от сорок седьмого. Ни двери, ни лаза, ни даже окошка. Тупик.

— Глухо, Сень, — буркнул Васян. — Стенка.

Спичка обожгла пальцы, и я ее бросил, тут же растерев ногой.

Мы вышли обратно на улицу, к воротам сорок седьмого. Я присел на корточки, вглядываясь в замочную скважину и щели рассохшегося полотна. Надо было понять, с чем мы имеем дело.

Снаружи висел обычный навесной замок, но это была обманка для дураков. Потыкав длинной отмычкой в щель, я услышал звон металла, закрепленного на внутренней стороне двери.

— Накладной, — процедил я сквозь зубы. — Селедочник.

Настоящий замок крепился изнутри. Это была массивная железная коробка, прикрученная к воротине. Снаружи — только дырочка для ключа. Никакой фомкой ты до механизма не доберешься, ригель спрятан за стальным кожухом. Вскрыть такой можно только мальчиком, длинным крючком, нащупывая сувальды вслепую, да и то, если рука набита годами. Или высверливать, зная точное устройство замка. У меня ни сверла подходящего, ни времени на ювелирную работу в потемках не было.

Да и не только в замке дело.

— Гляньте. — Я ткнул пальцем в щель пошире. — Видите, тень поперек?

— Брус? — догадался Кот.

— Он самый. Шкворень. Засов деревянный в полбревна толщиной. Изнутри в пазы вложен. Видать, приказчик через другую дверь вышел, а эту изнутри наглухо заложил.

— И чего делать? — Упырь шмыгнул носом. — Пилить дужку наружного?

— Без толку. Где ты тут дужку видишь?

— Фомкой отжать?

— Тоже не выйдет. Даже если его сковырнем — дверь на внутреннем засове останется. А ломать — грохот будет такой, что даже наш спящий красавец проснется, а с ним и все городовые отсюда и до Обводного. Дверь железом обита, звенеть будет как царь-колокол.

Окончательно поняв, что здесь мы не пройдем, я выпрямился, оглядываясь по сторонам. Меделян все еще спал. Туман клубился, подступая со стороны Невы. Мануфактура была рядом, за одной-единственной преградой, но взять ее казалось невозможным.

И тут меня осенило.

— А ну, обратно в сорок шестой, — скомандовал я.

— Зачем? — удивился Васян. — Там же пусто.

— Там стена, — усмехнулся я. — А стена, братцы, иногда податливее двери бывает.

Мы снова нырнули в пряный мрак сорок шестого склада.

— Ну-ка, Шмыга, принеси немного соломы из телеги, — приказал я. — И жги ее помаленьку — нам свет нужен.

Пока малец бегал туда-сюда, я подошел вплотную к кирпичной перегородке. Провел пальцем по шву. Раствор осыпался под ногтем белой, едкой пылью.

— Так я и думал, — удовлетворенно кивнул я. — Известка. Старая, добрая известь. Это вам не цемент, который в камень схватывается.

Кокоревские склады строили давно. Кирпич тут был отличный, а вот известковый раствор, и без того не сильно прочный, от сырости и времени уже стал рыхлым. Халтурщики!

— Чего стоим? — Я обернулся к парням. — Доставайте ножи и фомку.

— Сень, ты чего удумал? — Кот потрогал кладку. — Стену ковырять?

— Именно. Это всего лишь перегородка. Если раствор выкрошить, кирпичи сами пойдут. Будем грызть проход. Тихо и аккуратно. Мануфактура прямо за этими камнями.

Кот и Упырь переглянулись. В неверном свете горящей соломы я увидел на их лицах откровенное недоумение.

— Сень, ты белены объелся? — Кот потрогал шершавый кирпич ладонью. — Это ж стена! Камень! Мы тут до Второго пришествия ковырять будем.

— Не зуди. Глаза боятся, а руки делают. — Я достал свой стилет, и с нажимом провел острием по вертикальному шву. Раздался противный скрежет, но на пол посыпалась крошка. — Смотри сюда. Раствор рыхлый. Выберем его вокруг одного кирпича, вынем его — а дальше как по маслу пойдет.

Поначалу дело шло туго. Стилет соскальзывал, скрежетал по обожженной глине, заставляя парней испуганно вздрагивать и коситься на дверь — не услышал бы кто снаружи. Я методично, сантиметр за сантиметром, углублялся в шов, вычищая канавку по периметру одного кирпича. Пот катился по лицу, едкая известковая пыль лезла в нос, першило в горле.

— Ну же… — прошипел я, чувствуя, как лезвие уходит глубже.

Когда один кирпич был весь по периметру обдолблен на всю глубину, я взял фомку, вставил плоский конец в расчищенную щель и налег.

Кирпич, лишенный сцепки, глухо охнул, отрываясь от кладки.

— Тяни! — шепнул я, подцепляя край.

Васян ухватил торчащий край своими ручищами и с натугой вытянул красный брусок из гнезда.

— Есть первый! — выдохнул Упырь с восхищением. — Ну ты, Сень, голова…

— Теперь легче пойдет. — Я вытер лоб рукавом. — У соседей опоры нет. Цепляйте их сбоку фомкой и расшатывайте.

Дело и впрямь пошло веселее. Стена оказалась нетолстой — всего в один кирпич, типичная внутренняя перегородка, сложенная вкривь и вкось. Парни, поняв принцип, работали споро. Кот поддевал, Васян вытягивал, Шмыга складывал кирпичи в аккуратную стопку, чтобы не гремели.

Минут через десять в стене зияла темная неровная дыра, в которую, если сгруппироваться, вполне можно пролезть.

— Готово. — Я первым нырнул в пролом, ободрав плечо о шершавый край.

Встал в полный рост, вновь чиркнул спичкой. Свет выхватил из мрака то, ради чего мы рисковали шкурами.

Склад был забит под завязку. Вдоль стен, уходя вглубь, громоздились тяжелые, массивные тюки, обшитые грубой мешковиной и стянутые лентами.

— Мануфактура… — благоговейно прошептал Кот, пролезая следом.

Васян подошел к ближайшей кипе, ухватился за край, напружинился, пытаясь оторвать ее от пола. Лицо его налилось кровью, шея вздулась буграми, но тюк лишь лениво качнулся.

— Сень, тут пудов восемь в каждой, не меньше, — пробасил он, отпуская мешковину. — Неподъемные они. Мы такую дуру в дыру не пропихнем, да и надорвемся, пока до телеги дотащим.

— И не надо тащить целиком. — Я стилетом с хрустом полоснул по боку тюка, вспарывая ткань. — Распаковывай!

Мешковина разошлась, и в свете фонаря тускло, благородно заблестело темно-синее сукно. Внутри тюка, плотно прижатые друг к другу, лежали рулоны. Штук по пять-шесть в каждом.

— Будем подавать по одному, — скомандовал я. — Васян, Кот, потрошите кипы и передавайте мне в сорок шестой. А я уже — Шмыге на телегу. Работаем!

Работа закипела. Тяжелые, плотные рулоны сукна переходили из рук в руки.

— Принимай! — сипел Кот, пропихивая очередной рулон в пролом.

Я подхватывал колбасу, тащил к выходу из сорок шестого и передавал Шмыге, который уже ждал у телеги.

— Клади на дно! Плотно! — шипел я.

Шмыга укладывал сукно ровными рядами. Когда дно телеги скрылось под слоем дорогой ткани, я прикинул вес. Мерин у нас крепкий, но не ломовой.

— Еще пару тюков распотрошим — и хватит! — скомандовал я в темноту пролома. — Иначе не упрем.

Мы работали молча, в бешеном ритме. Пыль, запах сырой шерсти, адреналин. Кобель на улице храпел, усыпленный лауданумом, туман скрывал нас от глаз патрулей, а телега наполнялась добром, которое должно было кормить наш приют всю зиму.

Когда последний рулон лег в телегу, Шмыга и Васян быстро забросали груз соломой, сверху небрежно кинули старую рваную рогожу. Теперь со стороны казалось, что мы везем обычный фураж или подстилку.

— Все. — Я вытер грязные руки о штаны. — Вылезайте оттуда.

Осталось только одно — проверить те странные ящики в сорок шестом.

Добротные, из светлой струганой доски, углы обиты железом. На боках — черные трафаретные надписи готическим шрифтом.

— Немецкие… — пробормотал я, пытаясь разобрать угловатую вязь. — Achtung какой-то или Vorsicht. Не разберешь без пол-литры.

— Сень! — зашипел Кот, нервно оглядываясь на спящего кобеля за дверью. — Нам сукна мало?

— Цыц. Что мы тут, стоим у колодца и не напьемся? Любопытство не порок, а способ наживы.

Подойдя к ближайшему ящику, поддел крышку фомкой. Гвозди жалобно пискнули, но дерево поддалось. Заглянув внутрь, я, мягко говоря, удивился.

Внутри, переложенные тонкой папиросной бумагой и стружкой, лежали плотные пакеты. Я надорвал один. На ладонь высыпалась горсть холодного, переливчатого стекляруса и ограненных камушков. Свет спички, нырнувший внутрь, вдруг рассыпался на тысячу цветных искр.

— Мать честная… — выдохнул Васян, заглядывая через плечо. — Алмазы, что ли?

— Ага, алмазы, — усмехнулся я. — Богемское стекло это. Стразы, бисер, пуговицы перламутровые. Галантерея высшего разбора.

— И на кой-нам эти бусы? — разочарованно протянул Упырь. — Кто их купит?

— Дурак ты, Упырь. Это для баб — первое дело. В модных мастерских за такой ящик удавятся. А уж наши девчонки, если Варя их шить научит, такие платья расшить смогут — любая купчиха охренеет. И, задрав подол, за деньгами побежит.

Прикинул вес ящика. Тяжелый, зараза. Стекло — оно и есть стекло.

— Ладно, — решил я. — Берем, но без жадности. Восемь штук, больше не упрем.

Мы споро, кряхтя от натуги, перетаскали ящики в телегу. Уложили их впереди, прямо на доски. Сверху навалили рулоны сукна, забили пустоты, чтобы не гремело. Набросали сверху соломы, прикрыли все рваной рогожей. Теперь груз выглядел как гора старого сена.

Телега натужно скрипнула.

— Тяжело идет, Сень, — озабоченно покачал головой Васян, оглаживая бок мерина. — Конь-то вытянет, он двужильный, а вот колеса…

И тут тишину ночи прорезал звук, от которого у меня волосы на загривке встали дыбом.

Хруп-хруп-хруп.

Размеренные, тяжелые шаги по гравию. Совсем рядом. Прямо за кирпичным забором, отделяющим территорию складов от соседнего участка. И голоса. Глухие, спокойные.

— … говорил же, проверить надо было третью линию…

Охрана. Обход.

— Замри! — одними губами скомандовал я.

Парни вжались в тень пакгауза, сливаясь с кирпичом. Шаги приближались. Охранники шли вдоль забора. Если мы сейчас тронемся с места — грохот перегруженной телеги по булыжнику будет слышен на версту. Никакая дерюга на ободах не спасет, когда у тебя тонна веса давит на ось. Заскрипит так, что мертвые проснутся. А стоять нельзя — через минуту они дойдут до угла и могут заглянуть в ворота.

Ситуация — цугцванг. Ехать — спалиться, стоять — спалиться.

— Сень… — в панике выдохнул Кот.

— Тихо! — шепотом одернул его я, вновь выхватывая нож. — Есть идея!

Тяжело дыша, парни уставились на меня. В глазах — надежда и страх.

— Васян — держи мерина, чтобы не храпел и, не дай бог, не заржал. Упырь, Кот, режьте сукно!

— Сень, ты че, оно ж денег стоит! — округлил глаза Васян.

— Жизнь дороже! Режь на полосы! Быстро!

Мы, как одержимые, начали кромсать один из верхних рулонов дорогого английского драпа.

— Мотай на колеса! — шипел я. — В три, нет, в пять слоев! Жирно мотай, чтоб как подушка было! И мерину копыта обмотать! Сделаем ему валенки!

Парни поняли замысел. Через минуту колеса телеги превратились в мягкие, бесформенные валики, а конь смотрел на свои ноги с явным недоумением.

— Готово?

— Готово.

— Теперь главное. — Я повернулся к Васяну. — Нам нужен шум. Такой шум, чтобы за ним никто скрипа оси не услышал.

Я кивнул на спящего меделянца. Пес все еще давил массу, пуская слюни в пыль.

— Будите его.

— Ты сдурел⁈ — Упырь попятился. — Он же нас сожрет!

— Не сожрет, он на цепи, а мозги у него сейчас набекрень. Но орать будет знатно. Шмыга! Камень!

Мелкий, не задавая вопросов, поднял с земли увесистый обломок кирпича. Размахнулся и с силой запустил в тушу.

Бум!

Кирпич глухо ударил пса по ребрам.

Меделянец подпрыгнул на месте, как ужаленный, клацнув зубами воздух. Сон слетел мгновенно, сменившись болью и яростью. Пес не понимал, кто его ударил, но инстинкт требовал действия.

— Давай, давай, просыпайся! — прошипел я. — Хороший мальчик!

Увидев движение теней у ворот, кобель, все еще не отошедший от лаунданумного морока, рванул цепь.

— Р-р-гав! Гав! ГАВ!

Лай, хриплый, басовитый, яростный, разорвал ночную тишину. Пес бесновался, гремел цепью, кидался на невидимых врагов, заглушая все вокруг.

За забором голоса стихли, потом кто-то ругнулся:

— Тьфу ты, черт! Опять Полкан бесится. Крысу, поди, увидел, или со сна привиделось… Пошли, Иваныч, холодно тут стоять.

— Пошел! — Я хлопнул мерина по крупу.

Под прикрытием неистового собачьего концерта наша телега тронулась. Обутые в сукно колеса катились мягко, а скрип нагруженной оси тонул в рычании меделянца. Мы выскользнули из ворот, как призраки, и растворились в густом тумане, оставив позади беснующуюся собаку и ничего не подозревающую охрану.

Интерлюдия.

Иван Дмитриевич, более известный Лиговке под кличкой Козырь, сидел за накрытым столом, мрачно ковыряя вилкой буженину. Настроение у него было паршивое. Уже вторые сутки его грызла тревога — липкая, непонятная, как зубная боль.

Портьера бесшумно отъехала в сторону. Без стука, по-хозяйски, в кабинет шагнул грузный человек в полицейской шинели. Фуражка с кокардой чуть сдвинута на затылок, усы лоснятся.

Это был Никифор Антипыч — околоточный надзиратель, державший в кулаке весь район. С ним Козырь давно нашел общий язык.

Козырь недоуменно уставился на офицера. Сегодня встречи с ним не предполагалось.

Околоточный тяжело опустился на стул напротив, снял фуражку и бросил ее на скатерть рядом с графином Смирновской.

— Здравствуй, Иван. — Голос у полицейского был напряженно-деловитый. — Вид у тебя, я погляжу, не праздничный. Никого из своих, часом, не потерял?

Козырь медленно поднял взгляд. Вилка в его руке замерла.

— А тебе-то что, Антипыч? — глухо спросил он. — Или перепись какую проводишь?

— Да вот, интересно мне. Слушок прошел, что люди твои… из списков живых выбывают. Без предупреждения.

Козырь скрипнул зубами.

— Ну, допустим, не вернулся кое-кто, — процедил Козырь. — Дело молодое. Загуляли, с кем не бывает. Проспятся — придут.

— Не придут. — Никифор Антипыч покачал головой и достал портсигар. — Не придут, даже не жди. Отыграли твои музыканты.

Околоточный щелкнул крышкой, встал, не спеша закурил от газового рожка.

— Вчера у наплавного моста городовые подарок выловили. Труп. Раздулся, конечно, пока плавал, но его опознали. Фикса это твой.

У Козыря перехватило дыхание. Фикса…

— Точно… Фикса? — Голос пахана дрогнул.

— В упор застрелен. Прямо в грудину. И, судя по всему, он там не один плавал. Река — она правду всегда выплевывает. Так что, ежели ты еще кого недосчитался, ищи на дне.

Антипыч выпустил струю дыма в потолок.

— Я, зная, что Фикса — твой человек, пришел рассказать. Чтоб ты, значит, в курсах был и зря не искал.

Козырь сидел, словно громом пораженный. Значит, не загуляли. Значит, их кончили. Всех! Трех человек, надежных, тертых, со шпалерами! И концы в воду — в буквальном смысле.

— Найди их, Антипыч. — Козырь подался вперед, глаза его налились кровью. — Найди, кто это сделал. Кто такие — бес знает. Но мои люди видели, как эти гастролеры мелких шкетов привечали. Тех самых, что у Морского собора, у Николы, милостыню клянчат. Шпана эта под ними ходит. Через сопливых этих можно на убийц выйти.

Околоточный прищурился, стряхнул пепел в тарелку с бужениной.

— Искать душегубов — дело хлопотное, Иван. Опять же, район не мой. Дорого это будет.

Козырь молча полез во внутренний карман жилета. Достал пачку ассигнаций, даже не пересчитывая, бросил на стол.

— Здесь задаток. Остальное — когда имена назовешь. Или когда приведешь их.

Никифор Антипыч накрыл деньги широкой ладонью. Купюры исчезли в мгновение ока.

— Добро. Потрясу я твоих нищих у собора. Жди вестей.

Полицейский встал, поправил портупею и вышел, оставив после себя запах казенного сукна и дорогих папирос.

Как только дверь за ним закрылась, из полумрака угла, где до этого сидели тихо, как мыши, выдвинулись остальные — Удав, Кувырла, Зекс и Добрый. Оставшаяся верхушка банды.

Лица у всех были серые. Новость о смерти Фиксы ударила по ним сильнее обуха.

— Слышали? — Козырь обвел их тяжелым взглядом.

— Слышали, Иван Дмитрич… — прохрипел Удав, нервно теребя рукав. — Дела… Если Фиксу завалили, да так чисто… Чую я — это волки лютые!

— Затаиться надо, Козырь, — подал голос Кувырла, — здоровый, но всегда до трусости осторожный. — Не ровен час, и за нами придут. Какие-то лихие ребята орудуют, стреляют сразу. Надо поберечься.

— Верно, — поддержал Зекс. — Смутное время. Залечь надо, пока серый барин[1] не прочухает, кто они и откедова.

Козырь помолчал, раздумывая. Внутри клокотала ярость, требовавшая немедленной мести, но разум подсказывал: народ прав. Да еще и этот Пришлый, а вдруг за ним стоит кто? А он так, утка.

— Ладно. — Козырь резко встал, опрокинув стул. — В «Лондон» пока ни ногой. И на малину нашу не суйтесь.

Он надел кепку, надвинув козырек на глаза.

— Я у бабы своей пересижу. Там тихо, никто не знает. А вы — по норам. И слушать. Слушать землю, пока Антипыч нам след не даст. Как узнаем, кто Фиксу кончил, — кровью умоются.