Центровой

Глава 8

Услышав про шпалеры, Митрич на секунду замер. Самокрутка в его зубах дернулась, но старик тут же овладел собой, медленно, не закашлявшись, выпустив дым.

Глаза превратились в две узкие щелочки. Он буравил меня взглядом, взвешивая на невидимых весах риск и барыш. Перевозка краденого оружия — это не нитки с фабрики тырить. За такое по головке не погладят — сразу в кандалы и на Сахалин.

Но жадность в его глазах боролась со страхом. И, судя по хитрому блеску, побеждала.

— Шпалеры, значит… — протянул он сипло. — Ох, и рисковый ты парень, Сеня. Ходишь по лезвию.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского, Митрич. А мы с тобой его ведрами хлебать будем. Если поможешь.

Лодочник пожевал губами, сплюнул табачную крошку под ноги.

— Ладно, помогу, — буркнул он, принимая решение. — Уж как ты меня выручал, так и тебя выручу. Но уговор такой: я только извозчик. Если легавые прихватят, или стрельба начнется — я в воду, и к берегу. Меня там не было.

— Договорились.

— И смотри у меня, — Митрич погрозил узловатым пальцем, черным от въевшейся грязи. — Ты уж будь добр, на рожон там не лезь. Тихонько всё сделайте.

— Все будет тип-топ, дед. Зайдем, возьмем, выйдем. Никто и не чихнет.

Митрич кряхтя поднялся с ящика, отряхнул колени.

— Ладно. Верю. Ты парень фартовый, хоть и шебутной.

Он натянул картуз поглубже.

— Значит, так. Сейчас я за нитками к своей крале. Вечером, как стемнеет, притащу товар. А там, ближе к ночи, и на то твое дело пойдем. Жди меня у Фонарного к двум часам.

Он развернулся к выходу из сарая.

— И про Грека не забудь! — крикнул я ему в спину. — Ткань место занимает, моль ее поест скоро. Деньги нужны.

Митрич, не оборачиваясь, махнул рукой — мол, помню, всё сделаю — и растворился.

Я остался стоять посреди сарая, чувствуя, как напряжение немного отпускает. С транспортом решили. С нитками — тоже. Лед тронулся.

Но расслабляться было рано. Пока мы готовим ночной налет, дневные дела сами себя не сделают.

Пора было проверить, как продвигается наша пиар-кампания среди лавочников.

— Ну, как успехи, Гутенберг? — спросил я у Спицы. — Много настрочил?

Спица с гордым видом взял с ящика и протянул мне стопку серых листков. Работа была выполнена на совесть. Буквы плясали, местами были жирнее, местами бледнее, но текст читался четко: «Многоуважаемый господин…», «Цена спокойствия…», «Доброжелатель».

— Годится, — кивнул я. — Не типография конечно, но для наших целей сойдет. Даже лучше, что коряво — пусть думают, что мы отмороженные.

Я отделил пару листков.

— Эти отложи. Ночью разносить надо. А сейчас у меня для тебя особое поручение. К Амалии надо прогуляться.

Спица скривился, вспоминая визгливую немку.

— Она окна вставила. Надо напомнить, что заплатить было дешевле. Да и остальным наука будет.

Я посмотрел на Упыря, который маячил в дверях, прислушиваясь.

— Бери Упыря в напарники. Ему полезно развеяться, чтоб не кис со своей рукой. Сходите к магазину Амалии. Только аккуратно, без геройства. Швырните ей пару камней в новое стекло.

— Сделаем, Сень, — кивнул Спица, но тут же почесал затылок. — Только чем швырять-то? Рогатка-то наша… того. Тю-тю.

— Тю-тю… — передразнил я. — Там на чердаке в мешке, остатки жгута должны быть. Вот и сладите новую.

— Точно! — просиял Спица. — В синем узле он!

— Вот найди. Отрежь кусок, сделай новую рогатку. И чтоб к вечеру у Амалии снова сквозняк был. Выполнять. И Кота с собой прихватите, пусть он и шмаляет.

Оставив парней, я подхватил тяжелый сверток с цинковыми обрезками, и двинулся к приюту.

В приюте было тихо — учебное время. Из классов доносился гул голосов. Я нашел Костю в одном из классов. Студент сидел за столом, заваленным бумагами, и грыз карандаш.

— Принимай снабжение, профессор, — я с грохотом опустил сверток на верстак.

Костя вздрогнул, поправил очки и развязал дерюгу.

— О! — глаза его загорелись, как у ребенка при виде леденца. — Цинк! Да какой толстый, добротный!

Он схватил один из треугольных обрезков, пробуя его на изгиб.

— Из этого мы нарежем пластин для элементов Даниэля… штук на пятьдесят хватит! Гальваника будет работать как часы. Ты где это достал?

— Места знать надо, — уклончиво ответил я. — Главное, что теперь дело за малым — собрать батарею.

— Запросто соберу! — с энтузиазмом заверил Костя. — Кислоту я уже заказал через знакомого аптекаря, медный купорос есть… Арсений, ты просто волшебник!

— Я только учусь. Ладно, работай.

— Постой! — Костя схватил меня за рукав, когда я уже развернулся к двери. — Чуть не забыл. Тебя Владимир Феофилактович спрашивал. Искал по всему приюту. Просил зайти, как появитесь.

— Понял. Спасибо.

Зайдя в кабинет Владимир Феофилактович сидел за своим массивным столом, заваленным папками, и что-то быстро писал скрипучим пером.

Увидев меня, он отложил перо и снял пенсне.

— А, Арсений! Наконец-то. Проходите, голубчик, присаживайтесь.

Вид у него был усталый, но глаза горели тем же энтузиазмом, что и у Кости. Видимо, это заразно.

— Мы тут с Константином набросали… гм… окончательный вариант прошения. Того самого, для благотворителей. О возрождении приюта.

Он протянул мне исписанный убористым почерком лист.

— Извольте взглянуть. Я постарался учесть ваши пожелания. Меньше слез, больше дела.

Запинаясь об уже привычные «яти», я бегло пробежал глазами по тексту.

«Милостивые государи и государыни! Взывая к вашему милосердию, не милостыни просим, но участия в деле благом и богоугодном. Приют Святого Николая, спасающий души отроков от улицы и порока, ныне преображается в Ремесленную Школу… Обучаем сапожному, переплетному и столярному делу… Дабы не плодить нищих, а растить мастеров…»

Написано было витиевато, в духе времени, но суть верная. Упор не на «дайте хлебушка», а на «инвестируйте в будущее».

— Хорошо, — кивнул я, возвращая листок. — Солидно. Про «не плодить нищих» — это вы верно завернули. Купцы любят конкретику.

— Рад, что вам понравилось, — Владимир Феофилактович вздохнул и потер переносицу. — Только вот незадача, Арсений… У меня в списке, который мы составили, больше ста адресов. Купцы, промышленники, вдовы генеральские…

Он безнадежно указал на стопку чистой бумаги.

— Если я буду переписывать это от руки… да еще каллиграфическим почерком, чтобы не стыдно было… я же до Рождества не управлюсь. А рука у меня, знаете ли, к вечеру дрожит.

Я посмотрел на чернильницу. Действительно, сто писем — это каторга. Писарей нанимать — дорого. Самим писать — почерк у пацанов такой, что купцы перекрестятся.

— Не надо писать, Владимир Феофилактович, — решительно сказал я. — Мы живем в век прогресса. Напечатаем!

— В типографии? — он засомневался. — Но это же расходы… Набор, бумага, краска.

— У нас есть свой человек в типографии. Помните Грачика?

— Как не помнить, — улыбнулся директор. — Славный мальчуган. Он, кажется, в Слове?

— Именно. На Песках. Странно, что его здесь в последнее время не вижу. Я договорюсь. Сделаем по себестоимости, а то и дешевле. Вам останется только подписи поставить да сургучом запечатать.

Лицо директора просветлело.

— Это было бы спасением, Арсений! Вы прямо гору с плеч сняли.

— Ну, гора — не гора, а холмик срыли. Ладно, Владимир Феофилактович, готовьте список адресов. А я наведаюсь к Грачику.

Я вышел из кабинета. День был расписан по минутам. Сначала — типография на Песках, договориться о прокламациях для приюта. Потом — забрать нитки у Митрича. А ночью… ночью нас ждет большая вода и господин Фокин.

Времени на отдых не оставалось вовсе.

Я нашел парней на кухне.

— Так, орлы, подъем! — хлопнул я в ладоши. — Хватит бока отлеживать. Война войной, а ремонт по расписанию.

Васян потянулся, хрустнув суставами:

— Чего опять, Сень? Мы ж только присели.

— Зима катит в глаза, вот чего. Если не хотим к Рождеству превратиться в сосульки, надо чердак утеплять. Прямо сейчас.

Я развернул перед ними фронт работ, загибая пальцы:

— Первое. Берете доски и гвозди. Колотите к стропилам внутреннюю обрешетку. Второе. Тащите солому. Только сухую берите, чтоб не гнила, а то плесень разведем. Набиваете солому за доски, плотно, как табак в трубку.

— А загорится? — подал голос Шмыга. — Солома же…

— Третье! — перебил я. — Сверху обшиваете дранкой и замазываете глиной. Глина — лучший огнеупор, никакой искры не боится. И еще: вокруг дымоходов, где кирпич, надо железом оббить или желоба пустить, чтоб жар на солому не шел. Поняли?

Парни переглянулись. Работа предстояла пыльная и муторная, но спорить никто не стал — мерзнуть никому не хотелось.

— А гвозди где? И доски? — спросил практичный Васян.

Я достал из кармана деньги.

— Вот. Это на гвозди. Купите в скобяной лавке на углу. А доски… Сходите на пилораму, что за Обводным, там горбыль и обрезки за копейки отдают. Скажете, для приюта сиротского, может, и так отсыпят.

Так же выдал ключ от замка.

Убедившись, что задача ясна и бригада плотников приступила к сборам, я вышел на улицу.

Путь до Песков был неблизкий, но конка выручила. За пять копеек я доехал почти до самой типографии «Слово» на углу Разъезжей и Ямской.

Знакомый полуподвал встретил меня ритмичным гулом машин и запахом свинца, масла и типографской краски.

Я спустился по стертым ступеням и дернул тяжелую дверь.

Внутри царил привычный ад. Огромные черные прессы лязгали челюстями, выплевывая листы, наборщики стучали литерами, как дятлы. Шум стоял такой, что собственные мысли путались.

Никто на меня не смотрел — работа кипела. Я прошел вглубь цеха, высматривая знакомую сутулую фигуру.

Грачик нашелся в дальнем углу, у плавильной печи.

Он изменился. Осунулся, почернел еще больше. Вид у него был изможденный — впалые щеки, круги под глазами, руки дрожат. Он стоял у тигля, разливая расплавленный гарт по формам, и кашлял так, что казалось, легкие сейчас выплюнет.

— Грачик! — гаркнул я ему в ухо.

Парень вздрогнул, чуть не расплескав свинец, и обернулся. Увидев меня, он сначала испугался — видимо, привык ждать подвоха, — но потом узнал, и на чумазом лице проступило подобие улыбки.

— Сенька? — просипел он, перекрикивая гул. — Ты какими судьбами?

— Дело есть, Грачик. К тебе и к твоему Карлу.

— К Карлу Ивановичу? — он напрягся. — Насчет свинца опять?

— Нет. Насчет заказа. Официального.

Я вытащил из кармана черновик прошения, написанный Владимиром Феофилактовичем.

— Нам нужно напечатать вот это. Полторы сотни экземпляров. Красиво, на хорошей бумаге. Тираж маленький, но важный. Это для благотворителей.

Грачик взял листок, пробежал глазами текст, вытирая руки о фартук.

— Это можно… — кивнул он. — Сейчас спрошу у мастера. Жди здесь.

Он убежал в конторку. Я остался стоять у печи, наблюдая, как остывает в формах металл. Тяжелая, вредная работа. Свинец — яд медленный, но верный.

Грачик вернулся через пять минут.

— Договорился. Карл Иванович сказал — сделаем. Три рубля за всё, с бумагой. Сказал, раз для сирот, дешевле, так бы все пять взял.

— Добро, — я отсчитал деньги. — Когда готово будет?

— Завтра к вечеру. Я сам наберу.

Деловая часть была закончена. Но уходить я не спешил.

— Ну, а сам-то как? — спросил я, кивнув на тигель. — Как жизнь молодая?

Грачик сник. Плечи опустились, взгляд потух.

— Да как… — махнул он рукой. — Видишь сам. Поставили на литье. Работа кропотливая, жар, вонь. А брака много выходит — формы старые, металл грязный. Чуть пузырь — штраф. Чуть облой — штраф.

Он сплюнул черную слюну на пол.

— В итоге получаю гроши. Здесь и ночую. А кашель этот… Доктор в лечебнице сказал — свинцовая пыль легкие ест.

Я посмотрел на него внимательно. Если так пойдет, через пару лет он загнется от чахотки или отравления.

И тут меня осенило.

Я вспомнил про свои планы делать фальшивую монету — гривенники и двугривенные. А коли не пойдет, еще чего-нибудь придумаю. Главное процесс отладить.

А Грачик для этого — идеальный кандидат. Уж если он литеры умеет лить, то и с гривенниками справится. Руки у него из нужного места, опыт есть, а главное — он свой. И ему некуда деваться.

— Слушай, Грачик… — я понизил голос, наклонившись к нему. — А не хочешь послать всё это к черту?

— В смысле? — не понял он.

— Возвращался бы ты, братец, в приют. К нам.

Он горько усмехнулся.

— В приют? На казенные харчи? Да я лучше сдохну здесь, но свободным. Я же мастер, Сеня. Какой-никакой, а при деле.

— А у нас ты будешь не нахлебником, — перебил я. — У нас сейчас всё по-другому. Мы дело поднимаем. Мастерские, школа. Мне нужен толковый человек по металлу. Литейщик нужен.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Мы тебя работой обеспечим. Настоящей. И деньгами не обижу. Будешь жить в тепле, сытый, одетый. И без штрафов твоих идиотских.

Грачик замялся. В глазах мелькнуло сомнение. Он явно держался за типографию как за соломинку, считая это перспективной работой, билетом в люди. Бросить всё и вернуться в приют казалось ему шагом назад, в детство, в зависимость.

Но кашель, раздирающий грудь, был веским аргументом за.

— Ну… я не знаю, Сеня, — пробормотал он, отводя взгляд. — Карл Иванович обещал в наладчики перевести… когда-нибудь.

Я решил не давить. Пусть идея прорастет.

— Ты подумай, Грачик. Крепко подумай. Жизнь одна. Ладно. Как напечатаешь тираж — принеси сам в приют. Прямо к Владимиру Феофилактовичу. Заодно посмотришь, как мы живем. Может, и решишься.

— Хорошо, — кивнул он. — Принесу.

Я хлопнул его по плечу и, развернувшись, пошел к выходу, чувствуя спиной его растерянный взгляд. Семя посеяно. Теперь надо дать ему время.

А меня ждали дела поважнее.

Обратный путь с Песков занял больше времени, чем я рассчитывал. Когда я свернул в родной переулок, сумерки уже сгущались, разбавляя питерскую сырость синевой.

Возле черного хода кипела работа. Еще издали я заметил Васяна — его огромную фигуру ни с кем не спутаешь. Наш богатырь, пыхтя как паровоз, сгружал с телеги длинные, пахнущие свежей смолой горбыли и обрезки досок. Видимо, на пилораме он договорился удачно — куча была внушительная.

— Шевелись, мелюзга! — подгонял он младших, которые муравьиной цепочкой таскали доски внутрь. — Занозы не насажайте!

— Быстро обернулись, — усмехнулся я. — Добротно сработал. Хватит на обрешетку?

— Должно, Сень, — он вытер лоб рукавом. — Тут и на два слоя хватит. Горбыль сухой, звонкий.

Заглянув на чердак и убедившись, что стук молотков начал сотрясать своды приюта и работа закипела, я спустился обратно во двор. Нужно было перевести дух и дождаться вторую группу. Васян напряг приютских в помощь и это было прекрасно. Быстрее справимся.

Сам же направился в приют и уселся на скамейку возле входа.

Долго ждать не пришлось. Из подворотни вынырнули трое: Спица, Кот и Упырь. Вид у них был довольный, как у котов, сожравших хозяйскую сметану, но при этом деланно-невинный.

— Ну, докладывайте, диверсанты, — я кивнул им на скамейку у входа. — Как прогулка?

Спица первым плюхнулся на лавку, вытирая перепачканные чем-то белесым руки.

Кот ухмыльнулся и вытащил из кармана новую рогатку.

— Навестили фрау Амалию, как заказывал, — доложил Кот. — Рогатка — зверь. Жгут тянется туго, бьет хлестко. Правда, с непривычки пару раз мазанул…

— Мазанул? — я нахмурился.

— Да там, Сень, понимаешь… — Кот развел руками. — Немка-то хитрая. Она вместо того огромного стекла, что мы в прошлый раз вынесли, поставила раму с переплетом. Окошки теперь маленькие, частые. Целиться труднее. Но мы справились.

— Два раза попал, — вставил Упырь, глаза которого горели злым восторгом. — Звону было! Кот как дал — хрясь! И вдребезги. А потом второй раз — в соседнюю ячейку. Амалия выскочила, визжит как резаная, руками машет, а мы уже дворами…

— Молодцы, — я одобрительно кивнул. — Хвалю. Идите на чердак помогите, — и парни тут же направились туда.

Приближалось время встречи с Митричем, и нужно было подготовить все для главного дела этой ночи.

Возле ворот появилась фигура Митрича. Он скинул с плеча увесистый мешок, который глухо стукнул.

— Принимай, — просипел он, развязывая горловину. — Товар — первый класс! Только что со станка!.

Я заглянул внутрь. Там, лежали здоровенные промышленные камушки. Семь штук. Фунтовые, плотно намотанные, они напоминали артиллерийские снаряды. Черные, серые, белые, синие, и даже одна коричневая — как раз под наше сукно.

— Отлично, Митрич, — я взвесил одну катушку на руке. — Варя будет в восторге. Теперь машинки не встанут.

— Барышня моя с фабрики передавала привет, — усмехнулся старьевщик, пряча в бороду хитрую улыбку. — Сказала, чуть не надорвалась, пока в кусты кидала.

— Вот держи, — и я протянул деньги. По полтине за катушку.

И Митрич тут же забрал.

— Что по Греку?

— Договорился. Завтра после обеда он будет в трактире Якорь, на Садовой. Место людное, но есть кабинеты. Там и погутарите про сукно. Он заинтересован, я ему намекнул про объемы.

— Добро. Завтра так завтра. А теперь главное. Лодка.

Митрич посерьезнел. Он огладил мокрую бороду и понизил голос, хотя в сарае были только свои.

— Рогожу я припас, брезент тоже — накроем твой груз, ни одна собака не унюхает. Весла смазал, уключины тряпками обмотал, чтоб не скрипели.

— К двум часам будешь под Фонарным? — уточнил я.

— Буду. Течение там спокойное, догребу тихо. Но… — он замялся, глядя мне в переносицу. — Цена, Сеня. Дело, сам понимаешь, подсудное. Каторга.

— Сколько?

— Три целковых.

Я присвистнул.

— Не жирно будет?

— А ты, не торгуйся, — перебил он меня, и в голосе прорезалась жесткость. — Ты оружие везешь, не тряпки. Если патруль речной прихватит — я на каторгу. Три рубля — и я нем, как рыба.

— Ладно, живодер, — я полез в карман и отсчитал монеты. — Держи. Половина сейчас, половина — когда выгрузимся на Фонтанке.

Митрич ловко смахнул серебро в бездонный карман.

— Вот и славно. Жду под мостом. Не опаздывайте.

Он кивнул и исчез в темноте так же бесшумно, как и появился.

Я остался один. Не много посидев, направился на чердак, где половина работы уже было сделано.

— На сегодня хватит, — огляделся я. Пора и отдыхать. У нас опять ночь бессонная.

Народ тут же начал сворачиваться, а Васян побежал кормить коня.

Усевшись в угол и надвинув фуражку на голову и закемарил.

Проснувшись, я поднялся и глянул в окно. Ночь вступила в свои права.

— Подъем, банда! — негромко, но властно скомандовал я.

Из углов, из вороха сена, начали подниматься фигуры. Они ждали этого момента.

— Спица, Яська, Васян, Упырь, Кот, Шмыга.

Парни подошли, встали полукругом. Лица серьезные, сосредоточенные. Даже вечно ухмыляющийся Кот сейчас не скалился. Они понимали: ломбард был разминкой, тренировкой на кошках. Сейчас мы идем брать настоящий куш.

— Задача ясна? — я обвел их взглядом. — Идем тихо. По двое. Сбор во дворе за магазином Фокина. Шмыга — вперед, разведка. Спица — тыл.

— Ясно, Сень, — прогудел Васян, наматывая на руку моток веревки.

— Инструмент проверили?

— Обижаешь, — Кот похлопал по оттопыренному карману, где лежал коловорот и «гусиная лапа». — Масло взял, сверла новые.

— Ясь, ты как? Готов в форточку лезть, если понадобится?

— Готов, Сень.

Я проверил свой пояс, за которым был спрятан Смит и Весон.

— Мешки взяли?

— Взяли, — Упырь показал связку плотных холщовых мешков.

— Тогда с Богом. Выдвигаемся.

Мы выскользнули из приюта в промозглую питерскую ночь. Дождь перестал, но туман сгустился, превращая улицы в молочное марево. Идеальная погода для тех, кто не хочет быть узнанным.

Впереди нас ждала Большая Морская, оружейный магазин и риск, от которого кровь быстрее бежала по жилам.

Интерлюдия

Здание Сыскной полиции на Гороховой, 2, встретило околоточного надзирателя Никифору Антипыча деловым гулом. Здесь, в штабе борьбы с преступным миром столицы, пахло крепким табаком и казенными чернилами.

Антипыч поправил портупею, одернул мундир и, испросив у дежурного дозволения, поднялся в оружейную комнату.

Дверь была распахнута. Внутри, среди завалов конфискованного железа — от ржавых мушкетонов до новеньких револьверов — сидели двое чиновников сыскного отделения и приглашенный мастер-оружейник. Офицеры курили, лениво обсуждая последние новости.

— … говорят, совсем плох Иван Дмитриевич, — вполголоса произнес один, стряхивая пепел. — На службу третий день не жалует. Уходит эпоха, господа.

Антипыч, услышав знакомое имя, тут же принял скорбный и почтительный вид. Он деликатно кашлянул, привлекая внимание, и вошел, слегка шаркая ножкой.

— Здравия желаю, ваши благородия! — гаркнул он, но тут же понизил голос до доверительного шепота. — Невольно услышал о здоровье Ивана Дмитриевича… Неужто и впрямь занемог наш гений сыска? Какая утрата для всего ведомства, ежели что…

Чиновник глянул на него поверх пенсне, как на надоедливую муху.

— Хворает, — буркнул он без охоты. — Вы, собственно, по какому делу, любезнейший?

Антипыч подошел к столу, достал белоснежный платочек и благоговейно развернул его.

— Покорнейше прошу простить за беспокойство. Улика-с. Пуля злодейская. Знаю, что здесь у вас, господа, глаз — алмаз. Не соблаговолите ли взглянуть? Очень уж нужно татя одного изловить.

Офицер кивнул на бородатого мастера в кожаном фартуке, что возился у верстака.

— Это к Андрияну Константиновичу. Он у нас по железу главный.

Мастер, колоритный мужчина со сдвинутой на лоб лупой, оторвался от разборки какого-то пистолета. Вытер черные от масла руки ветошью.

— Ну-с, что тут у вас? — прогудел он басом.

Антипыч пододвинул платок. Мастер нацепил лупу, взял пинцетом сплющенный кусок свинца. Повертел под лампой, хмыкнул.

— Стреляная, деформированная… — бормотал он. — Калибр…

Он приложил штангенциркуль.

— Трудно измерить такую исковерканную пулю. Но вернее всего — четыре и две десятых линии. Английский или бельгийский Бульдог, судя по всему. Дешевая поделка.

Антипыч едва сдержал вздох разочарования.

— Бульдог? Экая невидаль. Их же пол-Петербурга в карманах таскает. Нельзя ли определить точнее?

— Таскает-то таскает, — согласился Андриян Константинович, поднимая палец вверх. — Но этот экземпляр — особенный. Извольте взглянуть, голубчик.

Антипыч послушно склонился к лупе.

— Видите этот срез сбоку? Серповидный такой, будто ножом снято?

— Вижу-с. Знатная зазубрина.

— Это, сударь мой, след от того, что пуля при выстреле цепляет за край ствола. Несоосность каморы барабана и ствола.

— И что сие значит? — не понял Антипыч.

— А то и значит, что револьвер, из которого палили — редкостная дрянь! — с профессиональным презрением отчеканил мастер. — Механизм разболтан, барабан люфтит, фиксатор стерт. Оттого и бреет пули при каждом выстреле.

Оружейник снял лупу и посмотрел на околоточного.

— Такое бритье свинца оставляет характерные следы и в стволе, и на пуле. Ищите, уважаемый, старый, убитый револьвер крупного калибра, который наверняка через раз дает осечки. Такую примету любой скупщик краденого запомнит, если ему этот хлам приносили. Или оружейник, если пытались чинить.

Лицо Антипыча расплылось в улыбке. Это была зацепка.

— Премного благодарен, Андриян Константинович! Век за вас молиться буду! И за здоровье Ивана Дмитриевича, конечно!

Он бережно спрятал пулю.

Теперь он знал, что искать. Не просто Бульдог, а кривой, бреющий ствол. С такой приметой можно и Сенную, и Апрашку перетрясти.

Щелкнув каблуками, Антипыч поспешил к выходу, чувствуя, как охотничий азарт разгоняет кровь.