Центровой

Глава 12

Ночь окончательно вступила в свои права, укутав Петербург стылым, влажным туманом. Морось оседала на лицах ледяной росой. Во тьме двора лишь изредка всхрапывал битюг, переминаясь с ноги на ногу у телеги, да тихо переговаривались парни.

— Осторожнее клади, не дрова же, — вполголоса шикнул я на Васяна, который сопел, укладывая на дно телеги тяжелые мешки с нашим арсеналом.

— Да я аккуратно, Сень, — прогудел гигант, щедро заваливая звякающее железо охапками прелого сена. — Сверху рогожей накроем, вообще не видать будет. Хоть сам градоначальник остановит — мусор и мусор.

Спица и Шмыга тем временем таскали из сарая инвентарь: три пузатые керосиновые лампы, заботливо обернутые в тряпки, чтобы не побить стекла, пару лопат и связку старых, кривых досок с гвоздями, которые должны были стать нашими первыми мишенями.

Когда телега была почти загружена, от темной стены пристройки отделилась невысокая тень и шмыгнула к нам.

— Сень… — раздался тонкий, просительный голос.

Я обернулся. Яська. Он стоял, зябко переминаясь с ноги на ногу, возле центрального входа.

— Чего тебе? — Иди спать.

— Сень, возьми меня с собой! — Яська шагнул ближе, с надеждой заглядывая мне в глаза. — Я тихий буду, как мысь! Честное слово!

Я нахмурился.

— Какая мышь, Яська? Куда тебя брать?

— Я стлелять хоцу! — упрямо вздернул подбородок пацан.

— Из чего? — жестко, без всякой жалости отрезал я и кивнул на его левую руку, замотанную чистыми тряпками. — Из рогатки? Револьвер — штука тяжелая, его двумя руками держать надо, ты не удержишь. Иди в тепло.

Слова ударили его наотмашь. Яська побледнел, опустил голову, и на секунду мне показалось, что он сейчас разревется. Но улица научила его глотать слезы. Он сжал здоровую руку в кулак и снова поднял на меня отчаянный взгляд.

— Сень, ну мозно я хоть посмотлю? — голос его дрогнул, но он упрямо продолжил гнуть свою линию. — Я зе полезный буду! Я лампы могу делзать, стобы вам светло было! Доски эти гнилые ласставлять! Патлоны подавать из месоцков могу! Ну Сень… не блосяй меня тут.

Он смотрел на меня так, будто от этого ночного выезда зависела вся его жизнь. И я вдруг понял: для него это так и было. Ему жизненно необходимо было чувствовать себя в стае. При деле, так же, как и Упырю.

Я тяжело вздохнул, понимая, что логика проигрывает.

— Ладно, — процедил я, откидывая край жесткой рогожи на телеге. — Лезь, трубочист. Будешь у нас оруженосцем и мишенной командой в одном лице. Закапывайся поглубже, чтоб не задубеть. Но учти: если услышу хоть один писк про то, что замерз или спать охота — сам лично в свежей могиле закопаю. Понял?

— Понял, Сень! Не пискну! — лицо Яськи просияло так, словно ему подарили золотой рубль. Он рыбкой нырнул под пахучую рогожу, мгновенно зарывшись в солому рядом с холодным металлом револьверов.

— Готово, Пришлый, — доложил Кот, закидывая последнюю доску.

— Тогда тронули. Васян, на козлы. Выдвигаемся.

Телега скрипнула, тяжелые колеса зачавкали по грязи. Мы покинули двор приюта, не забыв закрыть ворота.

Путь до Волковского кладбища занял около часа. Колеса телеги тяжело чавкали по раскисшей грязи окраинных дорог, пока, наконец, из промозглого петербургского тумана не выплыла бесконечная, глухая кирпичная стена. Место было глухое, гиблое. Город здесь заканчивался, уступая место царству мертвых.

Васян натянул вожжи, направляя мерина к темнеющей полосе деревьев неподалеку от ограды.

— Тпру-у… — сипло выдохнул он. — Сень, давай коня в леске привяжем, чтоб с дороги не видать было.

— Отставить лесок, — я спрыгнул на сырую землю, разминая затекшие ноги. — Оставишь телегу в кустах — через час вернемся к пустому месту. Конокрады по ночам не спят, уведут мерина вместе со всем нашим арсеналом, ищи их потом по Лиговке. Подгоняй телегу вплотную к стене. Прямо задом к кирпичам ставь.

— Это зачем еще? — не понял Васян, но послушно начал разворачивать лошадь.

— Затем, что если нагрянет шухер — патруль или местная лихость — нам не придется бегать по кустам с железом в руках. Перекинем стволы через стену прямо в кузов, сами прыгнем и сразу вперед. Понял? Пути отхода всегда должны быть готовы.

Васян уважительно крякнул и виртуозно осадил телегу так, что ее задний борт почти коснулся выщербленной кирпичной кладки старой ограды.

Мы начали быстро и бесшумно разгружаться. Кот и Шмыга приняли завернутые в тряпки керосиновые лампы и связку досок. Мы с Васяном и Упырем взяли самые тяжелые мешки с оружием и патронами. Яська, выбравшись из-под рогожи, вертелся под ногами, стараясь быть полезным, и в итоге ему доверили тащить моток веревки и лопату.

В стене нашлась давняя прореха — осыпавшаяся кладка образовывала удобные ступени. Перемахнув через ограду, мы оказались на территории некрополя.

Здесь царила тяжелая, давящая тишина, нарушаемая лишь шорохом наших шагов по мокрой палой листве. В бледном свете луны, едва пробивавшемся сквозь виднелись старые фамильные склепы. Пахло мокрой землей, гнилым деревом и тленом. Место было идеальным, огромные, заброшенные пустыри на окраине кладбища скрывали любые звуки.

Мы углубились в этот лабиринт шагов на полста, как вдруг…

— У-у-у-у-у-у-у…

Из непроглядной темноты впереди, прямо из-за старых могил, раздался жуткий, вибрирующий, абсолютно нечеловеческий вой. Он то нарастал, то переходил в леденящий душу стон, от которого волосы на затылке зашевелились даже у меня.

Наша процессия встала как вкопанная.

Шмыга охнул и выронил доски — они с грохотом рухнули на чью-то могильную плиту. Васян побледнел так, что это было видно даже в темноте, и судорожно стиснул мешок. Упырь попятился, забыв про свою больную руку.

— Матерь Божья, заступница… — зашептал Кот, лихорадочно осеняя себя крестным знамением.

А из-под моих ног раздался сдавленный, панический лепет Яськи, который уже шлепнулся на колени прямо в мокрую листву:

— Сенька! Это мелтвяки! Упыли восстали! Отсе нас, изе еси на небесех… свят, свят, свят! Спаси и сохлани от незистой силы! Господи, не губи дусу глесну-у-у…

Вой впереди усилился, к нему добавился какой-то глухой, ритмичный стук, словно кто-то колотил костями по крышке гроба. Паника накрыла пацанов с головой. Шмыга уже развернулся, чтобы дать деру к спасительной стене, бросив всё. Даже Васян побледнел и явно не знал, что делать.

В привидений, восстающих из могил упырей и прочую мистическую чушь я не верил от слова совсем. Зато я отлично верил в жадность, подлость и человеческую хитрость.

Поэтому я молча сунул руку в мешок, который держал Васян, нащупал там тяжелую, холодную раму Смит-Вессона. Вытащил револьвер, не глядя сунул толстый патрон в откинутый барабан, защелкнул раму и взвел курок. Клац!

Подняв ствол вверх, в черное петербургское небо, я плавно нажал на спуск.

БАХ!

В тишине кладбища выстрел прозвучал как залп гаубицы. Из ствола вырвался сноп огня, на мгновение разогнав туман, а по ушам ударило так, что Яська взвизгнул и вжал голову в плечи. Звук эхом прокатился вокруг.

Загробный стон впереди оборвался мгновенно. Словно призраку вбили кол в глотку.

Секунду стояла звенящая тишина, а затем из-за кустов раздался сдавленный, испуганный и совершенно человеческий хрип:

— Атас, братва! Легавые с пушками! Рвем когти!

Затрещали ветки, зачавкала грязь, и мы отчетливо услышали тяжелый топот нескольких пар ног, поспешно убегающих вглубь кладбища, подальше от нашего рубежа.

Опустив дымящийся ствол, я усмехнулся, глядя на онемевших пацанов.

— Поднимайся, трубочист, — я подцепил Яську носком сапога. — Кончились твои мертвяки. Кот, зажигай лампу, пойдем посмотрим на нечистую силу.

Кот, все еще дрожащими руками, чиркнул спичкой и поджег фитиль. Желтоватый свет выхватил из тьмы кривые кресты. Мы прошли еще шагов двадцать вперед и остановились.

У свежего холма зияла наполовину разрытая яма. Рядом валялись брошенные в панике лопаты, дешевая, коптящая керосинка и грязный холщовый мешок. На надгробии лежала недопитая бутылка сивухи.

— Вот вам и все призраки Волковского кладбища, — спокойно пояснил я, обводя находки рукой. — Гробокопатели. Мародеры обыкновенные. Разрывают свежие могилы, ищут золотые крестики, перстни, коронки зубные выдирают у покойников. А чтобы такие случайные прохожие, как мы, не подошли и не помешали их ремеслу, один сидит в кустах и, как кого увидит — воет дурным голосом.

Васян, до которого дошел смысл происходящего, густо покраснел от стыда за свой недавний страх и со злости пнул брошенную мародерами лопату.

— Ах они ж гниды… Мертвых грабить! Попались бы они мне, я б им этот вой в глотку обратно забил!

— Бог им судья, — отмахнулся я, пряча револьвер. — Зато они нам отличную услугу оказали. Раз они тут так спокойно орудовали, значит, сторожей в этой части кладбища сегодня нет, спят пьяные в своей будке. Место свободно.

Оставив разрытую могилу и прихватив брошенную мародерами керосинку с лопатами, мы миновали лабиринт покосившихся крестов и вышли к задней границе кладбища. Здесь кирпичная кладка давно обвалилась, образуя широкую брешь.

Перебрались через битый кирпич и оказались на глухом пустыре. Сразу за ним чернел силуэт небольшой стихийной свалки, плавно переходящей в густой перелесок. Место было идеальным: высокие земляные кучи мусора и плотный строй деревьев служили отличным естественным пулеулавливателем. Никаких случайных рикошетов.

— Так, здесь встанем, — скомандовал я, оглядывая темный рубеж. — Кот, Шмыга, зажигайте остальные наши лампы, ставьте по краям. Яська, бери доски и тащи вон к тому земляному откосу. Прислони их поплотнее, чтобы от ветра не падали.

Работа закипела. Вскоре желтый, дрожащий свет керосиновых ламп выхватил из темноты импровизированное стрельбище. Яська, пыхтя, расставил широкие обрезки досок метрах в пятнадцати от нас и бегом вернулся обратно.

Парни сгрудились вокруг мешков. Глаза у всех горели лихорадочным блеском.

— Ну, Сень, давай раздавай железо! — Кот нетерпеливо потер руки, нервно хихикнув. — Ща мы потренируемся, а завтра пойдем Козырю и его выродкам яйца отстреливать! Будут у нас на Лиговке евнухами плясать!

Шмыга загоготал, Васян тоже растянул губы в улыбке, как и остальные.

— Заткнулись все, — негромко, но так, что смех оборвался в ту же секунду, произнес я.

Затем шагнул к лампам, чтобы свет падал мне на лицо, и обвел эту малолетнюю гвардию тяжелым, немигающим взглядом. Улыбки сползли с их лиц. Они почувствовали исходящую от меня угрозу.

— Вы думаете, это игрушки? — я пнул носком сапога мешок с револьверами, и сталь внутри глухо лязгнула. — Думаете, взяли в руки пушку, и сразу стали бессмертными героями? Бесстрашными?

Выдержав паузу, глядя каждому по очереди в глаза, я четко, с расстановкой, произнес:

— Зарубите себе на носах одну простую истину: револьвер не делает вас неуязвимыми. Он делает вас мишенью. Достанете ствол и в вас тоже начнут стрелять. И убивать будут уже не кулаками и не ножичками, а свинцом, который рвет мясо в клочья и дробит кости.

Упырь непроизвольно прижал к груди свою руку и помрачнел.

— Поэтому слушайте и запоминайте правила, — чеканя слова, продолжил я. — Правило первое: никогда, слышите, никогда не доставайте оружие просто так. Ради куража, ради шутки или чтобы кого-то напугать. Оружие — это не удлинитель вашей гордости. Это инструмент для убийства. Если ствол покинул кобуру или карман он должен выстрелить. Не готов убить не тяни лапу к рукоятке.

— Правило второе, — я шагнул ближе к Коту, который от моего тона растерялся. — Никаких горячих голов. Если кто-то косо на вас посмотрел в трактире, назвал ублюдком, толкнул плечом на улице или плюнул на сапог — вы молча идете мимо. Или бьете морду, если здоровья хватит. Но не хватаетесь за револьвер. Мы не на дуэли, и вы не благородные дворяне, чтобы за косой взгляд свинцом отвечать.

Парни молчали, переваривая сказанное.

— Мы будем применять оружие только в двух случаях, — подвел я жесткий итог. — Либо когда идет прямая угроза вашей жизни, и других вариантов выжить нет. Либо по моему прямому приказу, когда мы делаем дело. И если я узнаю, что кто-то из вас засветил пушку по пьяни или из-за дурацкой бахвальской обиды… Я сам этому идиоту прострелю колено и сдам городовым. Я понятно объясняю?

— Понятно, Сень, — глухо басанул Васян.

— Поняли мы, — закивали остальные.

Я смотрел на их посерьезневшие лица, но чувствовал, что дошло еще не до всех. На дне их глаз все равно плескался этот дурной, мальчишеский азарт. Они кивали, соглашались, но в глубине души каждый из них все еще мнил себя героем.

Надо было вытравить эту дурь окончательно. Прямо сейчас, пока они не наделали непоправимых ошибок.

Затем я медленно опустился на корточки перед открытым мешком с оружием, но стволы доставать не спешил. Вместо этого поднял взгляд на Васяна, а затем перевел его на Кота.

— Вы говорите, что поняли, — мой голос стал тихим, почти вкрадчивым, но от этой тишины мороз продирал по коже сильнее, чем от крика. — А давайте-ка вспомним лодочный сарай и гостей. Что там было. Примоминаете, орлы?

Васян вздрогнул, как от удара хлыстом. Кот отвел глаза, судорожно сглотнув. А Упырь вновь прижал руку к груди.

— Помнишь, Вася, как ты стоял над тем утырком с дырявым животом? — безжалостно продолжил я, ковыряя самую свежую и страшную рану в их памяти. — Помнишь, как у тебя рука ходуном ходила? Как ты зажмурился, прежде чем на спуск нажать? А помнишь, как тебя потом рвало, потому что в нос ударил запах крови и дерьма, когда из него дух вышел?

Васян побледнел, его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он тяжело, со свистом втянул носом холодный воздух.

— А ты, Кот? — я не дал им передышки, переключившись на второго. — Помнишь, как Лефоше дал осечку? Как Лошадь выл и полз по полу, оставляя кровавый след, а ты взводил курок во второй раз? Помнишь, как его башка дернулась, когда ты всадил в него свинец в упор?

На пустыре повисла такая плотная тишина, что было слышно, как шипит керосин в фитилях наших ламп. Шмыга, Спица и Упырь стояли ни живы ни мертвы. Они в сарае были все видели и помнили. Одно дело мечтать, и совсем другое когда тебе в лицо швыряют тошнотворную, грязную изнанку.

— Как мы потом тащили тела и в речку, — я встал в полный рост, возвышаясь над ними не физически, но морально. — В жизни, когда вы стреляете в человека, он не падает красиво со стоном. Он хрипит, срется под себя, сучит ногами пуская кровавые пузыри. А вы потом с этим живете. С этим запахом и с этим звуком. И если вы достали револьвер пути назад не будет. Вам придется нажать на спуск и смотреть, как всё это происходит. А еще есть невинные. Вот дамочка с ребенком гуляла по улице, а в него прилетела пуля. И вот на глазах матери ее ребёнок умирает. Истекает кровью, воет. А она ничего не понимает и ничего не может сделать. А все потому что один дурак, решил похвастаться. И оружие взяло и выстрелило, случайно. Так бывает.

Я выдержал тяжелую паузу. Теперь до них дошло. До самых печенок пробрало. Весь романтический флер слетел. В их глазах больше не было дурного азарта — только мрачная, взрослая решимость.

То, что мне и было нужно.

— Вот и славно, — я медленно выдохнул, снимая напряжение. — А теперь начнем делать из вас стрелков. Подходи по одному.

Развязав первый мешок, я начал раздавать железо.

— Васян, держи, — я вложил в его широкую ладонь массивный Смит-Вессон 44-го калибра. Пушка была тяжеленной, угловатой, но в руках нашего гиганта смотрелась как влитая. — Машина серьезная. Отдача конская, но если попадешь — остановит быка.

Кот с благоговением принял французский Шамело-Дельвинь. Спице и Шмыге достались короткоствольные, но злые британские Бульдоги. Упырь, вооружился Адамсом под левую руку. Себе я взял второй Смит-Вессон, только 38-го калибра.

Яська преданно стоял у керосинок, готовый подкрутить фитили, если те начнут коптить. Желтоватый свет выхватывал из тьмы кривые доски, прислоненные к земляной насыпи метрах в пятнадцати от нас.

— Встали в линию! — скомандовал я. Парни нестройно выстроились, сжимая в руках холодную сталь. — Забудьте картинки из журналов, где бравые офицеры стреляют с одной руки, выпятив грудь колесом. Вы не на дуэли. Оружие тяжелое, а кисти у вас слабые. Отдача вывернет вам суставы, а ствол подкинет так, что пуля уйдет в луну.

Сам я встал сбоку, чтобы всем было видно, и показал правильную стойку.

— Ноги на ширине плеч. Чуть согнули колени, пружиньте. Тело подать немного вперед, чтобы гасить отдачу. И самое главное — хват.

Поднял свой револьвер, обхватив рукоять правой рукой, а левой плотно обхватил правую кисть снизу и сбоку, фиксируя ее намертво.

— Берем оружие двумя руками. Левая рука держит правую. Намертво. Сжали — не сильно, но крепко. Ствол смотрит только в сторону мишеней. Заряжай по одному!

Над пустырем раздался сухой металлический лязг. В каморы барабанов легли толстые, тяжелые патроны. Барабаны щелкнули, вставая на место.

— Цельтесь в доски. Огонь! — скомандовал я.

И тут начался цирк.

Револьверы, которые я им выдал, были системами двойного действия. То есть барабан проворачивался, а курок взводился простым нажатием на спусковой крючок. Вот только пружины в этом оружии были рассчитаны на здоровенных мужиков. Усилие на спуске составляло добрый десяток фунтов.

Парни, вытянув руки, начали изо всех сил давить на гашетки. Лица их покраснели от натуги. Пальцы дрожали, не справляясь с тугим ходом механизма. От этого чудовищного напряжения тяжелые стволы заходили ходуном, выписывая в воздухе восьмерки.

БАХ! БАХ-БАХ!

Ночную тишину разорвали громовые раскаты выстрелов. Из стволов вырвались длинные языки оранжевого пламени, клубы едкого, сизого дыма от черного пороха мгновенно заволокли рубеж, ударив в нос запахом тухлых яиц и жженой серы.

Я сквозь дым посмотрел на мишени. Доски стояли целые и невредимые. Зато в земляную насыпь в трех метрах правее, в землю под ногами и в ветки деревьев над головами ударили фонтаны грязи и щепок. Упырь вообще выстрелил куда-то в сторону мусорной кучи. Все пули ушли в молоко.

Васян ошарашенно смотрел на свой дымящийся Смит-Вессон, едва не выронив его от мощной отдачи. Кот тряс отбитой кистью.

— Отставить! Стволы вниз! — рявкнул я, разгоняя рукой вонючий дым. — Вы что, клещами гвозди рвете? У вас пушки ходуном ходят! Так вы даже в слона с пяти шагов не попадете!

— Сень, да там тяжело! — пожаловался Шмыга, потирая палец. — Я пока его продавил, у меня аж глаз задергался!

Подойдя, я взял Бульдог из его рук.

— Глаз у него задергался. Это называется самовзвод, дурья твоя башка. Пружина тугая, потому что она должна с силой ударить по капсюлю. Когда вы тянете спуск просто так, вы тратите все силы на преодоление этой пружины. Рука дрожит, ствол уводит. Для ближнего боя в коридоре это пойдет, но на пятнадцать шагов вы так ни в кого не попадете.

Подняв револьвер, я показал его в свете керосиновой лампы.

— Смотрите внимательно.

Мой большой палец лег на рифленую спицу курка и с силой потянул его вниз и назад. Раздался четкий, сочный металлический щелк. Курок зафиксировался в заднем положении.

— Это называется предварительный взвод. Барабан уже провернулся. Боевая пружина сжата. И теперь… — я положил указательный палец на спусковой крючок. — Спуск становится мягким.

Небрежно вскинув револьвер, я поймал на мушку крайнюю правую доску и чуть придавил спуск. Для выстрела потребовалось небольшое усилие.

БАХ!

От доски с сухим треском отлетел здоровенный кусок дерева.

— Поняли разницу? — я вернул револьвер Шмыге. — Перед каждым выстрелом на расстоянии дальше пяти шагов — взводите курок большим пальцем. Оружие держим двумя руками. Взвели, прицелились, задержали дыхание, плавно нажали. Без рывков. Пробуем еще раз! Заряжай!

Парни переглянулись, сообразив, в чем была их ошибка. Лязгнули барабаны. Снова выстроилась линия.

— Взвести курки! — скомандовал я.

В ночной тишине раздался дружный, многоголосый щелчок взводимых механизмов. Стволы, которые парни сжимали двумя руками, на этот раз смотрели в сторону мишеней гораздо увереннее.

— Цельсь… Огонь!

БАХ-БАХ-БАХ!

Снова вспышки пламени и густой дым. Но на этот раз звук выстрелов слился со звонким треском расщепляемого дерева.

— Попал! Сень, я попал! — радостно завопил Кот, увидев, как его доска пошатнулась от удара тяжелой пули. Васян тоже довольно забасил — его выстрел разнес верхнюю часть мишени в щепки. Даже Упырь, стреляя с левой руки из своего револьвера, умудрился всадить пулю в край доски.

— Вот это уже разговор! — я удовлетворенно кивнул, глядя на их загоревшиеся глаза. — А теперь работаем, пока руки не отсохнут. У нас еще два мешка патронов. Вы должны привыкнуть к отдаче, к звуку и к запаху пороха, чтобы в бою не обделаться. Заряжай! Огонь!

После того как парни расстреляли по первому барабану, я принялся методично проверять остальное железо, отбраковывая то, что нам не подходило.

Взяв один из тяжелых британских Адамсов, повертев в руках английские Бульдоги, я мрачно сплюнул. Как я и предполагал, часть из них оказалась со скрытым курком или со спиленной спицей. Самовзвод в чистом виде. Взвести курок заранее большим пальцем, чтобы смягчить спуск, здесь было физически невозможно.

— Это барахло мы продадим, — вынес я окончательное решение, сваливая забракованные шпалеры в отдельный мешок.

Парни разочарованно переглянулись, но спорить не стали — они только что на своей шкуре прочувствовали разницу.

Заглянув на дно мешка, я выудил оттуда изящный, длинноствольный Кольт Фронтир. Настоящая американская классика. Оружие одинарного действия: пока курок не взведешь, на спуск хоть двумя руками дави — не выстрелит. Это, в общем-то, примитивное решение имело свое преимущество, котороея хотел показать парням.

В голове живо всплыли кадры из старых вестернов, виденные в прошлой жизни. Там ковбои вытворяли с такими пушками настоящие чудеса.

— А ну-ка, расступитесь, — я хищно усмехнулся, взвешивая Кольт в руке. — Дайте-ка я вам один заокеанский фокус покажу.

Быстро загнав шесть патронов в барабан через боковую дверцу, я встал вполоборота к мишеням, прижал локоть правой руки к бедру, направив длинный ствол в сторону измочаленных досок.

— Смотрите и учитесь, сосунки.

Сначала я намертво зажал спусковой крючок указательным пальцем правой руки. А левой ладонью — точнее, ее жестким ребром — начал с бешеной скоростью бить по торчащей спице курка, откидывая его назад раз за разом.

БАХ-БАХ-БАХ-БАХ-БАХ-БАХ!

Шесть выстрелов слились в один сплошной, оглушительный грохот. Из ствола в ночную темноту вырвался непрерывный стробоскоп ревущего пламени. Кладбищенский пустырь мгновенно заволокло густым, едким облаком сизого порохового дыма. Пули, конечно, легли как попало — землю перед мишенями вздыбило фонтанами грязи, щепки полетели во все стороны. Точности в таком трюке не было никакой, зато психологический эффект оказался просто чудовищным. В темноте это выглядело так, словно у меня в руках застрочил мини-автомат.

Довольный произведенным эффектом, я опустил дымящийся Кольт, разгоняя рукой плотный пороховой туман.

Из-за моей спины донесся глухой шлепок — это Яська от неожиданности рухнул на задницу у керосиновых ламп.

— Ёсель-мосель, Сень! — выдал он тираду отборной, шепелявой матерщины, тараща огромные глаза на ствол. — Плопасть бы поблала эту пуску! Я цуть в станы не налозил от стлаха!

Над пустырем раздался дружный гогот. Напряжение спало, пацаны ржали, глядя на ошалевшего Яську и уважительно косясь на Кольт в моей руке.

— Вот для этого он и нужен, — резюмировал я. — Точно из него стрелять тяжело, но если надо загнать толпу под лавки или дать плотный заградительный огонь в коридоре — лучше вещи не найти. Кольт оставляем, Смит-Вессоны для точной стрельбы.

Мы потратили еще с полчаса, чтобы каждый из пацанов отстрелял по барабану из своего личного оружия, привыкая к отдаче и запаху сгоревшего черного пороха. Когда с короткими стволами было покончено, я кивнул на самый длинный мешок.

— А теперь переходим к тяжелому железу.

Первым я вытащил на свет гладкоствольный Винчестер, 12-го калибра. Черный, массивный, с хищной скобой Генри снизу. Зверь-машина.

— Васян, держи. Это по твоей части.

Гигант с благоговением принял, но тут же нахмурился. Оружие оказалось слишком длинным и тяжелым даже для него, а центр тяжести смещался куда-то вперед. Я показал, как снаряжать трубчатый магазин под стволом. Загонять туда толстые, как сардельки, патроны с картечью оказалось делом муторным — пружина сопротивлялась, пальцы соскальзывали.

— Ну, пробуй, — скомандовал я, когда Васян наконец загнал пять патронов.

Васян вскинул дробовик к плечу, лязгнул скобой вниз-вверх, досылая патрон, и нажал на спуск.

БУМ!

Грохнуло так, что с ближайших деревьев посыпалась сухая хвоя. Отдача была поистине конской, Васяна, при всех его габаритах, ощутимо качнуло назад.

— Ух, пля… — выдохнул он, потирая плечо, и попытался перезарядить оружие.

Он дернул скобу вниз, но с непривычки сделал это слишком робко, не довел до конца и потянул обратно. Механизм лязгнул и намертво подавился: стреляная гильза не успела вылететь, а новый патрон уже полез из магазина. Клин.

Забрав у него заклинивший Винчестер, я достал помповый Кольт Лайтнинг. Изящная винтовка, перезарядка скольжением цевья.

— Кот, твоя очередь. Дергай цевье на себя и от себя. Резко.

Кот вскинул легкий карабин, выстрелил, а затем попытался быстро передернуть рифленое цевье. Но механизм оказался тугим, строгим к движениям. Кот, торопясь, дернул цевье вкривь, не до конца и винтовка точно так же поймала глухой клин, намертво зажевав патрон.

Вновь я молча забрал оружие, окинув взглядом этот высокотехнологичный арсенал.

Вывод напрашивался сам собой. Все эти модные, многозарядные американские игрушки были прекрасны в руках опытных стрелков. Но для моих пацанов, у которых от адреналина в бою будут трястись руки, эти механизмы станут смертельной ловушкой. Недотянул скобу, криво дернул помпу, забилась грязь — и ты стоишь посреди перестрелки с бесполезной железной палкой в руках.

Из всего длинноствольного арсенала надежным оказался только классический нарезной Винчестер. Его механизм был прост и прощал мелкие ошибки.

— Значит так, — я сбросил неисправные стволы обратно на рогожу. — Всю эту хитрую механику мы пока прячем в дальний угол. Слишком сложно. Зажует патрон — и вас порежут на ремни.

И вытащил из мешка тульские двустволки: классические горизонталки.

— Вот, — я похлопал по гладким стволам. — Проще некуда. Переломил, сунул два патрона, закрыл, выстрелил. Никаких помп и скоб. Завтра же мы спилим им стволы наполовину и отпилим приклады. Сделаем обрезы. Их можно носить под пальто на ремне. Два выстрела картечью в упор снесут любого быка вместе с дверью. А дальше добиваем из револьверов.

Парни молча кивали, соглашаясь с железной логикой. Романтика уступила место жестокому, кровавому прагматизму.

— Смотрите, как надо. Приклад вжимать в плечо намертво! Чуть слабину дадите — выбьет ключицу к чертовой матери. Колено согнуть, вес вперед.

Я приложился и нажал на спуск.

БАХ!

В ночи грохнуло так, словно рядом ударила молния. Отдача лягнула в плечо с такой яростью, что даже я, будучи готовым, едва удержался на ногах, отступив на полшага. Доску впереди просто снесло, превратив в облако щепок.

— Моща… — уважительно прогудел Васян.

— Шмыга, твоя очередь, — я вынул дымящуюся гильзу и протянул ружье самому щуплому из нашей гвардии, зарядив один ствол. — Держи крепче. Вжимай в плечо, как я учил.

Шмыга, сглотнув, неуклюже вскинул тяжеленную тулку. Приклад лег ему куда-то на сгиб плеча и груди.

— Стой шире! — рявкнул я, но было поздно. Шмыга с перепугу дернул спуск.

БАХ!

Отдача буквально отшвырнула легкого пацана назад, словно тряпичную куклу. Он с криком оторвался от земли, рухнул на спину, задрав ноги, а ружье вылетело из его рук, описав дугу.

Но хуже было другое. Дрогнувший ствол послал сноп крупной картечи правее мишени — прямо в одну из наших зажженных керосиновых ламп.

Стекло брызнуло со звоном, свинцовые шарики прошили жестянку резервуара. Керосин выплеснулся на мокрую осеннюю листву и мгновенно вспыхнул. Яркое, жадное пламя с гудением рвануло вверх, осветив кладбищенский пустырь зловещим желто-красным светом.

— Твою мать! — заорал Кот. — Патроны! Мешки с патронами рядом!

Огонь и правда стремительно полз прямиком к рогоже, на которой лежали россыпи запасных зарядов. Если рванет — от нас тут даже пуговиц не найдут.

Началась форменная паника. Парни, недолго думая, решили применить самый древний способ тушения. Васян и Шмыга, вскочивший на ноги, лихорадочно расстегнули штаны и начали мочиться прямо на кромку огня.

— Ёсель-мосель, голит зе! — верещал Яська, отскакивая от пламени.

Способ не сработал. Горящий керосин лишь недовольно зашипел и, растекшись поверх луж, вспыхнул с новой силой, разгораясь еще шире.

Кот, видя, что дело дрянь, бросился затаптывать огонь ногами. И совершил роковую ошибку. Он с размаху наступил прямо в лужу горящего топлива. Керосин брызнул ему на штанину и ботинок. Старая кожа вспыхнула как спичка.

— А-а-а! Сука, печет! — завопил Кот, начав дико скакать на одной ноге, пытаясь сбить пламя руками.

— Отставить панику, идиоты! — рявкнул я, перекрывая гвалт. — Лопаты! Хватайте лопаты мародеров!

Сообразив, что делать, я метнулся, схватил грязную лопату и, зачерпнув с горкой тяжелой, мокрой земли, швырнул ее прямо в центр костра.

Васян тут же бросился за второй. Мы яростно закидывали пламя сырым грунтом. Земля плотным слоем накрыла керосин, перекрыв доступ кислорода, и огонь, фыркнув напоследок едким черным дымом, погас.

На пустыре воцарилась тяжелая тишина, прерываемая лишь нашим хриплым дыханием да тихими матами Кота, который сидел на земле и с досадой ощупывал свой безнадежно испорченный, обгоревший башмак.

Все еще тяжело дыша, я воткнул лопату в землю и обвел парней тяжелым взглядом.

— Вот смотрите, орлы. И запоминайте на всю жизнь, — нравоучительно произнес я, кивнув на дымящуюся кучу земли. — Горящий керосин или масло вы хрен затушите, если под рукой нет земли или песка. Водой или ссаньем вы только хуже сделаете: горящий керосин всплывет поверх воды и растечется еще шире. Усекли?

Пацаны мрачно закивали.

А мой мозг тем временем уже работал в другом направлении. Инсайт ударил как разряд тока. Если горящая жидкость настолько опасна, ее невозможно быстро потушить, а затаптывать — себе дороже… То обычная стеклянная бутылка, налитая керосином пополам с какой-нибудь смолой или маслом, и заткнутая горящей тряпкой, станет здесь просто ультимативным оружием. Знаменитый коктейль Молотова версия 1888. Тут никто из местной бандитской пехоты или городовых понятия не имеет, как тушить нефтепродукты. Огнетушителей — нет! Одна такая бутылка, брошенная в окно трактира или притона Козыря, выжжет всё живое быстрее, чем дюжина стволов. Это надо было срочно брать на вооружение.

Отдышавшись и убедившись, что патроны целы, мы перешли к последнему оставшемуся экземпляру. Я поднял с рогожи длинную австрийскую винтовку Маннлихера.

Оружие было красивым. Строгие линии, великолепная подгонка деталей. Я передернул затвор прямого действия — он ходил как по маслу. Но, заглянув в магазин, я разочарованно цокнул языком.

— Бесполезная железяка, — вынес я вердикт.

— Чего так, Сень? — удивился Васян. — Длинная, тяжелая. Бьет, поди, за версту.

— Бьет далеко, спору нет. Только для того, чтобы ее зарядить, нужны специальные железные патронные пачки — обоймы. Они вставляются прямо внутрь магазина. А у нас их нет, только россыпь патронов. Без этих пачек она превращается в неудобную, длинную однозарядную палку. Искать к ней обоймы по всему мне некогда.

Время было позднее, туман сгущался, превращаясь в ледяную изморось. Пора было сворачиваться и подводить итоги.

— Собираем железо. Грузимся, — приказал я.

Парни молча, без лишней суеты сгребли горячие, пахнущие жженой серой стволы и патроны, побросали их в мешки.

Обратная ночная дорога в приют прошла в тишине. Адреналин, кипевший в крови на стрельбище, медленно отпускал, оставляя после себя тяжелую, тягучую усталость и холод. Телега монотонно скрипела, колеса месили петербургскую грязь. Кот сидел на мешках, морщась и потирая обожженную ногу.

— Сень… — подал голос Васян, не оборачиваясь с козел. — А с остальным барахлом что делать будем?

Я плотнее запахнул воротник пальто, прячась от ледяного ветра. План у меня уже был готов.

— Сделаем так, — озвучил я стратегию. — По приезде каждый из вас выберет себе еще по одному запасному револьверу. Спрячем их в надежный тайник. Жизнь — штука непредсказуемая. Придется скинуть основной ствол или в серьезной заварухе понадобится ударить с двух рук запас всегда должен быть.

— А остальное? — шмыгнул носом Шмыга.

— А излишки — на продажу, — жестко отрезал я. — Но строго в другом городе. Ни один ствол не должен всплыть у барыг в Питере.

— Отчего? — удивился Васян, не отвлекаясь от правки мерином.

Я посмотрел на темные силуэты домов, проплывающие мимо.

— Земля круглая. А Питер — город маленький. Если мы сдадим стволы местным скупщикам, завтра это железо окажется в руках у лиговской босоты. Я не хочу, чтобы однажды в темной подворотне в меня или в вас пальнули из револьвера, который мы сами же и продали.

Телега, тихо скрипя несмазанными осями, вкатилась в спящий двор приюта. Мы быстро и без лишнего шума распрягли мерина, загнали его в сарай, а тяжелые мешки с нашим арсеналом взвалили на плечи.

Адреналин после стрельб уже схлынул, оставив после себя чугунную усталость. Хотелось только одного завалиться у печки и провалиться в сон.

Мы гуськом обошли приют к черному ходу. И замка который я лично повесил, хоть и не закрывал не было.

— Так. А ну тихо, — я вытянул револьвер из кармана и начал подыматься. Держа его наготове.

Сонную одурь как рукой сняло. Васян, шедший следом, напрягся и бесшумно опустил тяжелый мешок с железом на пол.

Поднявшись по лестнице, я толкнул люк левой рукой и скользнул внутрь, держа ствол на уровне груди.

На чердаке было тепло, не смотря на то что печи давно остыли. Внутри стояла кромешная темнота, лишь сквозь щели в кровле пробивался тусклый свет луны.

Я сделал два бесшумных шага, сканируя углы.

И тут из самого темного угла, прямо от остывшей ирландки, с шорохом подскочила человеческая тень.

Ствол моего револьвера мгновенно уставился в грудь тени. Лунный луч упал на лицо незваного гостя.

— Не стреляй, Сеня! Не стреляй, Христа ради! Это ж я! — заверещала тень, вскидывая руки так высоко, что едва не достала до стропил.