Центровой

Глава 15

За массивной дверью черного хода квартиры номер семь царила глухая, сонная тишина. Секунды тянулись, отдаваясь пульсацией в висках. Перехватив поудобнее рукоять револьвера, я вслушивался в эту тишину, пытаясь понять, что там происходит. Лица парней, скрытые темными платками, застыли.

Поняв, что за дверью не торопятся, я нетерпеливо ткнул молочницу дулом в спину. Она судорожно всхлипнула, переступила с ноги на ногу, так что звякнули бидоны, и вновь, уже настойчивее, постучала костяшками по двери.

Наконец, по ту сторону послышалось шарканье стоптанных туфель. Из-за толстого дерева раздался недовольный, хриплый со сна голос:

— Кого там нелегкая принесла ни свет ни заря? Кто там?

Молочница сглотнула и дрожащим, срывающимся голосом ответила:

— Глаша, открой… Это я, молочка свежего принесла.

Вот сука. Говорил же, спокойно отвечать!

За дверью что-то недовольно забубнили, затем утробно заскрежетал отодвигаемый тяжелый железный засов. Створка нехотя, с легким скрипом несмазанных петель приоткрылась внутрь. В образовавшуюся щель пахнуло теплом натопленной квартиры и перегаром, прислуга вчера явно прикладывалась к спиртному.

В проеме показалось помятое, отекшее лицо горничной.

— Что ж так рано-то? — начала было возмущаться Глаша, кутаясь в накинутую на плечи шаль, но вдруг осеклась.

Скользнула взглядом поверх плеча молочницы, и заплывшие глаза расширились.

— Ой… А кто это с тобой-то? — Голос горничной дрогнул, взмывая в панический фальцет. — Ты что это, Матвевна, удумала⁈

Она дернулась назад, всем телом наваливаясь на створку, чтобы захлопнуть ее, но было уже слишком поздно.

Молниеносно вскинув руку, я просунул тускло блестящий ствол «Смит-Вессона» прямо в дверную щель. Сталь глухо лязгнула о дерево, блокируя створку. И в ту же секунду в дело вступил Васян.

Он рванул дубовую дверь на себя с такой силой, что петли жалобно взвизгнули, едва не вылетев из косяка. Здоровяк шагнул внутрь, сметая Глашу с дороги, и своей огромной, пудовой ладонью закрыл лицо горничной. Крик ужаса так и остался в ее глотке, превратившись в жалкое, сдавленное мычание. Васян, словно легкую тряпичную куклу, оторвал ее от пола и бесцеремонно втащил в полумрак просторной барской кухни.

Мы скользнули следом, мгновенно заполняя пространство. В нос ударили запахи чужого жилья.

Матвеевна, оказавшись на кухне и увидев Глашу, которую удерживал Васян, не выдержала. Ужас парализовал ее рассудок, и она залилась истеричными слезами.

— Не моя воля, Глашенька! — запричитала молочница, роняя коромысло с бидонами на плиточный пол и капая слезами на грязный передник. — Угрожали да понудили меня! Смертью стращали, ироды! Прости, Глаша, Христа ради прости!..

— Заткнись, — холодно прошипел Упырь.

Он оказался рядом быстрее, чем баба успела завыть в полный голос, и жестко зажал ей рот здоровой рукой, прижав к стене.

Кухня была взята без единого выстрела. Троянский конь сработал безупречно. Теперь впереди нас ждала хозяйская спальня.

— Шмыга, держи ее, — едва слышно шепнул я.

Щуплый паренек тут же кивнул, перехватывая контроль над Матвеевной у Упыря. Он взял всхлипывающую молочницу на мушку, давая понять, что любое неверное движение станет последним. Упырь отпустил женщину, бесшумно выскользнул обратно на лестничную площадку черного хода. Огляделся и тут же закрыл дверь.

Я быстро окинул взглядом кухонные владения марухи Козыря. На широкой кирпичной плите громоздились закопченные кастрюли. В медной мойке и на столе высилась гора грязной посуды: фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы, объедки. Хозяева вчера явно гуляли на широкую ногу, а пьяная прислуга даже не удосужилась прибраться.

Коротко кивнул Коту, и мы вдвоем, сжимая в руках взведенные револьверы, скользнули из кухни в узкий коридор, ведущий в глубь квартиры.

Васян тяжело, но на удивление бесшумно двинулся следом. Своей медвежьей лапой гигант намертво сжимал нижнюю часть лица трясущейся Глафиры, не давая ей даже пискнуть, и волок ее за собой, словно куль с опилками. Горничная слабо сучила ногами, но против мощи Васяна у нее не было ни единого шанса. Он шел замыкающим, прикрывая наши спины.

Коридор вывел нас в просторную гостиную — проходную комнату, отделяющую черную часть квартиры от парадных покоев.

Здесь царил густой, душный полумрак. Тяжелые бархатные портьеры на высоких окнах были плотно задернуты, не пропуская ни луча утреннего света. В нос сразу ударила тошнотворная, густая смесь запахов: приторные, сладкие французские духи, дорогой коньяк и едкий дух выкуренных сигар. Под ногами мягко пружинил толстый ковер, надежно скрадывая наши шаги. Вокруг из тьмы выплывали силуэты вычурной, обитой красным шелком мебели, ломберный столик, уставленный пустыми бутылками, и раскиданные по креслам элементы женского гардероба. Типичное гнездо шальной удачи.

Впереди темнели несколько закрытых дверей.

Я остановился и поднял сжатый кулак, приказывая замереть. Кот мгновенно взял на прицел левую дверь, я — ту, что была прямо по курсу. Васян подтащил бледную, мычащую от животного ужаса Глафиру ко мне.

Взглянул в ее расширенные, налитые кровью и ужасом глаза, и едва слышно, одними губами выдохнул:

— Где?

Горничная затряслась крупной дрожью, отчего ее шаль сползла на пол. Она не могла говорить из-за железной хватки Васяна, но судорожно скосила глаза вправо, а затем мелко, отчаянно закивала в ту же сторону.

Спальня.

Я перевел взгляд на деревянные двери. Пальцы крепче сжали рукоять револьвера.

— Готовься, — одними губами шепнул я Коту.

Сделав глубокий вдох, я с силой, одним резким рывком распахнул тяжелые ореховые створки и шагнул внутрь.

В нос тут же ударил спертый, тяжелый воздух. Это была настоящая, кричащая мещанская роскошь: раскиданные по ковру бархатные пуфы, необъятная кровать с горой кружевных подушек, тумбочка, на которой высилась лампа под вульгарным красным абажуром с бахромой. Повсюду валялась вперемешку сброшенная одежда — шелковые женские сорочки, мужские брюки, тугой корсет. У резной ножки кровати тускло поблескивала пустая бутылка из-под коньяка.

А на самой кровати, разметавшись на смятых простынях, спали двое.

Матерый бандит, державший в страхе половину Лиговки, проснулся в долю секунды. Сработал звериный рефлекс человека, привыкшего ходить по краю и спать вполглаза. Никакого страха, никакой сонной одури или замешательства на его лице не было. Правая рука молниеносно, смазанным движением нырнула под кружевную подушку, туда, где наверняка лежал заряженный ствол.

Но я был готов. Я пришел убивать, а не вести переговоры.

Не тратя драгоценного времени на слова, я нажал на спуск первым.

БАХ!

Грохот револьвера в замкнутом помещении ударил по барабанным перепонкам. Уши мгновенно заложило глухой, пульсирующей ватой.

Огненная вспышка выстрела на долю секунды выхватила из полумрака искаженное дикой злобой лицо Козыря. Я не стал ждать. Большой палец привычно рванул курок на себя, указательный вдавил спуск. Снова и снова. Я всадил в него еще три пули подряд, жестоко вбивая дергающееся тело обратно в матрас.

Комнату мгновенно заволокло сизым, едким облаком порохового дыма. Воздух пропитался запахом жженой серы и железистым духом пролитой крови. Сквозь эту удушливую пелену я сделал короткий шаг вперед, нависая над кроватью, и, глядя прямо в стекленеющие глаза, хладнокровно нажал на спуск в пятый раз. Контрольный выстрел.

Тело Козыря дернулось и окончательно обмякло, превратившись в кусок мертвого мяса.

И только тогда, оглушенный чудовищным грохотом стрельбы, я услышал крик его женщины. Маруха резко села на кровати, в животном ужасе закрыла лицо унизанными перстнями руками и заходилась в пронзительном, невыносимо высоком визге, который резал слух даже сквозь звон в контуженных ушах.

Кот не стал ждать ни секунды. Он скользнул к краю постели, ловко перехватил свой тяжелый «Шамело-Дельвинь» за ствол и с размаху, коротко и зло, ударил женщину массивной рукоятью прямо по голове.

Визг оборвался на самой высокой ноте. Женщина обмякла и безвольным кулем рухнула обратно на залитые кровью простыни, раскинув руки.

Мир, который стремительно сходил с ума.

С лестничной клетки бельэтажа донеслись приглушенные крики и возня. Почтенные соседи, разбуженные канонадой выстрелов, в панике дергали намертво привязанные двери. А снизу, из-под арки парадного, сквозь закрытые окна уже пробивалась истеричная, надрывная трель соловья. Это запертый в своей каморке дворник, поняв, что дело пахнет керосином, дул в свисток, призывая городовых со всей округи.

Таймер пошел на секунды. Надо найти тайник. А та, кто его знает, валяется без сознания.

— Сень! — рыкнул Кот, нервно оглядывая комнату.

Не теряя времени, я рванулся к прикроватному столику, схватил тяжелый, граненый хрустальный графин и, не жалея, щедро плеснул прямо в лицо лежащей без сознания женщины.

Девка захлебнулась, судорожно втянула в себя воздух напополам с едким пороховым дымом и распахнула глаза. Взгляд ее тут же метнулся к простреленной груди Козыря, и она снова открыла рот для визга.

Но я был быстрее. Жестко ухватив ее за растрепанные, мокрые волосы, прижал горячий ствол «Смит-Вессона» прямо к ее помятой подушкой щеке.

— Тихо! — рявкнул я так, что она подавилась криком. — Жить хочешь — говори быстро. Где нычка? Где он прятал золото?

Женщина затряслась как в лихорадке. Остекленевший от животного ужаса взгляд безостановочно бегал от моего скрытого платком лица к дулу револьвера.

— Не… не знаю! Христа ради, не знаю! — зарыдала она, захлебываясь слезами и страхом.

Не веря, я сильнее вдавил ствол в ее щеку.

— Не ври мне, сука! Вы тут вместе жили! Куда он деньги прятал⁈ Ну⁈

— Истинный крест, не знаю! — Она забилась в моих руках, пытаясь отстраниться от обжигающей стали. — Иван Дмитрич… покойничек… он же как зверь был! Никому не верил! Как приносил, так меня взашей на черную лестницу выгонял! Говорил, убьет, если подсмотрю! Я в коридоре мерзла, пока он тут возился! Не губите-е-е!

Не отводя револьвера, я вгляделся в ее расширенные, безумные зрачки.

Козырь был матерым, параноидальным уркой. С какой стати он стал бы доверять тайну воровского общака какой-то девке, которую купил за модные буфы и шляпку?

Я отпустил ее волосы и выпрямился, тяжело дыша. Свисток на улице заливался все отчаяннее. Скоро сюда сбегутся постовые со всего квартала, прибежит околоточный.

В огромной квартире в шесть комнат без малейшего понятия, где искать тайник. Обыскивать эти хоромы, отрывать плинтуса, потрошить мягкую мебель и простукивать каждую стену — на это ушли бы часы. А у нас оставались считаные минуты.

Мозг лихорадочно искал выход. Тут в дверном проеме спальни выросла широкая фигура Васяна.

Гигант втолкнул в комнату перепуганную, растрепанную Глашу. Горничная, спотыкаясь, влетела в спальню и замерла, ошарашенно переводя взгляд с окровавленного тела Козыря на свою хозяйку, которая жалко тряслась под дулом моего револьвера.

В глазах пьющей, забитой прислуги мелькнул страх, но стоило ей посмотреть на размазанные слезы высокомерной марухи, как ужас внезапно сменился жгучей, темной радостью. Пролетарской ненавистью, копившейся месяцами.

— Тута оно, барин! В спальне! — вдруг хрипло, с надрывом выпалила Глаша, ткнув грязным пальцем в сторону любовницы авторитета. — Я вам все покажу! И эта сука тоже знает, где тайник! Врет она все, как дышит!

Маруха злобно, по-змеиному зашипела сквозь слезы, попытавшись дернуться в сторону горничной, но я жестко вдавил ее обратно в матрас.

— Что, змея, зенки-то свои вылупила⁈ — Глашу было уже не остановить, ее прорвало. Она уперла руки в бока, наслаждаясь моментом унижения мучительницы. — Как за волосья меня таскать да жалованья недоплачивать, обсчитывая на каждую копейку, — это пожалуйста! А как шпалер на тебя наставили, так сразу в рев⁈ У-у-у, падла. — И Глаша погрозила ей кулаком.

— Ближе к делу! — рыкнул я, слушая, как надрывается свисток на улице. — Где?

— Я третьего дня полы тутась мыла! — торопливо затараторила Глаша, указывая в угол спальни. — Видела, как стул у стены стоял, а на бархатной обивке след от грязного штиблета остался! В душник он лазил, ирод! Прям туда, стал быть, и спрятал!

Действительно, под самым потолком, в тени лепного карниза, чернела круглая вентиляционная отдушина — душник. Медная решетка прилегала к стене неплотно. Баба в тугом корсете и пышном платье туда при всем желании не залезет и не дотянется, а для рослого бандита встать на стул и сунуть руку в вентиляцию — секундное дело.

— Давай! — скомандовал я.

Коту не нужно было повторять дважды. Одним прыжком он взлетел на бархатный пуф, а с него — на высокий стул. Лезвие ножа блеснуло в полумраке, поддевая медную решетку. Та со скрипом поддалась и выпала прямо Коту в руки. Он сунул руку по локоть в черную пасть вентиляции, нащупал там что-то и, с натугой потянув за прочную бечевку, вытащил на свет увесистый, туго набитый кожаный мешок.

Маруха, увидев, как мешок с воровскими деньгами исчезает в руках Кота, вдруг забыла про страх. Жадность пересилила инстинкт самосохранения. Поняв, что ее безбедная жизнь только что уплыла в вентиляцию, она истошно, глухо замычала, начала извиваться змеей, пытаясь вырваться и вцепиться мне в лицо наманикюренными ногтями.

Стоявший рядом Васян даже не изменился в лице. Он просто шагнул ближе и без затей, коротко и тяжело, опустил свой пудовый кулак ей на затылок.

Удар прозвучал как шлепок сырого мяса о доску. Глаза женщины закатились, и она снова обмякла на окровавленных простынях, на этот раз глубоко и надолго.

— Хабар у нас, Сень! — выдохнул Кот, спрыгивая на пол и развязывая мешок.

Банк взят.

Подскочив к Коту, я спешно пошарил в мешке и, выудив смятую сторублевую ассигнацию, впихнул ее в трясущуюся ладонь опешившей горничной.

— Молчи, Глаша. И беги в свою деревню. Прямо сейчас, — бросил я.

Снизу, с парадной лестницы, уже доносились гулкие, тяжелые удары — это разбуженные пальбой соседи начали выламывать входные двери, в панике пытаясь вырваться наружу. Времени не осталось совсем. Конечно, вряд ли они толпой бросятся на нас, но кто-то сдуру мог заиграться в героя. А мне очень не хотелось стрелять в случайных свидетелей. К тому же у кого-то из жильцов вполне мог быть ствол.

— Пора уходить, — жестко сказал я, направляясь к выходу из спальни. — Живо на черную лестницу!

Мы выскочили из спальни, миновали темную гостиную и влетели на кухню. Шмыга стоял на прежнем месте, держа на мушке побелевшую, ни живую ни мертвую Матвеевну. Молочница забилась в угол между печью и мойкой, трясясь, как осиновый лист.

Я на ходу остановил Кота и вновь полез в мешок, не глядя выхватил пару хрустящих кредиток и сунул их прямо в вырез грязного платья опешившей женщины, к тем деньгам, что уже дал ей в подъезде.

— Слушай сюда, мать, — рубил я слова, впиваясь взглядом в ее перепуганные глаза. — Молчи. Забудешь нас, забудешь все, что видела. Все забыла от страха. Пискнешь легавым хоть слово — они эти деньги у тебя первым делом отберут. А потом еще и виноватой сделают.

Матвеевна охнула, прижимая руки к груди.

— Скажут, что ты наводчицей была! — безжалостно добил я. — Скажут, сама бандитам помогла дверь открыть и впустить. Пойдешь на каторгу гнить, а дети твои по миру пойдут. Усекла⁈

Молочница судорожно сглотнула и закивала так отчаянно, что платок сбился на затылок. Страх каторги и жадность к шальным деньгам — лучший замок на любые губы. Теперь она будет молчать до гробовой доски.

— Уходим! — скомандовал я парням.

Мы выскочили из квартиры на лестничную площадку, но у самого порога я резко, как вкопанный, затормозил, едва не сбив с ног бегущего следом Кота. Адреналин адреналином, но голова должна оставаться холодной.

— Стой! — рявкнул я, перекрывая нарастающий шум. — Ничего не забыли⁈

Кот, сжимающий в руках тяжелый кожаный мешок, затравленно оглянулся. Васян смачно выругался сквозь зубы.

Инструмент! В суматохе мы едва не оставили в коридоре квартиры холщовую сумку с фомкой, молотками и отмычками.

— Забирай, живо! — бросил я гиганту.

Васян метнулся обратно в полумрак прихожей и единым махом подхватил брошенную сумку.

— Бежим, быстро!

Мы ринулись вниз. В подъезде на черной лестнице стоял невообразимый, гулкий шум. Соседские массивные двери буквально содрогались от ударов изнутри — перепуганные выстрелами жильцы дергали медные ручки, колотили кулаками в полированное мореное дерево и истошно перекрикивались друг с другом, не понимая, что за неведомая сила заперла их снаружи.

Мы слаженной стаей вывалились из подъезда на брусчатку Малой Итальянской улицы, намереваясь рвануть в сторону проулка, где нас ждал Спица с телегой.

Но путь был отрезан.

Наперерез нам, тяжело топая сапогами и придерживая левой рукой ножны, уже бежал запыхавшийся городовой. Обычный уличный патрульный, отреагировавший на истеричный свист дворника, а может, его сюда от парадного и отправили, проверить. Лицо его было красным от бега.

Увидев пятерых крепких парней, вывалившихся из богатого дома с замотанными платками лицами и мешками в руках, городовой все мгновенно понял. С громким металлическим лязгом он на ходу выхватил из ножен тяжелую полицейскую шашку, намереваясь то ли рубить нас на месте, то ли преградить путь до подхода подмоги. Огнестрельного оружия в его руках не было — далеко не все патрульные носили револьверы.

Время замедлилось, растягиваясь в тягучую струну.

Убить при исполнении городового — это значит поднять на уши весь уголовный сыск столицы и бросить вызов самой империи. Нам не нужна была кровь этого несчастного духа. Нам нужно было показать зубы и уйти.

Все эти мысли хороводом промелькнули в моей голове, когда я стремительно вскинул свой «Смит-Вессон» и, не целясь, нажал на спуск.

БАХ!

Всадил тяжелую пулю прямо в булыжную мостовую, ровно в дюйме от начищенного сапога будочника.

Осколки свинца и брусчатки брызнули во все стороны. Острое каменное крошево с силой секануло городового по ногам.

Полисмен споткнулся, инстинктивно отшатываясь от фонтана каменных брызг. В его глазах отразился ужас.

— Ложись наземь ничком, идиот! — рявкнул я звериным, не терпящим никаких возражений голосом. Голосом человека, который прямо сейчас решит: жить этому парню в серой шинели или умереть.

Городовой замешкался, шашка в его руке дрогнула и опустилась. Служивый лихорадочно пытался сообразить, что делать дальше, и спустя пару критических секунд наконец принял верное решение: бросил клинок, зазвеневший на камне мостовой, и торопливо опустился лицом вниз.

Вот и умница. А то, здрасьте, пожалуйста, явился с ножом на перестрелку!

Мы промчались мимо городового. До спасительного проулка и телеги оставалось меньше ста шагов.

Десять секунд — и мы влетели в проулок. Там, переминаясь с ноги на ногу у телеги, нас уже ждал бледный Спица. Он с трудом удерживал за узду мерина.

— Внутрь! Живо! — скомандовал я, на ходу срывая с лица платок.

Парни горохом посыпались в кузов, сдирая с себя маскировочные тряпки, чтобы вновь превратиться в обычных, ничем не примечательных оборванцев. Кот рухнул на дно телеги, бережно, как величайшую святыню, прижимая к груди кожаный мешок. Васян швырнул туда же холщовую сумку с инструментом и одним махом взлетел на козлы, оттеснив Спицу. Его пудовые кулаки намертво перехватили вожжи.

— Н-но, милая! Пошла! — рыкнул гигант и с силой хлестнул мерина по крупу.

Телега резко, с дребезгом сорвалась с места. Колеса загромыхали по булыжной мостовой, унося нас в лабиринт утренних петербургских переулков за считаные мгновения до того, как на перекресток Малой Итальянской выскочили первые патрульные.

Мы уходили.

Телега неслась по узким улицам, подпрыгивая на ухабах. Широкая, литая спина Васяна, сидевшего на козлах, была напряжена. Он ожесточенно, но уверенно правил лошадью, уводя нас все дальше.

И тут пацанов накрыло. Жесткий, безжалостный адреналиновый откат, который всегда бьет по нервам.

Я сидел у борта, тяжело дыша и чувствуя, как мелко дрожат пальцы, сжимающие рукоять револьвера в кармане. Перевел взгляд на Кота. Тот сидел прямо на грязном дне телеги и безостановочно, дурацки улыбался в пустоту.

А вот Шмыгу прорвало иначе. Из парня полился словесный понос.

— Братцы… вы видели⁈ — истерично затараторил он на всю улицу, не в силах сдержать распирающие его эмоции. Глаза его лихорадочно блестели.

Молча развернувшись, я коротким, тяжелым ударом кулака дал Шмыге прямо в плечо. Пацан охнул и подавился словами, удивленно уставившись на меня.

— Заткнись, — жестко, сквозь стиснутые зубы процедил я, придвинувшись к его лицу. — Молчать до приюта. Усек? Все усекли⁈

Шмыга судорожно сглотнул и закивал, вжимаясь в борт телеги. Кот тоже стер с лица свою безумную улыбку и напрягся. Мой холодный тон сработал как ведро ледяной воды. Расслабляться было, мягко говоря, рано.

Телега с грохотом выкатилась на широкий перекресток, и Васян резко натянул вожжи, осаживая мерина и заставляя нас повалиться друг на друга.

— Тпр-р-ру! — хрипло гаркнул он.

Прямо навстречу нам, пересекая перекресток, бежал наряд городовых. Четверо рослых усатых мужиков в серых шинелях тяжело топали начищенными сапогами по брусчатке. Они бежали трусцой, придерживая левыми руками ножны с шашками, чтобы те не били по ногам. Лица их были красными, казенно-сосредоточенными.

И у старшего на поясе была кобура.