Центровой

Глава 11

В свободной руке Спирос непрерывно перебирал янтарные четки, комболои. Их ритмичный, сухой стук — щелк-щелк-щелк — словно жил своей собственной жизнью. Этот звук гипнотизировал, отвлекал внимание и задавал какой-то нервный, дерганый ритм всему нашему торгу.

Из свертка на грязное дерево легла массивная золотая луковица карманных часов с увесистой цепочкой. Знаменитый «Павел Буре». Делал я аккуратно, чтобы он не увидел остальное.

Стук четок на секунду замер.

Грек мгновенно преобразился. Суетливость исчезла. Спирос подцепил часы длинным ногтем, профессионально, почти нежно откинул золотую крышку и впился взглядом во внутренности механизма, ловя тусклый свет керосиновой лампы.

— Механизм хорош, — наконец цокнул языком грек, захлопывая крышку и пряча лупу. — Золото тоже. Но гравировка… — Он гаденько ухмыльнулся, обнажив желтоватые зубы. — «Дорогому сыну в честь совершеннолетия». А ты, фикс, для совершеннолетнего как-то мелковат будешь. Вещь приметная, с историей. Хозяин, поди, уже всю полицию на уши поднял. Даю пятнадцать рублей. И то потому что уважаю смелость.

Четки в его руке снова ожили. Щелк-щелк-щелк. Я даже не моргнул, хотя внутри все презрительно сжалось. Пятнадцать рублей? За золотого «Буре»? В ломбарде за эти часы с ходу давали четвертной заклада, и это была в лучшем случае одна восьмая от их реальной магазинной стоимости, которая доходила до ста пятидесяти, а то и ста семидесяти рублей.

Я молча, не меняясь в лице, протянул руку, сгреб золотую луковицу вместе с цепочкой со стола и сунул обратно за пазуху.

— Оставь свои щедроты себе, Спиридон, — холодно и ровно произнес я. — Я не на паперти с протянутой рукой стою, чтобы копейкам радоваться. Пятнадцать рублей за золотого «Буре»… Ты бы еще пятак предложил.

Это был явный слом шаблона. Ритм комболои в руке грека сбился, пальцы замерли на крупной янтарной бусине. Он переглянулся с невозмутимо дымящим Митричем, затем снова уставился на меня. Глаза-маслины хищно блеснули. Игра только начиналась.

Я выдержал его взгляд, не моргнув и глазом. Затем подождал, позволив Спиросу понять, что за дешево ничего не отдам, и лишь после сунул руку в другой карман.

— Ладно, Спиридон. Смотри сюда. И смотри внимательно.

Оглянувшись, я слегка подался вперед, нависая над столом и прикрывая его плечами и ладонями, чтобы ни один случайный взгляд из прокуренного зала не зацепил того, что сейчас появится на свет.

Тряпица развернулась. На грязное, липкое дерево лег настоящий хабар — то самое добро, что мы экспроприировали у бывших хозяев Вари. Тяжелое золотое колье, массивные перстни с тускло поблескивающими камнями, нитка крупного жемчуга.

В полутьме трактира золото сверкнуло так, что у Спироса на мгновение перехватило дыхание.

Ритм комболои в его левой руке мгновенно изменился. Щелк-щелк-щелк-щелк! Янтарные бусины застучали друг о друга в два раза быстрее, выдавая с головой то волнение, которое грек пытался скрыть за напускным равнодушием.

— Оп-па… — только и выдохнул он, облизнув пересохшие губы.

Спирос действовал быстро и профессионально. Из бездонных карманов своего сюртука он извлек небольшой плоский брусок черного цвета.

Взял один из перстней, придирчиво повертел его перед глазами, а затем с силой чиркнул золотым ободком по черному камню. На оселке осталась четкая желтая черта.

— Калон… Золото, — удовлетворенно кивнул грек. — Камни тоже похожи на настоящие. Но слушай сюда, зубастый.

Стук четок снова выровнялся, став размеренным и вкрадчивым. Грек перешел в наступление.

— Это красивые вещи, да. Дорогие вещи. Изделие — это работа мастера, искусство. Но для меня все это, — он пренебрежительно ткнул унизанным перстнями пальцем в колье, — просто кусок желтого металла. Лом. Понимаешь? Я пущу это в тигель, на переплавку.

Я молчал, позволяя ему выговориться.

— Лом стоит дешево, — вкрадчиво продолжал Спирос, наклоняясь ближе. — Зато лом не кричит, караул, меня украли! Когда я понесу его сбывать. Изделие с камнями — это примета. А слиток — это просто деньги. Нет вензелей, нет узоров, нет вопросов. Так что платить я буду только за вес металла, без оглядки на красоту. Камни выковыряю, жемчуг… жемчуг вообще дело темное, царапается быстро. Даю за весь этот лом сотню.

Грек откинулся на спинку стула, продолжая гипнотизировать меня звуком своих янтарных четок. Щелк-щелк-щелк.

Он бросил пробный шар и теперь ждал, дрогну ли я перед сотней рублей наличными.

Я усмехнулся, глядя на его делано-равнодушное лицо. Сотня рублей за такой куш — это был откровенный грабеж.

— Пустить в тигель и продать как лом — много ума не надо, Спиридон. — Я придвинулся ближе, понизив голос так, чтобы слышал только он и Митрич. — Расплавить любую красоту в желтую лужу каждый дурак сможет. А ты как изделие это продай! С камнями, с работой мастера. Вот где настоящая прибыль, вот где фарт.

Щелк. Янтарные бусины в руке грека замерли. Он посмотрел на меня в упор, его лицо на секунду стало жестким, почти хищным, а затем он вдруг откинулся на спинку стула и разразился хриплым, лающим смехом.

— Ай, хитрый ты, фикс! Ох, хитрый! — Спирос уважительно погрозил мне пальцем, явно признавая во мне равного игрока, а не уличную шпану. — Умный. Мне нравится.

Он оглянулся по сторонам, словно проверяя, не греет ли кто уши, и заговорил уже совершенно другим, деловым тоном. Без театральных вздохов и заламывания рук.

— Ты правильно мыслишь, зубастый. Но город маленький. Здесь у каждой дорогой вещи есть свой хозяин, а у хозяина — друзья в сыскном. Светить такие камушки на Невском или в Гостином — это самому себе петлю на шею накинуть. Сдадут с потрохами в первый же день. Чтобы продать это как изделие, нужен другой рынок. Дальний.

— И где этот рынок? — спокойно спросил я.

— Москва. — Спирос снова начал перебирать комболои. Щелк-щелк-щелк. Успокаивающий, ровный ритм. — Или Варшава. Вильно. Рига. Там эти вензеля никто не ищет, там все свое.

Грек наклонился над столом.

— Слушай сюда, друг. Я дам тебе адреса. Серьезные люди в Москве, ювелиры, которые не задают глупых вопросов. Они дадут настоящую цену за камни и за работу. Но за то, что я даю тебе имя и леплюсь за тебя… я беру свое, десятую часть. От конечной суммы. А торговаться с ними будешь сам. Согласен?

Предложение было более чем разумным. Сбыть элитную ювелирку в столице нереально, а выходить на московских барыг вслепую — верный способ остаться и без товара, и без головы. Поездка в Москву открывала совершенно новые горизонты.

— Договорились. — Я кивнул и аккуратно свернул тряпицу с золотом, пряча ее обратно за пазуху.

Но тут Спирос вдруг прищурился, подался вперед через стол и потянул меня за рукав, заставляя снова наклониться.

— Зима близко, друг… Б-р-р. — Он поежился, словно от холода, и перешел на едва слышный шепот. — У меня есть заказ. Крупный. На меха.

Щелк… щелк… Четки в его руке отбивали медленный, тягучий такт.

— Соболь, лиса, куница… хорошая норка, — перечислял грек, и его глаза блестели жадностью. — И знаешь что? С мехами все площе, чем с золотом. Никто не спросит, откуда на дорогой подкладке… маленькая дырочка от ножа. Или почему воротник бурый. Мех можешь нести мне. Обещаю, цена будет выше, чем за золото.

Слова Спироса сработали как спусковой крючок.

Меха! Мы ведь взяли отличные шубы, когда потрошили ломбард, да и в особняке, помнится, прихватили кое-что пушистое. Но главное даже не это. Перед внутренним взором ярко нарисовалась одна из целей для рэкета. Меховой салон, ведь его можно и обнести.

Я холодно улыбнулся, глядя в желтоватое лицо скупщика.

— Будет тебе мех, Янис, — бросил я, иронично назвав его самым распространенным греческим именем. — Готовь деньги. Много.

Спирос ничуть не обиделся на Яниса. Он довольно оскалился и протянул мне свою сухую, смуглую руку, тяжелую от перстней. Я ответил крепким пожатием.

— Захочешь найти — спроси Спироса, — самодовольно произнес он напоследок. — Меня тут каждая собака знает.

Мы с Митричем поднялись и зашагали к выходу. За спиной, вплетаемый в гул портового трактира, продолжал звучать сухой, ритмичный стук янтарных четок. Щелк-щелк-щелк.

Тяжелая дубовая дверь трактира «Якорь» с глухим стуком захлопнулась за нашими спинами, отсекая гул голосов и вонь жареной рыбы.

После удушливого полуподвала петербургская улица обрушилась на нас промозглой, ледяной сыростью.

— Митрич, — задал я прямой вопрос, перекрывая шум ветра. — Давно знаешь этого Спироса? Не сдаст он нас легавым при первом же шухере? Товар-то у нас теперь пойдет горячий.

Старик глухо кашлянул в кулак, на ходу высекая искру и раскуривая свою вечную козью ножку. Огонек на секунду выхватил из темноты его изрезанное морщинами лицо.

— Не боись, Сеня, — сипло ответил он, выпуская струю едкого дыма. — Я Спиридон Георгича, почитай, двадцать лет знаю. Контрабандист чистой воды. Я для него по ночам с финских шхун тюки возил да в протоках прятал.

Митрич сплюнул в грязную лужу.

— Легавых он сам как огня боится, у него на них зуб величиной с Исаакий. Так что нас точно не сдаст — ему это поперек горла выйдет. Но вот в торге… палец ему в рот не клади. По локоть откусит.

Я понимающе кивнул. Вывод напрашивался сам собой, греку доверять можно — полицейских он ненавидит не меньше нашего. Но в финансовых делах выжмет из нас все соки, если дать слабину.

Предложение Спироса было идеальным. Чтобы получить за золото настоящие, серьезные деньги — сотни, а может, и тысячи рублей, — надо ехать в Москву. Здесь, в столице, любая дорогая вещь с вензелем или историей была билетом на каторгу. В Москве же через проверенных ювелиров грека я смогу сбыть этот хабар чисто и безопасно.

Идея была блестящей. Но в ней зияла одна огромная, непреодолимая дыра.

Мое тело.

Я опустил взгляд на свои руки, на стоптанные ботинки, хлюпающие по грязи. Мне пятнадцать, ну, может, шестнадцать уже. Что будет, если я приду на Николаевский вокзал и попрошу билет на московский поезд? Одинокий мальчишка, без родителей, с деньгами в кармане — это разговор в околотке. Без документа и тем более паспорта. Загребут за бродяжничество, обыщут, найдут золото… И все. Конец игры.

Чтобы вырваться за пределы и начать вести серьезные дела в других городах, мне позарез нужен был документ. Вид на жительство, увольнительное свидетельство или полноценный паспорт, в который будет вписано мое имя и который даст мне право свободно передвигаться по империи.

А кто может выдать такую бумагу сироте? Кто может поручиться за меня перед государством?

Ответ был только один: Владимир Феофилактович.

Расставшись с Митричем у дверей трактира, я в одиночестве зашагал вперед.

Путь мой лежал на Гончарную улицу, в знакомый полуподвал.

Спустившись по истертым каменным ступеням, я толкнул разбухшую от влаги дверь. В нос тут же ударил привычный запах кислого щелока, дешевого мыла и мокрой ткани. В комнате, как всегда, висели ряды влажных простыней, за которыми скрывался жилой угол.

Я откинул влажную ткань и шагнул в тускло освещенную каморку.

Пелагея сидела за столом, сгорбившись и подперев голову худой рукой. Перед ней чадила дешевая керосиновая лампа. В зубах девица по привычке сжимала папиросу, но даже не затягивалась — пепел длинной серой гусеницей осыпался на стол. Под черными глазами залегли глубокие тени. Она извелась вся, ожидая вестей о своем Гришке.

Услышав шаги, вскинула голову. Папироса выпала из губ, когда Пилагея увидела меня.

— Сенька… — выдохнула она, резко поднимаясь с табурета. В ее голосе звенел нескрываемый страх. Она боялась услышать самое худшее.

Я не стал тянуть резину.

— Выдыхай, Пелагея. — Я устало опустился на свободный табурет. — Живой твой Рябой. И жить будет.

Она покачнулась, словно от удара.

— Врача я к нему заслал, как и обещал, — продолжил я спокойным, ровным тоном. — Хирург от бога. Зашел в арестантское отделение, распорол, почистил, зашил как надо. Сказал, выкарабкается. Кризис миновал.

Пелагея издала какой-то сдавленный, хриплый писк. Ее смуглое лицо исказилось, из угольно-черных глаз брызнули слезы. Она рухнула передо мной на колени, схватила мою руку и, прежде чем я успел отдернуть, судорожно прижалась к ней губами.

— Сенька… Родненький! — запричитала она, размазывая слезы по щекам. — Век за тебя бога молить буду! Спаситель ты наш!

— Отставить истерику. — Я мягко, но настойчиво высвободил руку и заставил ее подняться. — Рано еще в церковь бежать. Врач свою работу сделал, Гришку твоего с того света вытащил. Но мы-то с тобой знаем, что дальше будет.

Пелагея шмыгнула носом, утираясь краем застиранного передника, и посмотрела на меня с тревогой.

— Как только он на ноги встанет, — жестко обрисовал я перспективу, — его переведут в общую камеру. А оттуда, может, и на каторгу. В кандалах по Владимирскому тракту. Там он и сгинет. Так что его надо вытаскивать. И как можно скорее.

Она судорожно закивала, ее глаза лихорадочно заблестели.

— Да, да! Вытаскивать! Сенька, я ж говорила… Тот чин! Склизкий такой, из канцелярских. Через него можно бумагу выправить или подмену устроить!

— Вот об этом я и пришел поговорить, — подался я вперед. — Ты к нему ходила?

— Ходила, когда его только замели, — затараторила Пелагея. — Сказал только, что дело тяжелое и без денег не выйдет. Я завтра же к нему побегу! С самого утра караулить буду! Скажу, что деньги есть!

Она метнулась к сундуку, загремела крышкой, лихорадочно роясь в тряпье. Через секунду вынырнула, сжимая в кулаке знакомый узелок.

— Вот! — Она высыпала на стол горсть серебра и несколько смятых бумажек. Рядом легли тяжелые золотые серьги с бирюзой, которые я ей подарил в прошлый раз. — Двадцать пять рублев тут! Кровные мои. И цацки твои золотые. Все забирай.

Я посмотрел на эту жалкую кучку богатства, собранную ценой бессонных ночей над чужим грязным бельем.

Взял со стола золотые серьги и вложил их обратно в мозолистую ладонь Пелагеи, сомкнув ее пальцы.

— Серьги спрячь, — твердо сказал я. — Сказано же: подарки не отдарки. Сумму соберем…

Пелагея замерла, недоверчиво глядя на меня. В ее глазах смешались надежда и благоговение.

— Сенька… Да откуда ж ты взялся на нашу голову такой?

— Из приюта, вестимо, — усмехнулся я. — А теперь слушай меня внимательно и запоминай каждое слово. Завтра идешь к этому чину. В ноги не падай, не реви. Говори по-деловому. Скажи, что за Гришку готовы внести хороший выкуп солидные люди.

— Солидные люди… — повторила она одними губами.

— Именно. Твоя задача — узнать у него точную сумму, до копейки. И главное — какие гарантии он дает. Как именно собирается вытаскивать арестанта из тюремной больницы. Мне нужно понимание. Если согласится — бей по рукам и сразу беги сюда. Поняла? А я уж загляну.

— Поняла, Сенька! Все сделаю в лучшем виде, вот те крест! — Она перекрестилась на темный угол, где должна была висеть икона.

Я удовлетворенно кивнул и поднялся. В голове параллельно зрел мой план Б с подменой трупа через доктора Зембицкого. Если канцелярская крыса заломит неподъемную цену или откажется иметь с нами дело, разыграем медицинскую карту. Рябого я вытащу в любом случае. Он нужен мне живым

— Действуй, Пелагея, — бросил я на прощание, направляясь к выходу. — И помни про наш уговор. Мне нужны все слухи про Козыря и его свору. Где пьют, с кем спят, куда хабар носят.

— Не сомневайся! — с жаром пообещала она мне вслед.

Путь от Пелагеи до нашего приюта занял с полчаса. Войдя через главный вход, я отряхнул куртку и сразу направился по коридору первого этажа. Нужно было успеть перехватить Владимира Феофилактовича, пока он не ушел домой.

В кабинете директора тускло горела керосиновая лампа с зеленым стеклянным абажуром, отбрасывая на стены длинные тени. Владимир Феофилактович выглядел изможденным. Он сидел за своим массивным столом, устало потирая переносицу, и собирал в стопку какие-то ведомости, явно готовясь отбыть на покой.

Прикрыв за собой дверь, я, не тратя времени на долгие расшаркивания, с ходу перешел к делу.

— Доброго вечера, Владимир Феофилактович. Задержитесь на минуту, — подошел я к столу. — Мне нужен вид на жительство. Отпускной билет. Хотелось бы паспорт, но я понимаю — это дело небыстрое.

Директор вздрогнул от неожиданности, выронив карандаш. Поспешно водрузил на нос пенсне и посмотрел на меня с легким недоумением, словно я попросил у него билет на Луну.

— Отпускной билет? — переспросил он, и в нем тут же проснулся бывший чиновник. Он машинально поправил манжеты. — Арсений, голубчик… Полноценных паспортов сиротам вашего возраста и сословия не выдают-с. Не положено по закону.

— А что положено? — спокойно спросил я.

Владимир Феофилактович снял пенсне и устало потер переносицу. В его глазах читалась искренняя, почти родительская тревога.

— Помилуйте, Арсений! Какой билет? Куда вы собрались? — Он всплеснул руками, и его голос дрогнул. — Вы же… вы же еще ребенок! Да, вы очень повзрослели за последние дни, вы невероятно помогаете приюту, и я безмерно благодарен. Но отпустить вас одного, с казенной бумагой, невесть куда?

Он поднялся из-за стола и нервно заходил по кабинету.

— Вы хоть понимаете, что такое большой мир? Что вы опять задумали, Арсений? Признавайтесь! Какая-то новая авантюра? Или вам надо срочно бежать? Что-то случилось?

Он остановился напротив меня и заглянул прямо в глаза. В его взгляде был только страх за оступившегося, как ему казалось, воспитанника.

— Я же за вас перед Богом в ответе. Если с вами что-то случится…

Я выдержал его взгляд. Мне даже стало немного жаль этого наивного, светлого человека, который пытался защитить матерого волка от сурового леса.

— Никаких авантюр, Владимир Феофилактович, — смягчил я тон, сделав его уважительным и серьезным. — Исключительно забота о будущем. Я еду в Москву.

— В Москву? — Он опешил, моргнув. — Но зачем? К кому?

— Для поступления в ученье к ювелирному мастеру, — выдал я.

Лицо Владимира Феофилактовича вытянулось. Тревога сменилась недоверием, а затем робкой, осторожной надеждой. Ювелирное дело! Это звучало солидно, благопристойно и идеально вписывалось в его мир.

— К ювелиру? — пробормотал он, возвращаясь к своему креслу и грузно оседая в него. — Но как же… Откуда у вас такие связи? Это ведь замкнутая гильдия, туда с улицы не берут.

— Мир не без добрых людей. Кое-кто заприметил мою хватку, замолвил словечко, — туманно, но уверенно ответил я. — Меня готовы взять подмастерьем. Испытать. Это мой шанс выбиться в люди, Владимир Феофилактович. Ремесло в руках иметь. Золотое ремесло. Вы же сами нас всегда этому учили. Неужто вы своими руками этот шанс у меня отнимете из-за пустых страхов?

Тут я ударил по его больному месту — по педагогическим идеалам. И это сработало.

— Хорошо… — Он открыл ящик стола и достал стопку плотной бумаги с гербами. — Выписывается особый билет на бланке нашего приюта. Фотографических карточек к нему не прилагается, посему придется описывать вашу наружность словесно. И к какому именно мастеру вы едете? Мне нужно вписать имя нанимателя в бланк.

— Имя скажу чуть позже. — Я спокойно обошел его очередную преграду. — На днях должны сказать и точный адресом мастерской, тогда все и впишете. Опишите пока приметы, чтобы бумага была готова.

— Да-да… — Он обмакнул перо в чернильницу. — Рост… два аршина с вершком. Волосы русые. Глаза серые… В полицию вам идти не нужно, но по приезде в Москву вы обязаны явить сей билет местному околоточному надзирателю. Иначе загребут как бродягу! Вы меня слышите, Арсений?

— Слышу. Явлю, — кивнул я.

Директор отложил перо. Он все еще выглядел разбитым и сомневающимся. Я сунул руку во внутренний карман, достав три синие пятирублевые ассигнации.

— Вот, Владимир Феофилактович. — Я положил пятнадцать рублей прямо поверх его гроссбухов. — Чуть не забыл. Это на хозяйство. В помощь, так сказать. Даше я сегодня отдельно семь целковых дал на закупку еды, так что кухня на днях пустовать не будет.

— Благодарю вас… Арсений, — тихо, не поднимая глаз, произнес директор.

Я лишь скупо кивнул, как равный равному.

И уже взялся за холодную медную ручку двери, но на секунду обернулся.

— И еще одно, Владимир Феофилактович. — Мой голос прозвучал тихо, но веско. — Пусть наш разговор о билете пока останется сугубо между нами. Ипатычу и остальным знать об этом ни к чему. Меньше знают — крепче спят.

Директор приюта, чья рука как раз рефлекторно поглаживала внутренний карман сюртука, где теперь грели сердце пятнадцать рублей, солидно кивнул.

Выйдя из кабинета, я вышел из приюта и, обойдя, нырнул в переулок, в дверь черного хода. Которая была просто прикрыта. Сверху, из-под самой крыши, доносился гул голосов, возни, и тянуло теплом.

Я отворил тяжелый люк и невольно замер на полпути, с удовлетворением оглядывая наши владения.

Васян не подвел — глина от артельных печников оказалась выше всяких похвал. Мелкая, чистая, как пудра. Прямо посреди чердака в старом деревянном корыте Кот и Спица деловито замешивали ее с водой до состояния густой, вязкой сметаны.

Остальные, вооружившись деревянными лопатками и просто голыми руками, густо обмазывали стыки железных труб, загнанных в старые кирпичные дымоходы, и тщательно забивали глиной малейшие щели в обрешетке.

Но главное — печи. Массивные чугунные агрегаты уже были установлены и жарко растоплены: пузатая ирландка с затейливым литьем и плоская железная плитка. Огонь внутри гудел, пожирая дрова, и толстый металл щедро отдавал жар.

Впервые за все время нашего существования на этом чердаке было по-настоящему тепло и сухо. Наше пристанище на глазах превращалось в дом.

— Сень, принимай работу! — Васян, перемазанный рыжей глиной по самые брови, довольно осклабился, вытирая руки о штаны. — Тяга — во! Гудит, как паровоз на Николаевском! Ни дыминки внутрь не идет.

— Молодцы, орлы, — искренне похвалил я, проходя к теплу и грея озябшие руки над раскаленной чугунной крышкой. — Теперь хоть жить можно по-человечески.

Но расслабляться было рано. В тепле чердака мой мозг снова переключился на сукно!

Оставлять такой дорогой товар внизу, в сыром сарае, без пригляда было чистым безумием.

— Так, — скомандовал я, хлопнув в ладоши. — Васян, Кот, берите еще двоих покрепче из приюта. В сарае рулоны с сукном, тащите их сюда.

Парни, кряхтя, нехотя оторвались от теплой печки и потянулись к лестнице.

Через десять минут на чердаке раздался глухой стук. Тяжелые фабричные поставы, обернутые плотной рогожей, легли на доски.

— Ух, тяжеленные, заразы… — выдохнул Кот, утирая пот со лба.

Я похлопал по плотному, дорогому рулону.

— Пусть пока здесь полежит. Жрать оно не просит. В тепле и сухости ему ничего не сделается. Может, найдем покупателя повыгоднее, посговорчивее. А может… — я задумчиво прищурился, прикидывая в уме варианты, — может, и сами в дело пустим. Посмотрим.

Парни продолжили таскать, и за час приволокли все. А после с удовольствием развалились на чердаке.

Оглядевшись, я понял, что надо позаботиться хотя бы о матрасах, но это уже потом.

Мирная, почти домашняя картина. Дав парням перевести дух, я поднялся на ноги, вставая возле гудящей печки.

— Так, гвардия, отставить спячку! — Мой голос резко разрезал уютный треск дров, заставив парней вздрогнуть.

— Васян, Кот, Упырь, Спица, Шмыга, мы ночью едем на кладбище. Будем устраивать стрельбы.

— Опять не выспимся, — проворчал Кот.

— Ты сегодня отоспался на месяц вперед, — хмыкнул я. Доставайте наши новые игрушки, посмотрим чего они стоят. Мешочки с рассортированными патронами. Каждому стволу — свой калибр.

Васян довольно крякнул и полез к схрону.

— Теперь по инвентарю. — Я повернулся к Коту, который уже натягивал сапоги. — Готовьте телегу. Стволы и патроны заверните в толстую рогожу и спрячьте под сено, чтобы ни одна железка по пути не звякнула. Если легавые или патруль остановят — мы просто везем мусор на свалку.

— Сделаем, Сень. — Кот шмыгнул носом.

— Дальше. Найди две, а лучше три керосиновые лампы с хорошими фитилями. Масла залейте под завязку. На кладбище ночью хоть глаз выколи, нам нужно будет рубеж освещать, чтобы друг друга не перестрелять сослепу.

— А во что палить? — басом подал голос Васян, спускаясь с тяжелым, глухо позвякивающим узлом. — По крестам, что ль? Там каменных ангелов полно, разлетаются, поди, красиво…

Я шагнул к гиганту и посмотрел на него так тяжело, что он осекся.

— Запомните раз и навсегда, — чеканя каждое слово, произнес я. — Стрелять по могильным крестам, портить чужие памятники или топтать могилы мы не будем. Это не по-людски. Мы туда тренироваться едем, а не мертвых поганить. Увижу, что кто-то ствол на крест навел, всю морду разукрашу!

Парни притихли, осознав, что я не шучу.

— Кот. — Я снова перевел взгляд на нашего шустрого порученца. — Собери по двору мусор. Поставим на пустыре у ограды, по ним и будем пристреливаться. Все ясно?

Я же задумался, что перед стрельбой надо будет разъяснительную работу провести доходчиво и понятно…

Интерлюдия

В трактире «Садко», что жался к самым рядам Апраксина двора, стояла густая, тяжелая духота. Пахло кислой капустой, немытыми полами и крепким табаком. За столами шумели лавочники, маклаки и торгаши всех мастей пили обжигающий чай вприкуску с сахаром, глушили дешевую водку, заключали сделки. Но как только скрипела входная дверь, многие замолкали и косились на вошедшего, проверяя — не полиция ли?

Околоточный надзиратель Никифор Антипыч, стряхивая с шинели петербургскую морось, уверенно шагнул в прокуренный зал.

Он сразу приметил нужного человека. За угловым столом, раскинув локти, восседал полноправный хозяин местного околотка — Егор Игнатьевич. Это был мужчина тучный, сильно плешивый, с тщательно зачесанными на лысину сальными прядями. Физиономия его, багровая от хронической любви к горячительному и сытной пище, лоснилась в свете ламп. Перед ним пыхтел пузатый самовар, а сам он с громким сербаньем тянул чай из блюдца.

— Разрешите присесть, Егор Игнатьич? — Антипыч подошел к столу и приложил руку к козырьку.

Хозяин Апрашки оторвался от блюдца, вытер пышные усы салфеткой и расплылся в радушной улыбке.

— Какими судьбами, Никифор Антипыч? Давно не виделись! Присаживайтесь, гостем будете. Чайку? Или чего покрепче?

— Да вот, проходил мимо по казенной надобности, дай, думаю, зайду к соратнику. — Антипыч тяжело опустился на стул, расстегивая ворот шинели.

Началась обязательная, неспешная светская беседа. Коллеги чинно обсудили петербургскую слякоть, здоровье супруг, дороговизну дров.

— А наследник ваш как поживает? — поинтересовался Егор Игнатьевич, подливая себе кипятку.

— Растет стервец, — с гордостью ответил Антипыч. — В коммерческое училище его определил. Пусть науку постигает, счет деньгам знает. Нечего ему по подворотням всяких гонять, как отцу.

Отдав дань вежливости, Антипыч перешел к делу. Он сунул руку в карман кителя и со стуком положил на стол сплющенный, деформированный кусок свинца.

— Вот, полюбуйтесь, — тихо произнес он. — Из моего подопечного намедни вытащили. Из Фиксы.

Егор Игнатьевич с умным видом подцепил пулю толстыми пальцами, поднес к глазам, покрутил.

— Оружейники из Сыскного смотрели, — продолжил Антипыч, понизив голос. — Говорят, вернее всего, «Бульдог». И притом дрянной. Барабан у него несериозный, сасности нет. Пулю при выстреле сбоку скусывает, вот как тут, извольте видеть.

Антипыч подался вперед, впиваясь взглядом в красное лицо коллеги:

— А не у тебя ли, Егор Игнатьич, на Апрашке этакий кривой прикупили? Кому еще такой хлам толкать, как не вашим барыгам? По Сенной-то я уже прошелся.

Егор Игнатьевич со вздохом положил свинчатку обратно на стол.

— Ох, Никифор Антипыч… Рынок-то большой. Народ как муравьи кишит. За всеми уследишь ли? Тут и без револьверов забот полон рот: то карманники, то цыгане…

Антипыч молча полез за пазуху и выставил на стол свой главный аргумент — пузатую бутылку настоящей кизлярки. Густая, крепкая виноградная водка блеснула в свете лампы, обещая райское наслаждение.

Глаза Егора Игнатьевича алчно блеснули. Он сглотнул слюну.

— Прошерстить бы надо твоих охламонов, Игнатьич. Ради общего, так сказать, спокойствия, — мягко намекнул Антипыч, придвигая бутылку поближе к самовару.

Хозяин Апрашки вальяжно, с достоинством поднялся из-за стола, нахлобучивая на лысину форменную фуражку.

— Ну, коли так… Дело нехитрое. У нас тут три хмыря есть, что порой железом балуют. Отчего бы и не сейчас? Пройдемте со мной, Никифор Антипыч.

Глухой ряд старьевщиков на Апраксином дворе встретил их привычной вонью нафталина, старой кожи и гнилого дерева. Два околоточных шли вдоль лавок по-хозяйски, широким шагом. При их появлении торгаши суетливо замолкали, сдергивали шапки и старались вжаться в горы своего барахла, чтобы не отсвечивать.

Подошли к первой точке. Из-за груды ржавых замков выглянул древний дед с бельмом на левом глазу

— Еропий Фомич. Жив еще, курилка? — рявкнул Егор Игнатьевич, нависая над прилавком. — Тебя уж на погосте прогулы ставят, заждались поди!

— Живем помаленьку, ваше благородие… — зашамкал дед, крестясь дрожащей рукой.

— Стволами балуешь? Бельгийскими?

— Окститесь, батюшка! — Дед замотал головой так, что едва не слетела шапка. — Одни скобяные изделия! Петли, гвоздики…

— Ну, смотри у меня! — пригрозил кулаком Егор Игнатьевич и пошел дальше. Дед не врал, чуйка у полицейского работала отменно.

У соседней лавки щербатый продавец, торговавший втихую старыми шпилечными «Лефоше», при виде мундиров попытался бочком слиться с толпой, но был остановлен грозным окриком:

— А ну стой, гнида!

Щербатый замер, натянув заискивающую улыбку.

— Бросил я это дело, Егор Игнатьич! Ей-богу, как перед духом святым, бросил!

— Ну, это ты врешь, — философски констатировал околоточный, глядя сквозь него. — Но мне сейчас не до твоих пугачей.

И они двинулись к крайней, самой темной лавке. Лавочник, нервно перетирая в руках тряпку, начал растерянно лепетать:

— А… а хозяина нету-с. Человечка нужного нет, отошел чайку попить…

Егор Игнатьевич даже не стал его слушать. Он молча, с грацией носорога, завалился за прилавок, разворотил кучу старых ватников и за шкирку вытащил на свет божий мелкого, мрачного мужичка.

Тот болтался в кулаке полицейского, как нашкодивший котенок.

— Ты чего, в прятки играть вздумал⁈ — рыкнул Егор Игнатьевич, тряхнув его так, что у торгаша клацнули зубы.

— Не виноват я, ваше благородие! Не при делах! — завизжал продавец, суча ножками и пытаясь вывернуться. Глаза его бегали.

Околоточные переглянулись.

Егор Игнатьевич наклонился к самому лицу мужичка, обдав его запахом чая и перегара, и пошел с козырей. Блеф был поистине гениальным:

— Тот револьвер, что ты намедни продал, гнида… Его ж нигилисты купили! На жизнь самого государя императора покушение делать мыслили! Да только ствол твой дрянной оказался, в руках у злодея и разорвался!

Мужичок побледнел как полотно. Государственное преступление. Покушение. Это не Сибирь, это петля.

— Вот мы остальных террористов подельников и ищем! — добил его Егор Игнатьевич, многозначительно сверкнув глазами. — Понимаешь?

— Ей-богу, ваше благородие! Не знал я! — заскулил он, вцепившись в рукав шинели. — Я политику не трогаю! Покупал шкет какой-то, сопляк! Рожу не помню, темно было!

Егор Игнатьевич встряхнул его с удвоенной силой:

— Да кто ж его подводил-то к тебе, дурья башка⁈ Не сам же шкет тебя нашел!

Лавочник, задыхаясь от страха, сдал связного с потрохами:

— Да есть тут один… Мальчонка кудрявый, вертлявый. Бяшкой кличут! Он у рядов крутится, помогает сбывать, он этого пацана и привел!

Околоточные многозначительно переглянулись. Ниточка потянулась. Оборванная связь восстанавливалась прямо на глазах.

Егор Игнатьевич разжал кулак, брезгливо отряхнул перчатку и рявкнул, указав пальцем вглубь Апраксина двора:

— Веди!